Антигерой

Я вспомню, как старательно полоскал рот водой с мылом в ванной комнате, как устало сполоснул лицо и рухнул к ногам Тони, только коснись он меня обеспокоенным взглядом. Энтони поднял меня и отнес в постель, перед этим переодев. Мне почти не удалось прочувствовать его робких движений мягких и нежных рук, когда с моих плеч аккуратно стянули лямки белоснежной маечки и потянули вверх. Бережное обращение, словно я был создан из самого настоящего хрусталя. Только тронь, и я распадусь в твоих воспеваниях о любви мелкой крошкой у влажной земли. Сотканный из небесного фибра, позаимствованного из перистых облаков. Мне это преддверие зимы принесло грезы, сны, которые теперь и терзают, и приголубливают час за часом. Тишина и запах догорающих дров в камине, я еле различаю огонек свечи на кофейном столике. Рядом книги, недочитанная тобой проза какого-то писателя. Мое тело согревается под одеялом из утиного пуха, греется под твоими руками, что покоятся сверху, вне меня. Не ложишься рядом, только следишь, чтобы я не свалился во сне с постели, не причинил сам себе боли, схожей с той, что уже стала мне роднее биения сердца. Сны. Было отчего-то слишком душно, я ворочался и путался в ногах в простыни, не ощущая тепла и вовсе. Все превращалось в заморозки; первые, самые крепкие и беспощадные. … — Ты уверен, что лед прочный? – я стоял посреди замерзшего озера в шубке и варежках. Ты шел впереди, махнув мне рукой. — Будь уверен, я никуда не денусь. Я бы не повел тебя через это место, будь оно не до конца затвердевшее. — Тони. Пожалуйста, мы можем вернуться домой? – Старк шагнул вперед, игнорируя слышный мне треск. — Тони, пожалуйста! Я не успел обхватить твое запястье, не смог вовремя подтолкнуть ко мне. Вокруг был подтопленный в остывшей воде лед, ты с громким звуком ушел под гладь и тщился ухватиться за полукруг льдины, но та лишь осыпалась в твоих руках. Как только я неуверенно сделал шаг вперед, при этом шепча себе разные слова, подобные тем, что ты говорил мне повторять в случае жутчайшего страха, ты покачал головой и крикнул. — Стой на месте. Не двигайся, ты не вытащишь меня. — Нет, так не может быть, должен быть способ… Я… — Иди назад. Без меня, так надо. — Мы, м-мы же, ты не можешь запретить мне… Небольшие трещины пошли по льду под моими ногами, он грубо приказал, чтобы я слушался его, но я не мог. Все проминалось под подошвой зимних сапог. Все заканчивается так скоро, безоговорочно забирая самое дорогое. Одежда не сможет скрыть мою скорбь, улыбка больше никогда не осветит мое лицо, ведь так написано в моей судьбе. — Хватит! Зачем, сколько тебе нужно боли? Ты даешь мне выбор, так я сделал его уже давно! ... Я проснулся, как только сон прервался на какой-то леденящей кровь сцене моей кончины подо льдом. Рядом с ним. А ты был рядом. Все это время ты крепко держал меня в своих объятиях, слушая запах свежего летнего клевера с моих прядей волос. Тони. Только ты. — Тони? – ты насторожился, притягивая меня ближе. В спальне задернуты шторы, из-под тяжелой ткани расползлись блеклые светящиеся нити солнца. Уже утро. — Малыш, я здесь. Тебе нужно подняться? – мне удалось скрытно улыбнуться в его изгиб шеи, нежно поцеловав уголок скулы. — Поцелуй меня. Ничего больше, только поцелуй. И я никогда не покину тебя. Он приподнял мое лицо за подбородок и чувственно прильнул к полуоткрытым губам, пробуя знакомый вкус. Я обвил его руками у головы и вплел пальцы в темные волосы, перебирая их и оттягивая, когда Энтони становился напористее и увереннее в ласках. Энтони смягчил свою грубость неисчерпаемой любовью, что источало мое сердце. Он приглаживал своей ладонью редкую завившуюся, словно виноградная лоза, прядку, заводя ее за маленькое ухо. Только сейчас я посмотрел то ночное облачение, которое он набросил на меня перед, хоть и мрачным, но сном. Короткие хлопковые шорты, что были далеко выше колен, ночная рубашка с ручной вышивкой садовых фиалок. Мое здесь постоянство уже стало той нормой, которую Старк так жаждал в одно время заполучить. Я вспоминаю, как он отчаянно требовал лишь своим присутствием моего тепла, моего голоса и участия во всей жизни. Энтони. Как много теперь значит для меня это имя. Как грозно оно звучало когда-то для меня. Как скоро мы стали любовниками, как мало нужно для того, чтобы возлюбить чужого человека за месяц. Кажется вопиющим недоразумением, но оно воплотило в себя всю мою душу, все его добрые слова. То почитание, трепет и чувство ответственности. Когда мне, быть может, хотелось статься тем, кто сможет самостоятельно себя кормить, платить налоги и покупать одежду, я еще совершенно не знал, что стоит за одним моим неловким днем в книжном магазине. А за ним пахло осенью, соснами и шорохом сухой травы у дома. Ты словно приструнил сорвавшегося с цепи волчонка. Дал ему кличку, научил правильно есть и пить, доказал, что жизнь вне дикой природы, а для меня общества, может стать привычной уже через короткий срок. Постукивание сердец в тишине утреннего безмолвия. Редко пролетит лесная птица и сядет на крышу дома, гремя своими лапами по наросшему мху. А ты все целуешь меня непрестанно, сжимаешь мою талию в ладонях и слушаешь, как пахнет твой нареченный. Тебе все мало меня, ты соскучился. Не утомлен, скорее требователен и тревожен. Ведь вчера произошло незабываемое, очень горькое, что теперь налито до краев во флакон с ядом. Чувство омерзения, презрения. Оно теперь во мне, но ты искоренишь этот осадок, только целуй. Только меня, Тони. Скажи, что будешь мне верен. Прошу... только мне. — Тони. – Прошепчу я тебе на ухо, прижав губы к легкой щетине. — Если бы тебя не было там. Если бы ты потерял меня, то как бы нашел? — Каждый Божий день был рядом. Мое упущение непростительно. Хотя я был обязан, раз клялся защищать тебя. — Ты защитил. Ты не виноват, Тони. Никто в этом не виноват. — Ты никогда так поздно не выходил на улицу, что на тебя нашло? Скажем, мой патруль проходил от десяти утра и до девяти вечера, но только вчера я задержался из-за телефонных разговоров с Мэй. Это она тебя выставила? — За мукой. Но, но случившееся никак не могло быть ей известно. Это случайность… — Теперь она будет ходить за мукой самостоятельно. Я только собирался задать вопрос по поводу такого вывода, как ты поцеловал меня вновь. После произошедшего мне столь необходимо было оставаться под твоей рукой и отдавать себя. Стать полноправно только твоим и больше никогда не покидать. Тони, ты знал наперед, что я хочу свободы, но показав мне ее с иной стороны, я стал ее опасаться. И жить в доме, что стоял так далеко от города, мне было милее прогулок по паркам и скверам в Лондоне. Очаровал ты меня теперь навсегда, был доволен и рад, был тем, каким я мечтал тебя узреть. Мне незнакомо чувство ненастоящего бегства от уготованной главы. Ты дал зарок, что навсегда будешь моим, я старался не верить, отмахивался порой от важности слов твоих и думал, что лишь за моим телом твоя любовь стремится, не за внутренним строем души. Я был глуп. Естественность, мягкая поступь и легкий стан, с тобой я стал другим и возжелал таким же и остаться. Одиноким и одновременно преисполненным счастливым общением с тобой. Любишь меня? Твои глаза говорят об этом, твердят каждую минуту о том, как мы смогли бы воспитывать усыновленных детей и жить отдаленно, под стать аистам, что собирают свое любовное ложе по веточке. Одна, вторая, а затем появляется их колыбель. За ними в этой колыбели останутся дети, затем же их внуки. И ты этого так хочешь, думаешь об этом и предаешься ласкам столько, сколько нам обоим угодно. Моя любовь. Разбитая вдребезги, возвращенная до единой крупицы в созвездие, собранное той прошедшей осенью. Мой Тони. Безграничная сладость твоего запаха, губ, словно сахарные. Только я могу их целовать, ведь так? — Неказистый, низкорослый юнец. Умеющий только играть на пианино, готовить чесночный хлеб и целовать твои губы. — Этого достаточно для моего счастья. Ты научился любить меня, остальное уже не так важно. Просто останься со мной. Дальше я сделаю все за тебя. Ты говорил это тихо, словно боясь, что кто-то смог бы услышать твое откровение. Столь редкое, драгоценное. Я запоздало целую тебя в кончик носа, затем в уголок губ и точно в них, отдав все тепло, признавшись в чувствах и сокрушении души. Мой, мой, мой. Прости, что покинул. Прости меня, я не мог иначе. Хотел узнать, правильно ли делаешь ты, стоит ли оставаться нам с тобой вдвоем до самого последнего дня. Это ранило мое сердце, напомнили мне твои слова о том, что я все еще принадлежу лишь тебе. Я уверен, что это примут все родственники, которые только есть в нашем круге. Даже тетя Мэй, даже она. — Она разрешит мне приехать за вещами? – неловко спросил я, проводя кончиками пальцев по твоему плечу. Как же ты красив, как не испортили тебя годы. Да, ты имеешь серебристые пряди, да, слегка немолода уже кожа, но мне было не до того еще с самого начала. Ты прекрасен. Внутри и снаружи, моего мнения не изменить, ты знаешь это. — Твои вещи уже в комнате напротив. — Т-ты? Ты, а как же… — Она дала мне разрешение. Не думай, что я бы оставил тебя в том районе после случившегося. Ты сможешь навещать свою тетю когда только захочешь, но только со мной. Хорошо? Ты согласен? Я воззрился на него с гранью обескураженности. Ты так изменил себя ради нашего будущего. Вероятно, после этой отваги я смогу верить тебе полноценно. И я уже верю тебе, Тони. — Согласен. На все, только будь со мной. Ты привычно улыбнулся на слова и прижался ко мне телом, чтобы я знакомо ответил кротким взглядом полного счастья и покоя. Тони. Ты получил свое и готов стеречь меня как никто другой. — Разве я могу позволить себе забыть эти слова, миссис Старк? И на том все мое существо пронзил детский смех. Он был слиянием торжества и полной гармонии с близким человеком? В его лице отражены все краски счастья, любовной красоты его глаза теперь были наполнены. Энтони Старк был тем, кто доказал мне обратное. Объяснил, что воспитание приводит к результатам. И я воспитан им, и я твержу, что не болезненно быть привороженным, трагичнее всего любить не взаимно. Но ты, Энтони Старк, настроен решительнее меня. И я верю тебя. Верю в то, что все «антигерои» однажды становятся победителями своих поэм и пьес. Рано или поздно их деяния станут теми, что понесут за собой не разрушения, а исцеление. И я теперь в его руках, и все теперь в наших руках. Дополнение. Спустя шесть лет. — Габи, овсянку кто доедать будет? Немедленно вернись, мамочка тобой недовольна! Девочка с каштановыми волосами соскочила с деревянного стула и побежала к подъезжающей машине. Из серебристого авто вышел мужчина с небольшой куклой с фарфоровой головой, ручками и ножками. Тело было создано из небольшого мешочка, в котором находился лавандовый сбор и другие травы. Именно такую игрушку заказывал для дочери Питер, но он не думал, что Энтони сможет раздобыть в городе такой экземпляр так скоро. Легкое белое платье ниже колен развевалось на Габриэлле столь завораживающе, что Старк, с минуту погодя, все же отошел от раздумий. Все же быстро растет их милая Габи. Паркер вышел на веранду, рассматривая, как его муж подхватывает маленькую девочку на руки и дают куклу, позже целуя в лоб. — Папочка приехал! Мамочка скучала по тебе. — Да? Она говорила с тобой обо мне? – Энтони не решался идти к Питеру сиюминутно, ему было до того интересно узнать, о чем его мальчик беседует с его девочкой пока именно главы семейства нет дома. — Она сказала, что ты самый лучший папочка на свете! — Ох, что на нее нашло сегодня? Обычно я получаю такие слова только по праздникам. Он подошел к Питеру с Габи на руках и поцеловал его в губы, вынужденно отстраняясь, ведь на улице вновь было несколько прохладно. Закрыв веранду, Энтони опустил дочь и подал к ее рукам куклу, с которой та мигом побежала через весь дом к кукольному домику в гостиной. — Ты устал? – спросил Тони, прижимая Питера к себе. — Она не хочет есть овсянку. — Габи, отберу игрушки, сейчас же доешь кашу, мамочка расстроена! Девочка слегка понурившись подошла к тарелке с завтраком и забрала ее с собой к игрушкам, попутно доедая невкусную, по ее мнению, еду. — Она тебя боится? — Скорее боится за новую куклу. Сегодня ей уже четыре года, но ее ветреность никуда не делась. Паркер забывает, когда Габи вышла на улицу за своим плюшевым щенком, и как в ту же секунду его мягко, но и одновременно настойчиво прижимают к стене за нужным Энтони знаком внимания. Питер кладет свою ладонь мужчине на щеку, нежно проводя ею книзу, чуть задержавшись у воротничка жемчужно-белой рубашки с серебряными пуговицами. Он целует его так любовно, чувственно и трепетно, что почти не замечает, когда Энтони распускает свои руки и пытается расстегнуть крохотную молнию на клетчатых брюках мальчика. Все внутри тепло покалывает в районе грудной клетки, горячие потоки родного удовольствия преодолевают страх и Питер расслабляется рядом с ним, позволяя мужчине поставить колено между его ног и чуть опустить белье под одеждой. Паркер шумно выдыхает тому на ухо, самовольно откинув голову назад. — Мамочке нехорошо? Старк моментально оставляет Питера без ласк, вызвав у последнего стон разочарования. — У мамочки заболела голова из-за того, что кто-то не ест ее ну очень вкусную кашу. Впредь будь послушнее. Мамочке нужно прилечь, чтобы успокоиться, понимаешь, маленькая? — Да, извини меня, мамочка, я больше так не буду! Девочка обнимает Питера за левую ногу и быстро выходит из комнаты, разговаривая с плюшевой собачкой. — Ей и вправду стоит купить настоящую собаку. — Тогда у нас точно не будет времени на что-то такое, – Энтони проводит ладонью по изящной шее юноши, вслушиваясь в тон легкого травяного мыла. — Папочка, пожалуйста. – Отчаянно просит Питер, обращаясь к Энтони так низко и пошло. Старк устало качает головой и подхватывает юношу на руки, вызвав у того восторженный вздох. — Пошли в спальню, после поговорим о собаке. Кружевная блуза расстегнута, хризолиты на тонкой леске оставлены на простыне и только подавленные одеялом стоны останутся слышны на первом этаже дома. Питеру кажется, что его судьба сложилась как нельзя лучше. Увы, но не все родственники приняли их так, как стоило бы. Кроме Мэй. Она стала настоящей няней по выходным для маленькой Габи, чтобы молодая пара смогла изредка выезжать в город и проводить время в небольших кафе за чашкой чая с бергамотом. Питер стал настоящей Петрой для Энтони Старка, он стал подлинной мамой и больше никогда не противился наказам его мужчины. Ведь чувство нужности и безопасности для мальчика было всем, как и ощущение ответственности за малышку Габриэль. Солнце было высоко над ними, солнце освещало все присущие людям изъяны. Но, самое главное, это далекое Божество ослепило ненависть Питера к неволе. Заключение дома было не тем, каким он себе представлял раньше. Теперь его дом — дом Мистера Старка, где растет их общая дочь уже целых четыре года. И, быть может, осознание приоритетов в жизни приходит с возрастом. Но любовь… право, заставить любить кого-то невозможно. И, выходя из этого, мы можем утверждать, что уже с первой их встречи, пара ощутила ту родственную связь, которую так тщатся найти и сохранить люди. То единство, которое пройдет с ними до конца дней.