Следы одинокого песка.

Настоящий мужчина может к женщинам слабость иметь. Красивые женщины нередко остаются одинокими — их боятся, они кажутся неприступными, уготованными для более блестящей судьбы. Илья Штемлер

***

      Громким хлопком ладоней я спугнул крадущуюся к стае голубей бродячую кошку. И животное и птицы разбрелись в разные стороны от страха: голуби, шустро прохлопав крыльями, взмыли в небо, а кошка, поджав хвост, юркнула за угол дома. Потешив себя дурацкой выходкой, я цыкнул и снова поднял голову. Мои глаза отыскали знакомое окно на верхних этажах высокого и красивого строения. В который раз...       К подъезду Ксюши я приехал ещё двадцать минут назад и всё никак не мог заставить себя зайти в сам дом. Около десяти минут я, глубоко уйдя в свои мысли и нахмурившись, уставился в одну точку.       В голове у меня творилась настоящая каша, настоящее безумие. И себя я тоже считал безумцем. Меня рвало на части взрывами чувств, мне было страшно шевельнуться. Я даже не мог понять, что я тут делал, для чего приехал сюда. Я ощущал себя сумасшедшим существом, кретином, потерявшим ясность ума. Я, точно буйно помешанный псих, вот-вот норовил слететь с катушек. Мне хотелось остановиться, постоять столбом без единого безрассудного помысла в голове, чтобы отдохнуть от этих мыслей, как от смертельной опухоли мозга. Просто побыть собой хотя бы минуту. Две, пять, десять, пятнадцать...       Просидев так достаточное время, я вздохнул, достал телефон и позвонил Ане. Следуя на поводу у высших чувств, я вознадеялся в поддержке любимой девушки. Мне требовалась помощь, вдохновляющий совет — хоть что-нибудь! Я нуждался в голосе Ани как никогда раньше. Я верил в свою счастливую звезду, верил, что девушка мне ответит. Ну же, я ведь жду. Ну же... НУ ЖЕ!       — «Абонент временно недоступен, или...»       Ярость разлилась огнём по всему моему телу, особенно жар колкими иглами ощутился в районе лица: в висках и на скулах. Мне стало очень жарко. А затем пришла ненависть, после — безысходная грусть.       Я выругался благим матом и поднялся со скамейки. Ещё раз кинул взгляд на пристёгнутый к забору велосипед, поправил лямку рюкзака на одном плече и направился ко входу в подъезд.       Совесть — это как боль. Ноющая, противная. Она не отпускала и мешала жить. Мешала вдохнуть полной грудью. Из-за неё пропали аппетит и жажда, из-за этой твари я сейчас спешно поднимаюсь по лестнице, чуть ли не взлетая над ступеньками. Я бежал, как в бреду: перед глазами всё плыло, словно я потерял линзы.       На седьмой этаж я проник почти без отдышки. Оказавшись у знакомой двери, мои колени вдруг ослабли, но я выстоял. По телу прогулялся щекочущий холодок — за секунду оно покрылось мурашками. Я хлопнул себя по коленям, надел маску мужественности и ткнул в звонок, трезвон которого заставил моё сердце облиться кровью.       Твою мать! На хер, на хер, на хер! Сука, уймись.       Дверь приоткрылась, и из возникшей щёли до моих ушей дошли ноты любимой песни. Секунда — и ладони девушки с острыми ногтями, что вонзились в кожу сквозь одежду, втащили меня внутрь слегка затемнённого коридора. Дверь позади меня страшно захлопнулась — пути назад нет. В тот же момент меня спиной впечатали в стену и, заглушая срывающийся удивлённый мат, пухлые губы накрыли мой рот. Девушка впилась жадным поцелуем, и я нехотя позволил ей насладиться властью.       Прекратив засос, Ксюша подобострастно шепнула мне:       — Я та-ак соскучилась. Очень ждала тебя.       — Я вижу.       — Ничего не говори, я всё сделаю сама.       — Нам надо поговорить.       — Некогда трепаться. — Девушка уверенными и нетерпимыми движениями освободила моё усталое плечо от рюкзака, что глухо упал на пол, и начала расстёгивать рубашку. Похоже, зря я надел её перед встречей. — Я хочу тебя. Сейчас.       Ксюша отбросила полы моей верхней одежды, а затем стала стягивать рубашку с туловища. Делала она это вульгарно, наскоро, горячо дыша.       — Я серьёзно.— Мои попытки оставить одежду на месте оказались тщетными, так как девушка имела профессиональные руки.— Пожалуйста, это важно.       — Потом, всё потом. Расслабься.       Ксюша толкнула меня в сторону спальни, которую я с трудом узнавал. Всё здесь казалось непривычным, каким-то ненастоящим. Все эти яркие ткани в комнате, раскиданные журналы на ковре, уйма косметики с обувью, запахи, цвета — невзрачные детали. И только песня доказывала мне, что я действительно не сошёл с ума. Мысленно я подпевал слово в слово, немного успокаиваясь: «Where is my mind?... Where is my mind?...»*       Между тем, Ксюша в шёлковой накидке вызволила меня из рукавов клетчатой рубашки и отбросила ту куда-то в сторону. Затем она схватилась за край моей чёрной футболки с намерениями снять и её тоже. Мои слабые, как в полусне, сопротивления оказались безуспешными, я просто зря тратил силы, которых я лишился из-за изнурительного катания. Не прекращая своей работы, девушка всё так же гуманно дышала и мычала — она обожала сей процесс.       — Прошу, давай поговорим,— настаивал я.       — Нет!— сурово отказалась Ксюша.— Я еле сдерживаюсь.       Она оголила мой плоский торс от футболки и, на миг, засмотревшись на открывшееся светлое туловище, довольно охнула. Я открыл рот, чтобы вновь уговорить девушку на обоюдную беседу, но заместо слов я с удивлённым выдохом опрокинулся спиной на кровать. Ксюша виртуозно хихикнула после своего очередного толчка — ей всегда нравилось командовать.       — Да послушай ты!       — Я вся внимание...— шепнула мне на ухо девушка, прогнувшись надо мной в коленно-локтевой позе. Она принялась покрывать мою кожу мягкими, но в тоже время коварными поцелуями, двигаясь от шеи вниз.       — Выслушай меня.— Я опёрся на согнутые локти, чтобы видеть лицо девушки. Знакомая теплота, вызванная возбуждением, разливалась в крови. Жар туманил голову, волнение нарастало во мне. Но я, против воли, подчинил контроль своему разуму.— Давай спокойно поговорим. Ксюш, пожалуйста.       — Да-а? О чём ты хочешь поговори-ить?       — О нас.       — М-м, я завелась ещё сильнее.       Ксюша, дойдя до части ниже пупка, принялась нервными движениями расстёгивать ремень. Покончив с ним, она нетерпимым рывком отстегнула пуговицу и вжикнула молнией штанов.       — Нам надо расстаться.       Наши взгляды встретились, её красивые глаза вопросительно уставились на меня, едва соображавшего.       — Чего?— глупо ляпнула девушка, а потом просияла лучезарной улыбкой.— Ты опять шутишь, да? Когда же ты повзрослеешь!       — Я сейчас не шутил,— грубо изъяснился я.— Нам правда надо расстаться.       — Что ты мне заливаешь! Кирюш, не лги мне.       Я долгим взглядом смотрел в два зелёных и наивных омута, в такие красивые глаза девушки, становящиеся чужими. Смотрел и сам не мог поверить в то, что говорил. Однако всё, что я собирался рассказать Ксюше — это вовремя сказанная правда.       — Прости, но нам правда надо расстаться,— повторил я сникшим голосом.       — В смысле? Почему?— Ксюша встала на колени.       — Это тяжело объяснить.— Я сел в кровати, скрестив ноги.— Я надеюсь ты поймёшь и простишь меня.       — Ты реально бросаешь меня?! Почему?!       — Давай не будем, ладно? Я не хочу сделать тебе ещё больнее.       Ксюша поднялась с кровати, выпрямилась и оглядела меня пристальным взглядом. Пояс её накидки в возбуждённой суматохе развязался, полы халатика раскинулись и показали мне кружевное чёрное бельё. Я отвёл глаза в сторону, чтобы не искушаться. Моя голова начинала пульсировать рождающейся мигренью.       — Кто она?— Голос Ксюши заставил меня дрогнуть: он был возвышенно-серьёзным и ледяным.       — Тебе знать необязательно,— отчеканил я и поднялся с постели. Приложив ладонь к ноющей голове, я огляделся в поисках своей одежды.       — Кто она-а?!— нервным, крикливым голосом выдала девушка.       Я промолчал, чтобы не разгорячить ситуацию сильнее, чем она есть. Рассказав главное, теперь я хотел просто уйти.       Не обращая внимания на вопящую и истерично кричащую девушку рядом с собой, я поднял с пола футболку и надел её. Всё так же игнорируя прыгающую рядом Ксюшу, нашёл рубашку, накинул на себя и вышел в коридор. Девушка проследовала за мной, не умолкая ни на секунду. Её крики оглушительными децибелами издевались над моим чувствительным слухом, голова раскалывалась вдвойне, усталость и нервотрёпка буквально валили меня с ног, что я даже начал пошатываться.       — На кого ты меня променял?! Кто она?! Кто эта шлюха?!       — Она не шлюха. Дай пройти.       — Знаешь, кто ты после этого? Ты мудак, неудачник, ничтожество! Ты просто урод!       — Очень приятно,— иронично хмыкнул я, сверху вниз смотря на девушку, что преградила мне дорогу на выход.       — Так кто она?! Я её знаю?       — Нет. И будет лучше, если не узнаешь.       — Сукин сын! Сопляк! Сволочь! Ненавижу тебя-а-а!       — Дура ты,— со вздохом сказал я.— Самовлюблённая дура.       Остервенело взвизгнув, Ксюша резко вскинула руку. Звонкая пощёчина обрушилась на моё лицо, горячим углём лизнула щеку, оставив мстительный след. Я ошалело уставился на неё и встретился с её пугающим взглядом: какие же страшные были у неё глаза в тот момент, ненавистные, наполненные слезами. Я не испытал тогда никакого волнения или угрызения совести. Всё исчезло — и страх, и озноб. Пощёчина вмиг отрезвила меня. Ведь, если чувствуешь боль — значит живой.       Лишь равнодушие и слабость томили моё тело, превращая сознание в безэмоциональное существо. Сделав из меня «мертвеца» — я умер и похоронил себя сам.       Ничего уже не вернуть, никакими уговорами, никакими обещаниями, никакими связями,— я понял это сразу. Я разрубил ту тоненькую нить, которую протянула мне девушка, протянула первой, доверив своё сердце. А что же я? Я своими грязными, наглыми — своими собственными! — руками уничтожил весь роман. Подытожил. Перечеркнул.       — Катись отсюда,— прошипела Ксюша.       — Что мне с «Коной» делать?       — Уходи! Проваливай! Исчезни! Ненавижу!— Она стояла ко мне лицом, сжимая руки в кулаки.— Уходи и не возвращайся!       — Так ты скажешь или нет?— донимался я.       Девушка завопила новым яростным криком и с силой вытолкала меня вон из квартиры. Она пихалась и била кулаками, оскорбляя меня, возмущаясь матом. Точно, как в первый день знакомства. Я старался вразумить Ксюшу, звал её по имени, просил уняться, прекратить истерику. Но эта дура завелась не на шутку...       Когда я оказался в лестничном проёме этажа, Ксюша сильным пинком ноги избавила свою квартиру от моего рюкзака.       — Катись к своей шлюхе, уёбок!— напоследок гаркнула она и очень громко хлопнула дверью.— Сволочь! Свинья! Козёл! Тварь! НЕНАВИЖУ!       За железной преградой мне была слышна тихая музыка и истерический плач девушки. Я знал, чем сейчас займётся Ксюша. Уверен, она, продолжая захлёбываться слезами, схватит острые ножницы, опустится перед шкафом и приступит к истязанию дорогих вещей. В моменты особой обиды она всегда вымещала эмоции на одежде, превращая некогда прекрасное в сугубое ничто.       Типа «униженный и оскорблённый», я потоптался перед дверью с минуту, а затем спустился вниз. Я хмурился, но не ничуть сожалел. Не ощущая всей той обиды, раздирающей мою душу, я покинул подъезд. Мои шаги спокойные, обычные. Я мужественно держал себя в руках, блокируя чувства, мысли.       Но я был уверен, что в какой-нибудь момент надетая маска окажется тесна.       Когда тёмные перчатки оказались на моих руках — даже не заметил, как надел их,— я отстегнул велосипед, накинул рюкзак на спину и тронулся в сторону дороги.       Не знаю, проследила ли за моим отъездом Ксюша в окне — я не глянул. Не имел привычки оборачиваться. Да и плевать мне уже было.       Плавно подпрыгивая на бордюрах и выступах на пути, я отправился, куда глаза смотрели — в мрачное серое пространство.       «Where is my mind?.. Where is my mind?..»