Антигерой

Это случилось прошлой ночью. Когда мне выдалась возможность задержаться на подработке и расставить несколько книг, привезенных из других городов. Мне никогда не было интересно на этой земле имя человека, заполучившего такое почитание и любовь от публики своими грошовыми работами. Они были слабы, вялы в повествовании. Все сводилось к постоянному описанию опеки над кем-то, о том, как легче пережить боль. Словно Энтони Старк, а именно так звали писателя, принимал непосредственное участие в тех ужасах, что были написаны на светло-желтой бумаге. Он издал от силы три или две книги, во всяком случае, я не смел интересоваться его работами хотя бы потому, что не в восторге от современной прозы. Его фотография на заднике книги была мне чем-то родна. Его глаза казались мне знакомыми, изгиб светло-малиновой губы в легкой улыбке мне представлялся теплым звонком из прошлого, словно больше этот человек не был храбр улыбаться своим же страданиям, покусившиеся на его здравомыслие. В тот поздний вечер, почти находящий на ночь, я остался в лавке совершенно один. Никогда прежде мне не удавалось устроить к себе доверие таким образом, чтобы Бэрил, преисполненной любезностью, оставила мне ключи и сказала: «милый Питер, мне стоит подумать над надбавкой, ты замечательно справляешься со своей работой». Все это складывалось в целый витраж из разноцветных искусных стекол. Женщина поручила мне доделать ее работу за небольшой презент в виде денег, мужчина за витриной встал именно после ее ухода. Во мгле с улицы было невозможно разглядеть в нем известного мне творца слова. На нем было черное шерстяное пальто на серебряных пуговицах, в переднем кармане сложен небольшой буклет, либо же памфлет с улицы. Ах, если бы мне удалось сразу понять, что сэр не ошибся адресом или временем. Он пришел за мной. Не за книгами или карандашами, ему нужен был лишь я. — Магазин уже закрыт, сэр. Но я могу обслужить вас, если что-то приглянется. – Ответил я на его молчаливость. Его голова была выше моей, я чувствовал это своей же спиной. Смотреть на лицо пришедшего мне не хотелось, чего, признаюсь, раньше не испытывал. Он прошествовал от книжных полок ко мне, замер подле, зашуршал перчатками, снятыми с рук. Я обернулся. Со всей всевозможной паранойей, которая живым ростком была во мне, я не смог бы вообразить себе то, что увижу этого человека так близко. На нем была шляпа-котелок, в правой руке он держал резную высокую трость из слоновой кости. Его трость упала на пол, разбив между нами повисшую тишину. Я резко дернулся от него к кладовой, но он нагнал меня в тот же момент, заламывая мои руки за спину. — Нет! Не надо! Нет! Нет! О, сколь мне было страшно тогда рядом с ним. Я, будто бы пойманная сачком редкая бабочка, теперь так рьяно порхающая из стороны в сторону. От его правой руки к левой, вырываясь так самоотверженно и сильно. Что я мог бы сделать ему? Толкнуть в грудь локтем, исцарапать ладони и укусить за пальцы, что были ближе всего к моему рту. Руки Энтони приложили к моему носу едко пахнущую тряпку, моих лет мне хватило, чтобы прознать о хлороформе. О том, зачем обычно его покупают «из-под стола» и что позже делают с жертвами этих монстров, вздумавшие стать вершиной их жизни по одному только щелчку. Казалось бы, нерушимая, незыблемая воля во мне присутствовала лишь до того мгновения, когда мое тело опустили на что-то мягкое и широкое. Я помнил, как закричал от испуга, от страха, пронизывающего меня, словно игла ткань, оставляя после себя видный стежок. Его руки вышили на мне узор полного непонимания, опасения всего, что могло оказаться рядом, будь то еда или вещи. Я знал, что он сидит рядом со мной, знал, что и Старк был не столь глуп, чтобы не заметить, что мой сон уже давно сошел с тела. Он поправлял на мне одеяло, ласково приговаривая: «поспи, маленький». Ему, по всей видимости, становилось легче от лжи самому себе и от мыслей, что мое бренное тело покоилось в этой постели по моей, быть может, воле. Тогда неизбежность тоски на моем сердце и борьбы в душе стали ясны как никогда. Ожидая уединения, вне общества Энтони, мне приходилось неподвижно лежать и стараться подавить в себе желание перевернуться на другой бок и приоткрыть глаза. Когда же я остался один, все, чего так жаждал узреть, стало ближе, чем родной дом. Комната под крышей с чудным интерьером. Белые простыни подо мной увенчаны золотой вышивкой листьев дуба, ночник украшал бежевого оттенка абажур, шторы словно согревали комнату, не давая холоду осени проскользнуть под их подолами. В камине потрескивали давеча брошенные полена, уже почти ставшие огненно-оранжевыми ночными созвездиями в вязком мглистом небе. Я привстал на кровати и обвел взглядом видневшийся каменный балкон, слышал, как тихо эхом отдается в саду звук упавшего кленового листа, уже отжившего свое время. Его запах. Его запах пропитал здесь все: плед, подушки, даже те шторы. Мои руки и я сам стал пахнуть его парфюмом. Отзвуки жасмина переплетались с терпким тоном гвоздики, распаляющий персик становился дополнением к свежей южной розе. Слишком много всего неразгаданного, но, увы, о нем я мог знать только лишь профессию. Я обошел небольшую комнату от стены к шкафу, не решаясь открывать его и разглядывать те наряды, которые, я был уверен, приготовлены специально для меня. Задержался у письменного стола, касаясь оранжерейных георгин, совсем легко тронув их лепестки, чтобы стряхнуть капли ключевой воды. Выйдя на балкон, все мои надежды на побег вмиг раскололись. Внизу, под этим окном был пышный куст шиповника, почти облетевшего, но все еще имеющего на себе шипы. Я отошел назад, прикрыв за собой французское окно. Передо мной простирался бескрайний пейзаж, не дающий мне ни толики покоя. Слишком прекрасные поля, холмы, видневшиеся где-то вдали. Запах осени пленял своим холодом, который, отчего-то, лишь хранил в себе прелесть минувшего лета. Я облокотился об балюстраду, устало прикрыв глаза от пережитого. Мне бы было свойственно биться об дверь и умолять выпустить меня, но это… Это же невозможно. Все, что осталось мне — ждать подходящего момента на решающий рывок. Или хотя бы устроить голодовку, разбить его любимые часы, заявить в полицию… Он пришел. Я почувствовал его и обернулся. Мужчина был в светло-карамельном кардигане и в зауженных брюках, стоя у камина с парой книг в руках. Мне стоило бы метнуться к двери и выбежать наружу, но, не зная хотя бы приблизительного направления к выходу, я не мог устраивать ему сцену побега. Энтони прикрыл дверь и провернул ключ, что позже оказался у него в кармане брюк. Оказавшись рядом с ним, я уперся спиной в угол комнаты, словно дрожащее от страха дитя перед домоправительницей. Он сделал шаг ко мне, уже два, и я не выдержал. Я обогнул его и забрался на кровать и прижался телом к подушкам, жалко тщась замуровать себя в этой мягкой баррикаде. Старк молча сел на край постели и положил передо мной книги его авторства, запоздало подавая голос. — Ты читал что-нибудь из мною написанного? – вопрошал он. Я молчал. — Странно. Я думал, что Мэй рассказывала тебе обо мне. Хотя бы так, за обедом или после променадов. Меня разрывало от любопытства. Я не мог даже подумать о том, что этот негодяй знаком с моей тетей. Хотя бы имел представление о том, о ком говорил. Его вид был столь омрачен сутулостью, что мне показалось, словно его непомерно сильно ранило мое гордое молчание. Но я имел права на то, чтобы не говорить с ним или хотя бы кивать головой. — Ты на домашнем обучении, я правильно помню? Она говорила, что ты старше своих сверстников по уму. Что ж, я верю ей, даже не имея чести слушать твой голос. Уверен, что он прекрасен вне криков. Меня словно окунули в ледяную воду. Он восхищался мной так, будто бы я — неотразимое божество, прельщающее не просто своим видом, а лишь голосом, дыханием, взмахом ресниц. Это выводило из себя, чудилось, что надо мной явно издеваются. — Ты хочешь пообедать? Сейчас уже день. Ты ешь что-то мясное? Или твоя тетя заставляла тебя есть только рыбу? Верю, она невкусная. Однако, ты же совсем юн, тебе нужен фосфор. Я отвернулся от него, вынужденно опустив голову. Тони понурился, но вскоре приосанился и потянулся к моей руке, которую я благополучно отдернул и убрал под плед. Мужчина опустил взгляд, задержав его на одной из картин на стене. Мне же, право, должно быть чертовски наплевать на него, почему же так тяжело отказывать ему в разговорах? — Наверно, не хочешь. Ничего, в другой раз. Ты можешь почитать что-нибудь из моих книг, или с тех полок. – Он показал на небольшой книжный шкаф со стеклянными вставками в дверцах. — Только не бойся, тебе нужно успокоиться. И, думаю, привыкать. Энтони встал со своего места и, пройдя к двери, провернул ключ в скважине. Он застыл у выхода немного, вновь смерив меня печальным взглядом. — Все, что в этом доме — твое. Эти украшения, цветы, одежда. Все будет принадлежать лишь тебе. Питер. Его больше не было в комнате. Лишь в моих мыслях все гремело его словами. Казалось, что тысячи барабанов в голове отбивали лишь его мягкий голос, подталкивающий на повиновение. Невозможно ласковый, приторно сладкий, противный всему моему существу. Весь его образ был выстроен из этого ужаса, затягивающего тебя в его сети. Весь он — сплошное безумие, которое стоит отправить в лечебницу пожизненно. Либо же мне уже было пора отречься от идей спасения. Я упал на матрац, тихо заплакав. Все силы покинули меня, оставив после себя легкое дуновение апатии. Жалость сменилась ненавистью, понимание перечеркнули дымным злобным смехом. — Я так хочу домой. Господи, Господи… Мое лицо ничего не скрывало. Хотелось плакать, сжимать в руках наволочку от подушки и перестать дышать. Запах дыма, чего-то вкусного с кухни. Вся эта красота творила со мной нечто двоякое. Противясь своему наивному доверию, я, вопреки глупейшей нужде в заботе, столкнул с кровати его книги, забрался под одеяло и дал волю эмоциям. Горло сжимали незримые жгуты, исходящие от груди. Хотелось укрыться от дурного сна, проснуться и выйти в светлую прихожую, встречая Мэй с ее старыми знакомыми, привычно натянуто улыбаясь. Мне в то время казалось, что именно это наскучившее мне кино — мое проклятье. О, как я был слеп. Я исцарапал себе руки, сжимал свои волосы и молил самого себя о том, чтобы я никогда больше не сопереживал ему, что бы ни произошло в его жизни. Похититель, последний мерзавец, обманывающий только этой паршивой наигранностью. Есть с его тарелки — удел слабохарактерного щегла. Мне не было страшно морить себя голодом, не было непривычно молчать днями напролет, но молчать с самим собой я, увы, не мог. Он так и не появился в моей комнате спустя час, другой. Он дал мне время, чтобы я привык ко всему этому кошмару, но мог ли я позволить себе подобное? Разве мужчина в его-то возрасте даст себе добро на похищение чужого подростка ради забавы? Еще с такой надеждой смотря на жертву, чтобы я… Полюбил его.