Обязанности и эгоизм

      Большие аметриновые глаза потрепанного зашуганного мальчишки смотрели на Дазая со страхом и отчаянием. Не такими он их помнил.       На сердце скреблись черные кошки.       Его воспоминания ему не принадлежали. Осознание полностью обоснованной тщетности бытия в этом мире грызло кусок мяса, что когда-то было его сердцем, зато появилась цель, причина, по которой ему нужно было жить и по которой он должен был умереть.       Осаму помнил, как больно было терять единственного близкого друга — еще до того, как его потерять. И теперь, чтобы сохранить ему жизнь, нужно было отдалиться от него, насколько это было возможно.       Он прожил часть своей жизни, не проживая ее. В своем мире он мог бы назвать себя своеобразным оракулом, но кому это было интересно? Кому это было нужно? Тем более, рассказал бы он об этом хоть одной живой душе, весь его план пошел бы насмарку. Сосредоточенность, уверенность, аккуратность, должность босса Портовой Мафии и не просто бессонные ночи — бессонная жизнь. Вернее, остаток жизни. Вот, чем были наполнены его будни.       В его воспоминаниях Ацуши был другим. Сначала он мялся, потом сомневался, а затем набирался решимости и боролся изо всех сил. Тот Ацуши рос как личность прямо на его глазах, и это грело душу, и Дазай даже мог почувствовать — он все делает правильно. Теперь же он ни в чем не был уверен. Направившись в приют и воочию увидев, каким загнанным Накаджима был в свои четырнадцать, Осаму первым делом подумал о том, что стоило бы отдать его на попечение Одасаку. Так Ацуши будет легче, Ацуши научится всему, что нужно для жизни в Мафии, и даже сможет безболезненно ее покинуть.       Но Сакуноске не было рядом. Он был где-то там, далеко — и этого менять было нельзя.       Как объяснить подростку, что он обладает сверхъестественными способностями? Что он может убивать, что внутри него живет кровожадный зверь, которого он никогда и ни за что в жизни не сможет контролировать? В другом мире его поддержкой была способность Фукузавы. Сейчас ее, конечно же, не было. Дазай преследовал свою цель, и он дергал за веревочки всех марионеток, до которых только мог дотянуться, и как же было жаль, что Ацуши тоже ею стал. Не коллегой, не товарищем, не другом. Куклой, от которой требовалось лишь беспрекословное исполнение приказов.       — С этого момента ты подчиняешься мне и всем мафиози выше тебя по рангу, — сказал Осаму жмущемуся на соседнем сиденье грязному пареньку, крепко сжимая руль. Накаджима с головой укутался в его пальто — Дазай не смог сдержаться и проявил немного сочувствия, ведь потом мальчишку ждет самый настоящий Ад и снисхождения не будет. — Я дам тебе все, в чем ты нуждаешься, чтобы существовать. Будь благодарен. Использование твоей способности — это меньшая цена за мою щедрость.       — ...Да, Дазай-сама, — просипел Ацуши, крепко обнимая себя. Кажется, он болел. — Спасибо.       — Мой первый приказ будет самым простым, — хмыкнул Осаму, не глядя на парнишку. — Ты никогда не вернешься в этот приют, — твердо сказал он.       Накаджима молчал, подрагивая и сверля взглядом пространство перед собой. Он не верил, что его не только забрали из того проклятого места, но и запретили туда возвращаться. Его туда не вернут! Он будет заниматься самыми ужасными, самыми отвратительными вещами, но в приют он больше никогда не попадет — и это была просто прекрасная альтернатива! Первым делом Дазай привез его в чайную, напоил горячим сладким чаем и накормил не самым вкусным, но довольно питательным натто, прекрасно зная, что Ацуши больше всего на свете любит отядзукэ. После была квартира — вернее, номер отеля, принадлежащего Мафии и находящегося в двух шагах от главной базы. Осаму оставил новоиспеченному подчиненному телефон-раскладушку, банковскую карту с листочком пин-кода, сказал самостоятельно купить еду и одежду и предупредил, что зайдет за ним завтра, чтобы начать обучение.       С Ацуши было относительно легко: он внимательно слушал и запоминал все, что ему говорили, стойко держался, когда на его глазах впервые казнили человека, убил по приказу Дазая, мгновенно вжав палец в спусковой крючок, почти что машинально. Но Накаджима все равно боялся. Было невозможно не заметить, как дрожали его руки, как плотная пелена слез порой застилала его глаза, как он нервно кусал свои губы. Осаму вручил ему ошейник с шипами изнутри и снаружи, осознав после тренировок, как боль влияет на него и на его способность. Тигра можно было укротить, но для этого нужно было приложить немало усилий. Спустя полгода Дазай стал отпускать Ацуши на задания под руководством исполнителя Кое; в то же время парнишка, уже прозванный Белым Жнецом, познакомился с Кекой. Чуя, можно сказать, недолюбливал Накаджиму — а в особенности то, что он, никчемный солдат, постоянно отирался возле босса. В понимании Накахары это было неправильно: нельзя подпускать к себе так близко чертового зверя, который уже научился пользоваться когтями, но не получил над ними полного контроля. Чуя терпеть не мог Осаму, это была правда, но позволить ему вот так просто умереть он не мог. Во-первых, Дазай был боссом, перед которым он принял присягу и дал клятву на крови. Во-вторых... Накахара хотел убить его когда-нибудь собственными руками.       Время шло. Ацуши исполнилось восемнадцать. И он нарушил приказ, данный ему четыре года назад.       Казалось бы, зачем ему надо было возвращаться в приют? В место, где ему долгие годы причиняли нестерпимую боль и где над ним бесчеловечно издевались? Но он вернулся, и причина была ясна как день: получить ответы на вопросы. Почему его истинную сущность скрывали от него же? Почему не было другого выхода? Сможет ли когда-нибудь директор приюта признать его, понять, что Накаджима чего-то да стоит, несмотря на то, чем он занимался в Портовой Мафии в последние годы?       Когда Осаму прибыл на место, Ацуши сидел у ворот на холодной земле и тихо безостановочно рыдал. Он дрожал, из его глаз ручьем катились слезы, его опущенные руки — лапы — были в крови, но сам парень не издавал ни звука, ошарашенно глядя себе под ноги. Дазай быстрым шагом подошел к нему, схватил его за волосы и ударил по лицу, хорошенько замахнувшись.       — Четыре года назад я дал тебе приказ, — сказал он безучастно. Накаджима молчал, не переставая трястись и глядя куда-то в пустоту. — Не хочешь мне ничего сказать?       — Я... Я больше никогда не ослушаюсь вашего приказа, Дазай-доно, — подрагивающим голосом ответил Ацуши и почтительно опустил голову перед боссом. — Никогда, — повторил он, будто в трансе. — Простите меня. Я заплачу всем, даже жизнью... Пожалуйста...       Накаджима — по нему было видно — дико паниковал. Его ошейник был затянут до предела, острые регулируемые шипы впивались в кожу, и от маленьких ранок тянулись длинные красные полосы крови.       — Ты будешь исполнять все мои приказы? — поинтересовался Осаму, и Ацуши рвано кивнул, вынуждая шипы впиться сильнее и будто не замечая боли. — Ешь землю.       Лапа Накаджимы машинально потянулась вниз, он сам не успел понять, как горсть пыли и песка оказалась у него во рту, и он закашлял, силясь хоть что-то проглотить. Частью своей — той, что ему не принадлежала — Дазаю было его жаль. Можно сказать, ему было больно смотреть на него, сломленного, загнанного, совсем не отличающегося от того дрожащего мальчишки, что он забрал отсюда много лет назад. Ацуши возымел множество полезных боевых способностей и знаний обо всей теневой Йокогаме, но счастья получить в этом мире так и не смог. Наблюдать за этим было еще больнее, зная, помня, каким счастливым Накаджима был в альтернативе — в Вооруженном Детективном Агентстве. Широко улыбающийся, всегда готовый помочь, в том числе сбегать на первый этаж, купить обед и принести его в офис или же написать отчет за Осаму, ворча, но не отрывая взгляда от экрана ноутбука. Дазай остановил Ацуши на третьей горсти:       — Хватит, — склонившись и мягко тронув его за плечо. — Я верю в твою верность. Постарайся мою веру не испытывать, хорошо? — Осаму старался звучать как можно строже, но голос сам собой становился все мягче и мягче с каждым новым словом. — Ты молодец, — он позволил себе тонкую скорбную улыбку, пробившуюся через маску учтивой индифферентности, и поднялся, бросая вслед: — Пойдем, выпьем.       И весь остаток вечера воспоминания ударялись в его голову, как сотни пуль ударяются в тела врагов, и душу грызла тоска, хотя Дазай был уверен — больше он ничего не может чувствовать. Конечно, он напился. Ацуши покорно пил с ним, хотя было ясно — он не делал этого никогда раньше, однако препираться с боссом по поводу выпивки было себе дороже, поэтому парень особо не возмущался. Осаму мутило, он едва мог самостоятельно ходить; Накаджима, осознав это, постарался сбавить обороты и начал уговаривать его расходиться по домам, но босс как будто бы его не слушал.       — Ацуши-кун! Ацуш-ш-кун, ты такой молодец, — хвалил его Дазай, прижимаясь к его плечу. — Ты спас этот город, Ац-цу-у... От Гильдии спас, от Крыс спас... Ты — спасение всей Йокогамы!       — Дазай-доно, ради всего святого, вы пьяны, — пытался успокоить его Накаджима, придерживая его за плечи. — Давайте пойдем домой? Позвоните своим телохранителям, я передам вас им, и...       — Не хочу! — надулся Осаму, скрестив руки на груди. — И вообще, я не помню, чтобы ты со мной хоть когда-нибудь пил!       — Дазай-доно... Я-я не знаю, — Ацуши казался растерянным, — м-может, продолжим у меня? — спросил он, надеясь, что это будет отличным поводом впихнуть его в машину и отвезти в главную базу.       — Отличная идея! — подхватил Осаму. — Бармен! Бутылку вина мне. И, наверное, пакет с собой...       В конце концов они все-таки сели в машину. Ацуши, как самый трезвый, сел за руль, но вскоре об этом пожалел — от выпитого алкоголя мир расплывался — поэтому снизил скорость, насколько это было возможно. Дазай больше не ерничал, только держал бутылку в одной руке, сжимал бумажный пакет в другой, и спокойно смотрел в окно.       — Ацуши-кун, мы едем не к тебе, — подметил Осаму, когда до главной базы оставался квартал. Заметить «не ту дорогу» было невозможно, путь был буквально одинаковым, единственное различие — поворот, который они еще не совершили. И все же Ацуши признался:       — Вас стоит вернуть на базу, Дазай-доно. Накахара-доно будет ругаться. — Накаджима вжал голову в плечи.       — Мне плевать на эту рыжую козявку, — хмыкнул Осаму, и от мысли о Чуе тошнота подступила к горлу. Пока еще не было поздно, нужно было хорошо пошутить: — Знаешь, как сильно я его ненавижу? — Дазай раскрыл пакет, ощутил подкатывающий к горлу спазм и вытошнил остатки обеда и алкоголя — он совсем не ужинал. — Мы едем к тебе, — уверенно сказал он, устало откидываясь на спинку кресла.       — ...Как пожелаете, босс, — тихо согласился Ацуши и свернул к отелю.       Первым делом, как они прибыли, Дазай попросил у своего подчиненного полотенце, одежду и закрылся в ванной. Его продолжало тошнить, он очень хотел в туалет, а принять душ было просто пределом мечтаний. Удовлетворив все свои потребности по порядку, хорошенько промыв рот и вдоволь напившись ледяной воды, Осаму собрал свои бинты вместе с одеждой и бросил их в угол ванной комнаты, возвращаясь в спальню. Без бинтов, конечно, было некомфортно, но заматываться обратно во влажные пропахшие потом повязки совсем не хотелось. Накаджима пошел в ванную следующим и скоро вернулся; Дазай к тому времени уже успел развалиться на его постели, подложив под голову руки и устремив взгляд в потолок.       — Зачем тебе такая большая кровать, если ты не водишь к себе девушек? — спросил Осаму, когда Ацуши складывал свое полотенце, чтобы положить его на комод. Парнишка, на удивление, даже не покраснел.       — Мне не нужно, Дазай-доно. Дивана у меня нет, так что... я посплю на полу, — сказал Накаджима, направляясь к шкафу, чтобы взять еще одно постельное белье и разложить его на ковре около кровати.       — Как же это так? Поцелуй милой дамы встревожит любое сердце, каким бы черствым и холодным оно ни было, — продолжал Дазай, переведя на Ацуши заинтересованный взгляд.       — Дазай-доно...       — Или тебе нужны поцелуи не дам? — издевательски спросил Осаму, расплываясь в ласковой улыбке. Зачем он вообще это спросил? А Накаджима, казалось, принял решение не обращать на него внимания, продолжая расстилать себе место на полу. — Ответь мне. Это приказ.       Ацуши коротко дернулся, прежде чем ответить:       — Дазай-доно, я не пробовал и не собираюсь. Мне это не интересно. И так полно других забот, — пожал он плечами, и тут его шеи коснулись холодные пальцы. Дазай уже успел перегнуться через край кровати и зацепить рукой его ошейник в опасной близости от застежки. — Босс?       Щелк.       У Накаджимы округлились глаза — это было невозможно, ошейник можно было открыть только ключом, который он собственными руками закопал пару лет назад. Парень придержал ошейник и растерянно посмотрел на Осаму.       — Дазай-доно!       — Ты всегда звал меня Дазай-сан, — мягко улыбнулся Осаму, и Ацуши передернуло — еще никогда в жизни ему не приходилось видеть его таким... добрым? Дазай, очевидно, бредил. Накаджима не называл его так ни разу за все время их общения.       — Хорошо, Дазай... -сан. — Ацуши решил играть по его правилам. — Пожалуйста, наденьте ошейник обратно, я не могу закрыть его без ключа.       — Да брось, Ацуши-кун... — начал Дазай легкомысленно, но парень его прервал:       — Это опасно! Вы что, не понимаете? Я уже чувствую, как Тигр хочет обратить меня, как он хочет сожрать кого-нибудь!.. — Осаму молниеносно дернул ошейник вниз, вырывая его из чужих пальцев, и снова коснулся шеи Накаджимы. На мгновение вспыхнул голубой свет, а Ацуши вздрогнул, прекрасно зная, что это было.       — Пока я здесь, ты не опасен, — сказал Осаму.       — Вы не можете касаться меня всю ночь, Дазай-сан, — Накаджима почти что закатил глаза, и к нему в голову пробралось осознание: оказывается, обращаться так к боссу довольно легко, пусть и чересчур неформально. Если Осаму его к этому приучит, потом это может ему сильно аукнуться от того же самого Накахары.       А Дазай затих, едва сумев вздохнуть. Скажи Ацуши что-то вроде «вы не можете нейтрализовывать мою способность всю ночь», было бы проще, не было бы недосказанности и не было бы мыслей, что последовали после того, как Белый Жнец сказал то, что сказал. И Осаму завис. Он находился между чистыми отеческими чувствами, что он испытывал к Накаджиме против своей воли из-за не принадлежащих ему воспоминаний, между долгом и обязанностями, что он возложил сам на себя, желая спасти мир, в котором Одасаку может быть счастлив, и... между чем-то еще. Чем-то странным, взявшимся из ниоткуда — а может, оно всегда было с ним? Может, таким он должен был быть в этом мире?       На самом деле, это пугало. Сердце, привыкшее биться ровно, застучало чаще, азарт взыграл в крови, и теплое томление расплылось по его пьяному организму. «За Ацуши-куна я тоже несу ответственность», — промелькнуло в голове, и Дазай почти был готов заскулить от безысходности — все его действия несли за собой последствия. «Я умру, а Ацуши еще будет жить», — продолжало всплывать в разуме, и если — не дай Бог! — если он привяжет к себе Накаджиму сильнее, тот просто не выдержит и покончит с собой, а весь его план пойдет к чертям!       — Ацуши-кун, — сказал Осаму нетвердо. Жар теплил лицо, и можно было списать это на алкоголь, но Дазай прекрасно знал причину. Может же он в этой жизни получить что-то для себя? Что-то расслабляющее, необременяющее, в конце концов, приятное? Ближе Накаджимы у него никого не было. — Ответишь на мой вопрос?       — Отвечу, Дазай-сан. — Ацуши все сидел на своем месте у кровати. Он чуть повернулся к Осаму, все-таки выпустив свой ошейник из рук.       — Только честно. Тебе легче без ошейника?       — Да, — моментально ответил Накаджима, глядя на босса своими круглыми невинными глазами и перебирая пальцами собственные пальцы. Не мог такой человек, как Ацуши, быть несчастным. Нельзя было допускать его несчастья. Дазаю захотелось убить себя прямо сейчас.       — И, когда я касаюсь тебя, тебе тоже легче?       — Да.       Накаджима правда был честным. Осаму ненавидел себя и надеялся, что впоследствии парень спишет все это на количество алкоголя, которое он выпил. Всю свою жизнь в этом мире Дазай положил ради блага другого человека — и хоть раз ему хотелось побыть эгоистом. Лишь бы... не навредить. Только не Ацуши.       — Могу я забрать твой первый поцелуй? — спросил Осаму тихо, стараясь не показать своей призрачной никчемной надежды.       — ...Да.       Это слово звучало как ответ самой настоящей марионетки. Дазай не сомневался, Ацуши выполнит любой его приказ, даже если он будет переходить границы личного и нормального. Но он так не хотел. Накаджима был самым искренним человеком в его жизни, что в воспоминаниях об Агентстве, что в реальности в Мафии.       — Ты хочешь этого? — продолжал спрашивать Дазай. Ацуши молчал. Ацуши молчал достаточно долго, чтобы понять без слов, каков ответ на этот вопрос, но парень решился и озвучил его:       — Н-нет. Я не знаю. У меня никогда не спрашивали, чего я хочу.       — Ацуши, — рука Осаму скользнула выше и зарылась пальцами в пепельные волосы на его затылке. Он перебирал прядки, почесывал его, гладил, и парень как будто бы напрягся, но было видно — для него это приятно. Погладь кота, который никогда не знал ласки — и тот обязательно замурчит и начнет ластиться. Что он делал?.. — Иди сюда.       Дазай убрал руку и подвинулся на кровати, чтобы Накаджима подобрался к нему — и тот сиюминутно это сделал, усаживаясь напротив него. Осаму взял его за руку, чтобы продолжать контакт, чтобы Тигр не мучил хрупкую душу Белого Жнеца. Не кровожадного. Сохранившего, пусть где-то глубоко внутри, но все же сохранившего в себе человечность. Рука Ацуши дрожала. Он нервничал.       — Дазай-сан, вы пьяны, — неуверенно пролепетал Накаджима, отводя взгляд, и Дазай подался вперед, свободной ладонью прижимаясь к его щеке и касаясь губами чужих губ. Ацуши замер, прерывисто дыша, не имея в себе сил посмотреть на Осаму.       — Забудь, что я твой босс, — хрипло прошептал он, не отрываясь от его рта, но и не углубляя поцелуй, который и поцелуем-то назвать было сложно. — Я твой друг и коллега. Я заботился о тебе, а ты — обо мне, — все говорил Дазай, не различая, что было на самом деле, а что долгие годы таилось в его голове. Его слова для Накаджимы были сложны для понимания, но тот, казалось, немного расслабился, смиренно прикрыв глаза. — Сейчас важен ты. Не я. Не то, что я хочу. Сейчас ты ничего не должен, не обязан. Ты мне доверяешь?       — Да, — сказал Ацуши, не колеблясь.       — А веришь? — Парень замялся.       — Я... Д-дазай-сан...       Этот вопрос остался без ответа. Осаму прихватил его губы своими, смял так мягко и осторожно, как только мог, скользнул языком, опаляя дыханием его губы. Накаджима задрожал, сжимая чужую руку своей, и даже ответил, рефлекторно двинул губами, так несмело, что можно было подумать, что он делает это вынужденно.       — Одно твое слово — и я уйду, — сказал Дазай, целуя Ацуши в уголок рта.       — Пожалуйста, не уходите, — возразил Накаджима, и это звучало не как потакание вышестоящему — а как собственное желание.       Парень окончательно закрыл глаза и тоже высунул кончик языка, ведя им между чужих губ. Осаму совсем потерял голову, удивляясь про себя, как же на самом деле это оказалось приятно — с собственным подчиненным! — но... Он коснулся языком его языка. Переместил ладонь с щеки Ацуши на его шею, грудь, и, черт, как же сильно билось его жаждущее жизни сердце. Они целовались медленно и чертовски нежно, Осаму провел языком по передним зубам Накаджимы, скользнул глубже, и парнишка издал тихий гортанный звук, будто постарался подавить стон. Ближе. Дазай сплел их пальцы, а вторую ладонь положил ему на талию, обнимая его за поясницу. Ацуши, казалось, не хотел отрываться — сам не хотел; прижимался, двигал губами неумело, но искренне, хватался рукой за плечо босса, дурея от близости.       Осаму отстранился, коснулся напоследок губами чужой щеки и расцепил пальцы, чтобы обнять Накаджиму обеими руками, крепко прижать его к своей груди и ткнуться носом в светлую макушку. Ацуши вздрогнул, широко раскрыл глаза, не решаясь даже рук поднять. Было тепло. Он чувствовал себя... защищенным. В кои-то веки.       — Ацуши? — парнишка затрясся в его объятиях, а плечо, в которое он вжался лицом, намокло. — Ты плачешь?       — Нет, Дазай-доно! — Накаджима почти подскочил, отстраняясь и растирая глаза пальцами. — Я не имею права. Я-я... Я должен быть сильным. Вы сами говорили.       — Ты уже сильный, — вкрадчиво проговорил Осаму, вцепляясь в его плечи и заглядывая ему в глаза. — Никого лучше и сильнее тебя я не знал и не знаю. Ты даже сильнее Чуи, — убеждал его он.       — Но плачут только слабые... Я... Я не могу жалеть себя. — Ацуши не мог скрыть своих слез. Они крупными каплями катились по его красным щекам, как бы он их ни растирал, и Дазаю... действительно стало жаль его. Столько лет держать чувства в себе, чтобы так сразу сломаться!       — Я разрешаю. Я разрешаю тебе плакать сейчас, — сказал Осаму, вновь беря его за руку, стирая с его щек влагу. — Сегодня... ты лишился человека, который был для тебя не просто мучителем. Ты его ненавидел. Но он — причина, по которой ты все еще жив. — Накаджима больше не мог сдерживаться. Он громко всхлипнул, закрыл лицо рукой, и Дазай дернул его на себя, вновь обнимая. — Он научил тебя.       — Н-нет... Н-не... — Ацуши трясся от плача, не хотел верить, не хотел соглашаться.       — И я знаю, почему ты ослушался моего приказа, — продолжал Осаму, поглаживая его по голове. — Ты думал, что хотел мести. А тебе всего-то нужна была забота.       Накаджима закричал, плача совсем как маленький ребенок. Он хватался за Дазая, прижимался к нему так сильно и так скорбно, будто у него в этой жизни больше ничего не осталось. Часы, подаренные директором приюта, остались в кармане его плаща, который он оставил в ванной. Ацуши не хотел снова брать их в руки, снова смотреть на них и понимать — он никогда в жизни не услышит похвалы от директора. Ни за что. И он сам в этом виноват. Он виноват, виноват, виноват, он!       Осаму еще десять минут успокаивал его, даже не смея заводить разговор о наказании за такую эмоциональную выходку — он сам был не лучше. Угомонился Накаджима только через полчаса. Утер глаза, привалился к плечу Дазая, не отпуская его руку. Он прекрасно знал, каким жестоким был его босс и по какой причине его боялись не только враги Портовой Мафии, но и сами ее участники; так почему он был с ним так терпелив?       — У нас еще осталось вино, — вздохнул Осаму, ведя пальцами по шее Ацуши. — У тебя зажили раны.       — Я очень давно не чувствовал... отсутствие боли. Тишину в голове, — признался Накаджима, и Дазай стал подниматься. Белый Жнец в панике сжал его руку.       — Что?       — Тигр, — коротко шепнул Ацуши.       — Я быстро. Честное слово, — пообещал Осаму, вставая и быстрым шагом направляясь в коридор. Забрав бутылку и захватив штопор из кухни, он тут же вернулся, вновь усаживаясь рядом с Накаджимой.       Они снова соприкасались. Они открыли бутылку и начали молча пить, передавая вино из рук в руки. Ацуши в этот раз проявлял больше энтузиазма — возможно, хотел покрепче напиться, и под конец у него это даже получилось. Он стал увереннее. Перестал бояться касаться, обнимать, звать «Дазай-сан».       — А... А можно еще, Дазай-сан? — нетрезво спросил Накаджима, вжимаясь плечом в его плечо.       — Что «еще»? — поинтересовался Осаму, перебирая пальцами его неровную челку.       — Н-ну... Целоваться?       Дважды Дазая просить было не нужно. Теперь он был достаточно пьян, чтобы ни о чем не задумываться. Мужчина уложил Ацуши на спину, оседлал его бедра, забрался ладонью под его футболку, впиваясь губами в его губы. Теперь Накаджима не сдерживал стонов. Он выгибался и прижимался, вел руками по телу Осаму, целовался самозабвенно и опьяненно, не скрывая своего возбуждения. Дазай давно не спал с женщинами. С мужчинами он не спал вообще. А руки сами собой задрали мешающую ткань, губы переместились на шею, тело вжалось в тело, стараясь потереться.       — Дазай-сан... Сделайте со мной что-нибудь, — жарко выдохнул Ацуши, задирая голову и сминая ткань чужой одежды на боку. — Хочу, хочу, — беспорядочно повторял он, едва осознавая, что именно Осаму дал ему право чего-то хотеть.       Накаджима сжал рукой его бедро, и Дазай толкнулся в него пахом, утробно урча, сжимая зубы на коже у него за ушком. Разум отключился. Осталось только безудержное животное желание, жажда. Он приподнялся, раздвинул ноги Ацуши и устроился между ними, стягивая с него футболку. Накаджима посмотрел на него. Проникновенно. Пьяно. Дико. Осаму нервно сглотнул набравшуюся во рту слюну. О, черт, нет. Он хотел его.       Дазай потянулся к его ширинке, облизываясь, потянул собачку вниз, целуя Накаджиму в шею. Парень тонко простонал, заплетающимися пальцами пытаясь расстегнуть пуговицы на чужой рубашке, а после и вовсе ее снял, впиваясь короткими ногтями боссу в спину. Горячий влажный член удобно лег в руку. Осаму огладил его кончиками пальцев, сдвинул крайнюю плоть и поймал ртом сорвавшийся с губ Ацуши стон. Если сначала Дазай задавался вопросом, почему у него все судорогой сводило в низу живота от возможности близости с этим парнишкой, то теперь он снимал с себя штаны, данные ему Накаджимой, и прижимался плотью к его плоти.       — Дазай-сан, мне так хорошо, — проскулил Ацуши, приподнимаясь, чтобы губами найти его губы и накрыть ладонью его пальцы, сжимающие их члены.       Накаджима уткнулся лбом ему в плечо, закусил губы, вцепился, толкаясь в его руку снова и снова, и наконец кончил. Никаких мыслей в голове. Никаких голосов, забот, тревог — лишь чистое удовольствие. Парень отвел руку Осаму, сам обхватил пальцами его член и задвигал ими, стараясь повторить его движения. Горячо, влажно, и между ними так пошло хлюпало семя, и Ацуши так тяжело и возбуждающе дышал, отходя от удовольствия, что Дазай не выдержал и излился, крепко прижимая его к себе за поясницу.       Осаму свалился рядом; перед глазами бегали искорки и прозрачные мушки. Он, пьяный, удовлетворенный, не способный себя винить, притянул к себе парнишку и устало прикрыл глаза, выдыхая. В темноте сомкнутых век головокружение чувствовалось сильнее, но все же тошноты к горлу не подступило — лишь все тело окутало сонной пеленой.       Проснулся он, едва только начал брезжить рассвет. Накаджима спал рядом, доверительно к нему прижимаясь, на его шее, за ухом, выделялся алым отчетливый укус. Дазай поморщился, наконец осознав, что не нужно было делать то, что он сделал — но куда теперь отступать? Он приподнялся, подтянул позорно спущенные штаны, и направился на кухню, чтобы попить воды и выбросить бутылку из-под вина.

***

      Проснулся Ацуши от тихого рычания в голове. Босса рядом не было, хотя заснули они вместе, и парень, осознавая вчерашнее, запылал стыдом, смущением и даже болью. Только потом он ощутил знакомый запах, тянущийся с кухни, и осознал, что Осаму никуда не уходил.       — Дазай-доно? — Накаджима выглянул из-за дверного косяка, сонно потирая глаза, и босс действительно оказался там.       Он сидел за столом.       А на столе стояли две чашки горячего отяздукэ, над которыми клубился сизый пар.