Антигерой

Я просыпался от часа к другому. Под блеклый свет ночных фонарей с той узкой дороги. Полуночный звон часов с боем не давал мне покоя. Для чего же тебе этот громкий звук майского грома? Непременно выпадет снег. Укроет меня, твои плечи осыпанными станут манной крупой. На них бы чудесно смотрелись мои руки, мягко разглаживающие складки отутюженного пиджака. Солнце осветит твои морщины, светло-карие глаза приобретут свой неповторимый оттенок кальвадоса. Я прорезал тишину своим дыханием. Всмотрелся в тучи за окном, следил за взмахом крыла аиста, взлетевшего с крыши. Зашуршала опавшая листва в усохших пионовых кустах. Нежный цвет их мне больше не узреть, а так хотелось снова окунуться лицом в их крупные бутоны. Если бы я не был пленником этого человека, право, остался бы здесь навечно и упокоил свою душу. Довел бы себя до тоски, свойственной в таких местах. Наливал бы себе чай с мятой, согревал бы холодные пальцы об теплый фарфор. Слушал бы чей-то голос, доносившийся из этого милого сердцу сада. Он ухожен, хоть и стоит нагой передо мной. Однако осень, как же иначе. Я не находил себе места в комнате, — все бродил, согревался телом у потухшего камина и дышал им. Домом или самим Энтони. Пытался справиться с борьбой внутри меня. Его печальные глаза заставляли меня усомниться в злых намереньях, лишь то, что он болен, приводило меня в тревогу. Его мотивы похищения были мне неизвестны, но дойти до них можно было, только тронув с ним легкую ненавязчивую беседу. И словно не было меня рядом с ним никогда, но так ведь захотелось мне с его мужскою глубиной столкнуться. Я начитался его книг, утешая себя после каждого абзаца. Вся жизнь моя — короткое написанное чтиво из двора-колодца. В котором холодно и сыро, в котором нету никого, лишь я, тот самый верный и отважный герой. Одаренный я твоей милостью, уповая на свободу, мне приходилось подолгу смотреть на закатное солнце и молиться, слушая, как внизу ходишь ты и наливаешь в миску что-то для меня. То был суп. Обыкновенный, куриный, с клецками на дне. По запаху напоминал мне тетин. И вкус был тот же, и белых хлеб на белой тарелке такой же, как дома. Ты оставлял мне еду, пока я не видел. Либо я был на балконе, или лежал в постели. Ты не хотел говорить со мной с того отданного тобой молчания. Но твоя душа просилась к моей душе, оттого ты, Тони, часто оставался за моей спиной, не зная, что и сказать, как начать. Так и уходил. Мне же стоило отплюнуться от твоих подачек, повести себя подобающе и потребовать отпустить на волю. Но каков толк, если я получу отказ? Или брань? Каков ты, если не добр, а зол, весь охвачен гневом? Мы провели в таком распорядке целый день. И на следующее утро Энтони вернулся ко мне с подносом. На нем была овсянка с вареньем из черной смородины, стакан молока и что-то сладкое, похожее на леденцы, посыпанные сахарной пудрой. Я опешил. Не стал есть и взглянул на него. Пламенным взором ты одарил меня в ту же минуту, оставляя после молчания свой тихий вздох. Недвижен, затих, замерз. Прирос ногами к земле и молчишь, словно забыв пару строк. Что ты хотел мне сказать? Отчего глядишь так упрямо вперед и надрывно дышишь? Боль ли в груди или память всколыхала огнем золотым? Ты смотришь в мои глаза, губами лишь что-то шепчешь и делаешь шаг вперед. Я же, ты знал, милый Тони, упрусь спиной к стене, знакомо тебе поджав ноги. Я страшусь тебя, я не скрою. А ты будто не увидишь моей дрожи. На нем была клетчатая рубашка, в волосах запуталась принесенная с окон тростинка, которую хотелось вычесать пальцами. У рук твоих был каменный браслет. На тонкой леске нанизаны подлинные драгоценности: гранат чередуется с бирюзой. Он снял с себя украшение и потянулся к моей ладони, намереваясь взять ее, но я отпрянул, всем своим видом показав, что я дик рядом с ним и другим, увы, быть не желаю. — Прошу тебя. – Я всмотрелся в его теплый свет лица, признавая мужчину как нечто забытое, но когда-то давно выращенное совсем близко. Старк вновь направился ко мне и мягко взял мою руку, накидывая на нее браслет. После он, покосившись на меня с заметной опаской, наклонился к выступающим костяшкам пальцев и поцеловал их, припав лбом к запястью. И мне было трудно отказать ему в подобной близости, но мне пришлось повести себя так жестоко. Я убрал от него руку с такой резкостью, что он не сразу осознал, как мне захотелось с ним поступить. Он потянется ко мне, и вновь я вжмусь в те доски, я прикрою глаза, зажмурю их, боясь его руки. Он приласкает мою кожу лишь касаньем, и волосы мои овсяные поправит у макушки. Энтони, завороженный моим ликом, еще немного погодя, оставит мое тело без прикосновений, хмуро опустив свою голову еще ниже. О, как он страдал, я видел это, я клянусь. Клянусь, ему бы стоило быть строже, ударить меня за мороз к нему, но нет. Видать, не в его нраве наказывать меня за проступки. — У тебя бабушкины руки. А глаза точно мамины. Я сохранил в своей памяти то, как он дарил мне вечную темноту. Как разжигал в камине еловые дрова, изредка резко трещащие смолой. Становилось теплее, когда он приходил, когда же покидал — меня знобило. Сейчас он смотрел на меня: ровно, любовно, очарованно. Я не знал, что и сказать на такое проявление чувств. Что-то внутри неприятно шуршало, над ухом шумела детская погремушка. Словно пшено в деревянной скорлупе, а твое сердце — то самое пшено. Золотое, сухое, но утопи в горячей любви — смягчает. Мне подумалось, что он был не из последних мерзавцев, вознамерившихся заполучить лишь тело похищенного, а не его душу. Энтони же был отнюдь не в погоне за моей доступностью. Он лишь хотел ощущать мое теплое дыхание рядом со своим ухом, слышать, как бьется мое сердце с его в унисон. О, как наивно. Наивно и глупо верить такому человека, как он, не прознав про него сокрытое. Я отогнул от себя одеяло и присел на свои колени, поправив на плечах косо сидящую шаль, связанную чьим-то железным крючком. От нее веяло женским запахом, что-то медовое, сладкое, как его голос. Такое же вкусное. Энтони следил за тем, как я неторопливо пересаживаюсь и с опаской смотрю в его глаза, словно выжидая, когда же он бросится, когда укусит. Мне захотелось посмотреть на хмурое небо с балкона, захотелось распахнуть окна и упасть вниз, разбившись, как старая кукла. Бездыханно лежать и не чувствовать ничего рядом с этим человеком. Ведь, чем дольше я с ним, тем больше хочу начать говорить. И сейчас я нарушил свое обещание, когда же его губы незаметно приобрели ухмылку. Такую легкую, чистую. — Я укололся об вашу любовь. – Сказал я, вызвав у Энтони минутное отторжение услышанного. Мой голос заставил его ожить столь заметно, что прошлого Старка я больше не мог даже и вспомнить. Он тщился не показывать своей радости, скрывать тот восторг, ведь я заговорил с ним. После целого дня гордого молчания. Наверно, это очень приятно, когда с тобой говорит желанный человек. — Не уснешь навечно? – слишком холодно спрашивает он, рассматривая на моей руке украшение. — Скорее больше никогда не засну. – Огрызаюсь я, ощутив все недовольство моим поведением. — Вы, верно, живете здесь один? — Теперь нет. Теперь со мной живешь ты. Я вздрогнул. Он говорил это с такой серьезностью, так верил в правильность всего происходящего между нами. Старк любовался мною, ждал, что я смогу поговорить с ним еще и еще, лишь бы не молчал, как раньше. — И долго ли я буду с вами жить? Знаете, иногда существо не может жить на цепи в будке, я же не собака, понимаете меня? Он вздохнул и поправил мою шаль у горловины. Я поздно оправился от дымки в голове, дернувшись от него к кроватным подушкам. — Ты выйдешь отсюда, когда докажешь, что доверяешь мне. У тебя вся жизнь на то, чтобы принять меня, как неизбежное. «Неизбежное» — рассыпалось ломаным стеклом у меня в голове. Все надежды вмиг потрескались и одним мгновением стремительно упали вниз. В грот, в какую-то безмерную яму, из которой не было выхода. Я осмелился угрожать, я не мог принять этого факта, ведь мой разум еще был тверд, его не сломили настолько, чтобы мне было легко отказаться от прошлого. Я закричал, сдернул с себя камни, швырнув их на пол. Старк потянулся, чтобы поднять несколько испорченное творение, по всей видимости, хорошего и умелого мастера, как я столкнул с тумбы поднос с едой, начав браниться на свою жизнь. Ха, мне не было страшно. Ничуть, ведь мое нутро твердило раз за разом: сделай больно, навреди, доведи до гнева. Но Тони был спокоен. Его будто даже не удивило то, как я непростительно грубо обошелся с его вещами, как невоспитанно отвернулся от содеянного и замолчал, сжимая пальцами мягкое одеяло. — По-твоему, истерика и разбитая посуда изменят твою судьбу? — Не вы моя судьба. Если вам почудилось, что между нами есть та нить, о которой воспевают поэты, то это большая ошибка. Старк постоял рядом со мной, склонившись над осколками миски с кашей, безмолвно перебирая их между пальцами. — Не почудилось, Питер. Он встал с края кровати, прошествовав к двери, привычно замерев возле нее на какое-то время. Старк оглядел разлитое по полу молоко, улыбнулся чему-то в мыслях и продолжил. — Останешься сегодня без обеда и ужина. А это… – его ладонь указала на тот погром, который сам же я и устроил, — соберешь и доешь. Ведь собаки едят с пола. Только я собирался выказать недовольство, изложить всю свою нетерпеливую манеру драться за свое достоинство, как он захлопнул дверь, провернув в ней тот злосчастный ключ. Что мне стоило бы ему сказать? Как я зол? Как он ранил меня своей надменностью и хладнокровием? Он внушал страх, сжимал мое горло незримой рукою и жаждал, когда я вновь впущу иглы своего характера в надежде на победу. Дождь за окном не давал мне покоя, он неустанно стучал по балкону, сбивая с ветвей осины последние задержавшиеся листья. В этом году рано опадали кроны высившихся над домами вековых дубов. В этом веке слишком много лжи и предрассудков. Мне желалось сотворить с собой что-то непоправимое, но блеклый свет, словно лунный, сверкающий, стал мне целью. О, как я тянулся к финалу, как надумывал выход, искал в глазах строгого мужчины проталины, кто же прошел по его душе так безжалостно и глубоко. Он не таял, не жил, а доживал, смотря на меня из сада, легко закуривая сигару, сидя на шезлонге в такой холод. Ты, чудовище, скрывающее в своем шкафу тела разбитых надежд, ты, существо, отважившееся похитить меня в ту ночь. Отчего же молчишь и требуешь покорности, почему презираешь мой стан, смеешься над потугами вырваться из сетей? Я доел. Все, что швырнул на пол от ужаса. Связал заново твои бусы, надел их на руку. А ты все не рад, все хмур, как ноябрьская туча над полем. Сидишь в углу комнаты, читаешь мне что-то, пока я пытаюсь уснуть и страшусь, что как только прикрою глаза, ты возьмешь меня. Без слов, грубо и честно, ты разденешь меня и расколешь, как грецкий орех. Съешь все, что покоилось внутри, но не станешь сытым. Найдешь новый орех, заменишь меня другим. И ты замечаешь, что я грущу с тобой. Что плачу без слез, что молчу говоря. А ты снова поменяешь пластинку на граммофоне. И я вновь отвернусь к стене, накрывшись пледом. Ах, тебе не до моего сердца, куда тебе, мужчина лет пятидесяти, застуканный со своей воображаемой девицей в том саду. Ты говоришь с кем-то и гладишь свои колени, словно она сидит на них и целует твои губы. Так ты нашел себе замену тотчас, как узрел мои глаза? Так я замена той, которой уже нет давно. Что прикажешь думать? Добрее мне быть с тобой или откреститься от твоих любовных слов? Неужели мы не смогли бы стать теми, кем создал нас Бог? В обители Божьей тебя бы охватила боль в груди. Грешишь своей привязанностью, извиняешься перед умершей, что не смирился и живешь только ей. А я тебе на что? А ты все куришь в саду, в моей комнате, следя за тонким звучанием минутной стрелки. Она без устали идет, оборачивая другие иглы времени, насмешливо тикая. Как бы хотел я стать ею, такой беззаботной, беспечной девчонкой. Но почему-то уже не могу. И свет не мил, и лампы тусклее, чем неделю назад. Твой голос будоражит внутри меня теперь не злость, скорее горечь, тоску возводят твои слова о том, как прекрасен лес в это время. Стоишь, думаешь, как же предложить мне шанс на променад. Но, Тони, я верен самому себе, и ждать твоей услуги не намерен. Убегу, опять тебя оцарапаю и покусаю, но неумолимо поверну назад. К дому, к Мэй. — Покажи мне поля. – Сказал я, уверенно подняв голову. Он хохотнул, положив еще одно бревнышко в камин. Я уж было подумал, что скривится, не даст добро на мое рвение, но ошибся. — Доешь суп, потом покажу тебе ее клумбы. — Ее? — Ах, да, мои. Мои цветы. Так все-таки ее.