Антигерой

Я целыми днями лежал под твоим пальто и рыдал тишиной глубочайшей чащи, где есть только скрипы деревьев и шорохи скользящих по траве змей. Я так хочу, чтобы меня укусила та любовь с длинным хвостом. Замечтался, когда простыл на твоем холодном ветру отчуждения. Кости болят, тело ломит и тряпки на плечах лишь морозят кожу. Заболел-таки. Но я продолжал изредка вальсировать по комнате в одиночестве, думая, как же ты мог не опробовать со мной этот танец, что рассказал бы мне о многом. Словно обокрали мое сердце, в нем теперь нет покоя, лишь тишь. Пребудет с тобой в одночасье рассвет. Тот заветный, что мое лицо осыпал крошками веснушек, складочки у уголков глаз останутся в твоих зеркалах настенных лишь отражением. Сон ухудшился, кашель завладел моим нутром, начался период слабости и апатии. Не я понес сильнейший удар от горя, а ты отдал мне свою беду и запах огорчения. Испытуя мрак, нагнанные временем обиды, мое сердце уже не имело воли откликаться на грезы о тебе. Как только выходило то злополучное солнце из-за осеннего мха туч, я зашторивал окно и выключал везде свет, ставя перед собой бархатцы. Я говорил с ними, ласково поглаживая бутоны. — Вы мои любимые. Какие его руки были в тот момент, когда он вас отдавал? Теплые или холодные? — Питер, ты не ел с несколько дней, пора бы… Мэй взошла на деревянные полы с порога, замечая, как ее племянник лежит на непокрытом простынкой матраце, на мне лежит то широкое пальто, а сам страдалец неустанно плачет и скорбит. Я тот, кто вызвал у нее приступ жалости. — Питер, это же его пальто. Я не ошибаюсь? — Ошибаешься. Огрызнулся я, перевернувшись на другой бок к стене. — Прошу, оставь меня. Пожалуйста, я не хочу тебя ранить. Никогда не хотел. Ни его, ни тебя. Женщина удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. Я знал, что она как никто другой понимает меня. Но сил и терпения для бесед у меня больше не осталось. Встречав ее призывы к жизни отрешенным отказом, углубляясь в переживания и осмысление минувшего месяца рядом с дорогим мне человеком, мое тело не поддавалось упрекам со стороны. Родственники, коих не столь много, вваливались ко мне в будку, а именно так я прозвал место спанья, и начинали браниться на то, как я подло поступил со своей премилой тетушкой. Отрекся от учебы и стал пребывать в полном бездействии, обижаю ее хладным взором или тоном. Все это — выдумка людей, которые даже не подозревали всю ту горечь, что стала неумолимым потоком яда окроплять мою душу. По маленькой капельке, старинные часы пробивают полночь, и я выхожу из комнаты. Никого. Налив в стакан одной только крепкой заварки, я опрокидываю ее в себя и сажусь на подоконник, чтобы смотреть на мелькающие вдали огни городка. Тикают все те же часы, капает дождь. Наверное, все это — часть моего пути. И ждать машины твоей у ворот арки было немыслимо бесполезно. Бестолковый мальчишка, чьи руки оледенели и стали холодным гранитом. Бездушная куколка на чьей-то полке. Упади — расколется на сотни осколков. Ладонь невольно коснулась белой деревянной ручки от окошка. Скрип разнесся по кухне, ветер раздувал занавески и опрокинул вазу с засушенной душицей и поникшей пшеницей. Перекинув ногу через раму, я посмотрел вниз. Два этажа из пяти. Свесил и вторую ногу. Все те же два этажа подо мной и мелкий снежок у замерших луж. Не отпускал его пальто, слушал отзвук парфюма и почти что выветрившегося пота. Родной. Так я его стал называть в своих мыслях. Все началось тобой, кончится нами. Холод не пробирался под одежду, я был согрет мнимыми руками Энтони. Слезы проступили и осквернили мое замершее в печали лицо. Оно никогда не выдавало моих чувств, никогда, но сейчас я спрятал его в ладонях, громко зарыдав. Казалось, что я наконец надломлен, все всколыхнуло огнем и моментально погасло. Однажды это должно было произойти, хотел я этого или нет, но душа просилась короткими шарканьями когтей по моей грудной клетке на волю. Дыхание коротко перехватило, пальцы мои вплелись в кудрявые карамельные волосы, отдающие запахом минувшего счастья. Ничтожество! Всем бы стало намного проще и легче жить, если бы я сейчас сорвался вниз. Но я не мог, ведь мягкотелый, горстка чувств и толика стойкости. Вот он — я, обнаженный перед Богом. В глуши рожденный, в поле использованный каким-то человеком, который только и может, что молчать и творить зло для моего сознания. Кто-то схватил меня столь резко за плечи, оттащил от окна и прижал к груди. А я, как в бреду кромешном, залепетал его имя, заплакал пуще прежнего и тщусь покусать, исцарапать, закричать! — Тони! Тони, почему ты меня оставил! Почему тебе настолько все равно на меня! Чертов ты, чертов негодяй, я хочу, чтобы ты умер! Умер, умри, умри! На хрупкие ноги оперся я, сердце больное взывает к молве, голова загудела мыслями о нашедшем на рассвет сне. Я и ты, ты бредешь по полю в том же пальто, а я нагой, стою у окна и чуть не падаю от усталости, как же ты терзаешь мое тело. Уже еле живой, так добей, чтобы не мучился, но страшишься. Смеешь смотреть издалека на мои потуги свернуться под одеялом от невыносимой тяжести надежд. Ах, шепчу я себе держаться еще и еще, но в шептаньи лишь рассыпавшийся бисер сил, нет больше мочи тягаться с тобой. Это кошмары, но они мне куда милее, чем явь. Будь со мной, разве я так плох и слаб? — Ты обещал! Обещал нас, так где тебя все носит, подонок! — Питер, на меня смотри. На меня, что на тебя нашло? Давай, иди сюда. Мэй прижала меня к груди и закачала головой в знак недовольства. Она и раньше догадывалась, что Энтони как нельзя ближе был приставлен к той беде. Энтони и есть тот, кто похитил ее племянника и обманул ради своего утешения. Но он не знал, что для Питера Паркера он станет первым и последним, кто так глубоко затронет его душевные струны. Могу ли я смотреть на себя со стороны? Я не могу понять, как это произошло, как я стал зависим в свои годы от него настолько, что готов так рано уйти от своего тела и покинуть землю. Эту холодную и промерзшую тропу бедствий, которую вымостил только ты. Почему? Я снова задавался вопросом. Почему я потерял рассудок рядом с тобой? Тяжелая органная музыка словно разносится в моей памяти, она звучит наперебой с пианино, с звуками капель о подоконник или о гладь воды в бочке. Я не отказываюсь верить тебе, мне тошно признавать свою слабину пред тобой. И властен надо мной твой мужской голос, и мнишь себя ты грозой среди моих полей. Ждешь ли моего ты разрешения на шум твоих скоплений туч? Разразись ты моей смертью, что ослепит людей своей вспышкой в темных горах. Как в полудреме, как в горячке, я причитаю и вырываюсь из твоих рук, хочу, чтобы меня отпустили. Я путаю твои руки с хваткой Мэй. Мне так жаль, что я пристыжен сиюминутно, и туманность ума проходит скоро, но отчаянье, та невинная мольба о тебе к Богу, отчего ее не слышит ветер и как же… Быть может, меня тоже никто не слышит? Даже ты, мой милый? — Пожалуйста, пожалуйста, Тони, я не хочу без тебя… — Я попрошу, чтобы он приехал. Я позвоню ему сегодня же, мне надоело, что ты так из-за него страдаешь. Он не заслуживает твоих слез, Питер, знай это. — Заслуживает. Меня не заслуживает, страданий он заслуживает моих. Это его награда за смерть жены. Мэй опустила руки с моей спины и кротко обвела мое заплаканное лицо с толикой непонимания. — Ты не замена его жены. И если бы даже он тебя таким присвоил, то ты бы не мирился с этим, ведь так? Скажи, тебе ли приятно знать, что расстилая тебя перед его руками, он представляет умершую женщину? Питер? — Он любит меня. Не тебя, не ее, никого, кроме меня, он хочет наших общих детей, и ты никогда этому не помешаешь, это понятно?! — Питер, ты говоришь совершенную ерунду. — Я говорю правду! Если с тобой никто не хотел спать, это не значит, что и я точно такой же, как и ты! Долго еще мы молчали после той склоки. Даже не имели смелости посмотреть друг на друга. Словно виноваты были мы оба, и каждый по-своему сильно. Но большую тяжести на сердце держала Мэй. Она посчитала, что из-за своей постоянной работы и занятости в детстве не смогла дать то, что могло бы переменить мои взгляды и сделать меня более открытым. Не искать поддержки у мужчин за пятьдесят лет лишь для того, чтобы обрести себе сущую замену настоящего отца. Мог ли я сказать, что Энтони Старк казался мне всезнающим и отзывчивым покровителем моей души? Неукоснительное «да». Помимо желания отдаться ему всем телом, он прельщал меня также характером, своей заметной статью и манерностью. Его руки всегда могли согреть меня, в них не было злобного укора, передающегося через взгляд, лишь та непонятная мне надежда и желание поцелуев, ощущения меня рядом в полумраке ночи. Где только мы лежали в постели и о чем-то неустанно говорили до самого рассвета. Там, под первые солнечные лучи я опадал в сон, а он так и не мог успокоить свое потрепанное летами сердце. Оно норовило напомнить ему о том, что я — его последняя надежда на лучшее. И он может потерять меня в любой из грядущих дней. Он потерял меня, это все-таки произошло в этом губительном сне. От твоих прикосновений я таял, словно громоздкая льдина под густыми стрелами златокудрого диска в небе. Шелковые ленты украшали мои волосы, путались в них, как березовые семена от сильного ветра. Все увядало, иссыхало к наступлению зимы, чтобы расцвети к началу апреля. Ведь лишь в марте порой идет мокрый и холодящий душу снег. Я стал относиться к Энтони на «вы» во снах. Я знаю, что по словам многих писателей и поэтов сон, — нечто прекрасное, там нет бед, там никто тебя не донимает правдивым ужасом кромешной тьмы одиночества. Помнится, как чувства кружевными оборками вспенивались у кромок волн в моем воображении, как они шумно ударялись о берег и вновь рассеивались, как легкая дымка, как утренний туман, взявший в свою власть пыльцу с изящных бутонов цветов. Один вечер стал для меня роковым. Столь неповторимым и страшным, он внушал немой крик, гром рассерженного неба, на котором скапливались тучи. Им бы платком помахать, чтобы прощались скорее. Мэй попросила меня сходить за мукой в позднее время. Я бы мог отложить поручение до завтрашнего утра, но как раз в десять часов утра к нам придут нежеланные мною гости. На дворе уже стоял декабрь, а в памяти застыл октябрь. Снега почти не было, он то выпадал на дороги, то таял от редких светлых дней. Зима еще только разгоралась в обители людских глаз и замерзших рук. Пройдя под аркой и свернув к лавке с продуктами, я взял еще и бутылку молока, чтобы не выходить за ним в случае надобности. Заглядевшись на свет желтоватых фонарей, я взглянул на часы и осознал, что пробыл в забытье минут тридцать. Это стало частым припадком в моей жизни, так я спасался и сохранял душу от осаждающих меня мыслей о самоубийстве. Многие бы подумали, что уничтожать молодой и красивый росток из-за любви было опрометчивым решением, но я не мог иначе. Земля давно не поливалась, совсем сухая и безжизненная, все корни наружу от безысходности и горя. От раздумий меня оторвал томный и тяжелый голос, но я не повернулся. Чуть не потеряв рассудок, я метнулся к железным прутьям ворот, но мужские руки меня ловко перехватили и прижали к звенящей петлями ограде. — Хорошие девочки ночью дома сидят, а не по дворам бродят. Ха, уличная крыса. — Пустите. Отпусти, – я возвышенно заговорил, словно и вправду был девой для мужчины. Сил почти не было на борьбу, израненные венами руки еле дергались в его хватке, ноги жалко шаркали по мокрой каменной дороге, будто пытаясь отпугнуть звуками недоброжелателя. Он сорвал с меня вязаную шапочку и швырнул в талый снег, больно и грубо ухватившись за мои волосы. — Сколько берешь? — Что? – я забрыкался и завопил во все горло зов о помощи, но его реакция была настолько идеально слаженной, что любой другой сумасшедший или маньяк мог ей только позавидовать. Он сильно приложил мою голову об прутья ограждения, на что я слабо застонал и опустился к его ногам, боясь, что по прядкам начнет свой путь алая кровь. — Еще сцены разыгрывает, какая же мерзкая девчонка. Публичного дома мало, так еще и задаром берешь. Поганая проститутка. Мне нужно было бежать куда угодно, попытаться встать и скрыться из грязной подворотни, но после второго удара, но уже по животу, мое тело словно окаменело, воля подавлена судьбой, которая, то и дело насмехается. Мужчина поднял меня за плечи и снова завел руки кверху. На кого теперь я был похож? Мне было абсолютно все равно на то, как меня захотят избить или осквернить, шанса на спасение уже не было, так как в такое время уже изредка мог пройти какой-нибудь хороший человек, если он хотя бы мог… Хотя бы не боялся обратить на злодеяния свой взор, не боясь погибнуть самим, заступившись за жертву. — Пожалуйста, не трогай меня, пожалуйста, пожалуйста… — Ты сама выбрала свою участь. Сама, никто тебя не заставлял ложиться под мужчин за деньги. Я заплачу, тебе просто достаточно помолчать для меня. — Нет! Кто-нибудь! На помощь! Это ли второе дыхание? Прилив сил на последнем ударе часов. Закричал, удачно укусил его за пальцы у моего рта и знатно напугал тем, что такими темпами я могу привлечь внимание жандармерии. Он же был само собой крупнее и сильнее моего существа. Его пальцы жестоко разомкнули мои сведенные челюсти и впустили по языку нечто неприятно соленое и крупное. Слезы размыли все вокруг, заставили меня пасть от унижения и постараться прочувствовать всю ту грязь, кою приготовила мне жизнь. Ничего не выходило, я не умел делать подобное, лишь давился, но отступать было некуда, кусать было крайне опасно, я не мог точно знать, как этот мерзавец поведет себя в случае явной строптивости его игрушки. Боль горячими спазмами растеклась по внутренности горла, мое мычание или еле заметные протесты были тому лишь забавным дополнением к получению удовольствия. У макушки головы я почувствовал, как что-то тяжелое и металлическое уперлось и с сильным нажимом внушало ужас. — Только двинься. Как закончим, мы сможем заняться чем-нибудь поинтереснее у меня дома, ты не против? Оглушительный выстрел из револьвера заставил мое сердце чуть ли не пропустить тройку ударов. Я моментально вскочил на ослабленные ноги и вытер стекшую по подбородку слюну рукавом пальто, прикрыв рот ладонью от ужаса. Насильник жалобно стонал и свалился рядом с забором, держась за свое колено, что уже отдавало неярким цветом порванной плоти на светлые брюки. Его оружие лежало рядом с ним, я обернулся назад и увидел его. Энтони резко схватил меня за руку и повел к машине, на что я воспротивился. — Немедленно садись на заднее сиденье, давай! — Еще чего ты хочешь? — Я кому сказал в машину, или тебя с ним оставить? Старк грубо толкнул меня в салон автомобиля, захлопнув после дверцу. Пересев на водительское кресло, он вскорости развернулся и поехал в неизвестном мне направлении под светом все тех же желтеющих вдали фонарей. Впервые я видел его с таким взглядом: в нем была самая настоящая ярость, казалось, что он вмиг бы мог повернуть назад и прикончить того человека за мою боль. Первый раз я неотрывно смотрел на его лицо в зеркале заднего вида. Энтони показал мне свою слабость, его глаза блестели от подступающих слез, и когда первая горькая капля опала на его щеку, движение авто сбавило ход. Было опасно ехать с мутным взором. — Я не прощу себе этого. Никогда. Мне оставалось только робко положить свою ладонь на его плечо, отдавая ему оставшиеся силы после непоправимого. — Питер. Господи, какая же я дрянь. Питер... Питер. Питер, я с тобой. Он положил на мою руку свою кисть, обернувшись и поцеловав меня в губы, на что я не выдержал и оттолкнул его. Было слишком грязно для этого. Я был грязен, но для Старка это будто бы не значило ничего. Его существо было разбито столь сильно, что и мое. Мы оба пострадали. Сначала я, позже он.