Кусты желтой и алой малины

Холодные северные ветра. Они заскользят по озябшим плечам, найдут себе прибежище под шалью одинокой девушки и заснут. Так тихо, даже не сопя и не ворочаясь под тканью. Я стою в твоем небольшом доме. Окна на веранде приятно слуху дребезжат, когда порыв голоса дола сотрясает слишком крепкие и тяжелые ветки клена. Он словно опустил свои руки, чтобы дотянуться до тепла у округлой печи в гостиной. Не дай Бог его листья потерпят боль в торопливом и бойком огне. Я вспоминаю, как любил, еще будучи совсем ребенком, припадать носом к деревянному ящику с бревнами в углу комнаты. Оттуда пахло мхом, сухим деревом, листьями, чем-то терпким, схожим с запахом жаркого костра, который разводят в садах перед первыми заморозками. Ты брал меня за руку и подводил к такой же обители тепла: оно источалось столь долго, беспрерывно отражая в себе увядающий образ былой вольности. Когда не надо было надевать шерстяные пальто, береты, броги… Тони. Он давал мне в руки связки хвороста, я же отбрасывал в полыхающее божество по одной палочке, неспешно загадывая желания. И одно из тех желаний значилось тобой. Твоим здоровьем. Ты мягко проводил по моим волосам ладонью, шепча сам себе о том, как приятны на ощупь мои волнистые девичьи локоны. Вспомнится, как я тянулся к твоему телу в один из вечеров, согревая руки под твоими поцелуями. Кусты желтой и алой малины. Среди них, поздней осенью, когда солнце уже почти не отдает своих лучей через пелену влажных и тяжелых облаков, я любил прогуливаться в молчаливом одиночестве, собирая с поникших листьев ледяные капли дождя. Ягод уже нет, но в памяти все еще проявляются, словно вырезки из старых газет, яркие бусины созревших плодов. Вкус легкой сладости снят языком с губ, проглочен без остатка. И слышен стук капель с крыши в поржавевшую за многие годы бочку. Паутина под козырьком дома пошатывается от ветра, неслышно бродит вдали белый промокший аист, без устали ступая по полю, с которого уже сняли всю поспевшую кукурузу. Застучит клювом, взмахнет крыльями и покинет землю, став крошечной точкой за верхушками елей. Я делаю шаг вперед и понимаю, что не чувствую под собой каменной глади крыльца. Рухнув вниз, застыв в немом возгласе, я приподнялся на локтях и уткнулся взглядом в куст гортензии, под которым сидел пятнистый домашний кот. — И как давно ты тут лежишь? Твой голос вынудил меня вздрогнуть, затем поспешно встать и оправить весьма испачканные в грязи брюки. Ты противно мне улыбнешься, приподняв мое бледное лицо за подбородок. Я своевольно дернулся в его руках и отошел на шаг, не позволив ему дотрагиваться до меня после всего случившегося. — Я уже попросил у тебя прощения, Питер Паркер. – Холодно отсек ты, находя на меня. Я покачал головой, решая убежать от него куда только вели бы те лесные тропы, но ты грубо схватил меня за руку, потянув на себя. — На меня смотри, дитя. — Я тебе не дитя! Уже, так что сжалься, не позволь себе добреть рядом с моим существом. Энтони поразился моим словам, но отвергать свое нутро он отказался. Мистер Старк наградил меня горькой затрещиной, при этом вздернув меня за подбородок в очередной раз. — В следующий раз выпорю в саду. Так, чтобы все слышали, как ты ведешь себя со мной. Теперь иди в свою комнату немедленно. Я был снисходителен раньше к Мистеру Старку, верил, что обходительность и учтивость сэра — это всегда залог лучшего обращения к тебе в будущем. Но в этом случае я уколол палец об веретено несчастья. Этот человек был скрывающимся за маской чудовищем, захватывающим в свои оковы невинных дев, что позже оставались обескровленными и униженными тенями своих тел. Порой мы едим мед, зная, что он принесет исцеление всех недуг, что подобраны были нами с дорог улиц. Мы морщим лицо, искривляем губы, когда невыносимая сладость сводит зубы в колющей боли. Но мы едим его не прекращая, до тех пор, пока горло не перестанет быть болезненно красным, либо приступ кашля не осядет где-то внизу. Скорбь по здоровому приходит лишь после полученной лихорадки. И пасть за счастье, за легкое дыхание по доброй воле — редкость. Энтони привык требовать удовольствий, ведь иной раз, когда он убеждался в том, что вечное утешение ему недоступно и непостижимо, он гнался за проходящим забвением. В тот скромный мир, где его мысли белы как снег, а голова пуста, словно высохший колодец. И кадка кажется уже давно потонувшей в том бездонном море. Где пауки свили себе гамаки и спят, где погибшие давеча бабочки оставили свои крылья у кромки воды… — Простите, сэр. Вы позволите мне сегодня спать в вашей постели? Ты поразмыслишь несколько секунд, чтобы позже отпить портвейна из бокала. Рука взмахнет над открытой книгой. А я стою позади тебя, еле сдерживая желание положить свою ладонь на твое плечо. — Присядь на мои колени, Питер. Меня окатил страх. Я неуверенно подошел к нему, при этом словно слыша, как за окнами прокладывает себе тропу к нашему дому соседский кот. Как колышется невесомая трава у ставней, и как задувается мерцающий огонь в печке из-за открытой вьюшки. Треск в гостиной стоит от смолы с сосновых поленьев. Этот звук заставляет меня непростительно долго оступаться и собираться вновь и вновь с силами. Протянув к тебе ладонь, ты берешь ее в свою, целуешь, чувственно прильнув к нежной бархатной коже мягкими губами. От твоего порыва сладостной ласки я робею и стыжусь своего желания остаться с твоим духом до собственной кончины. Я так отчаянно прошу у Бога милости, чтобы он позволил тебе увидеть во мне не обычного юнца, жаждавшего воспарить в бескрайнем заливе неба, вместо вечного заточения в тесной комнате с картинами по стенам. Лишь бы ты заметил всей моей преданности и сберег все то, что осталось от былых хранителей сердца. Жалкая горсть чувств, блекло, почти дымно поблескивающих от капель остывшего дождя. Словно святой, словно ангел, чье общество тебя согревает изнутри так всепоглощающе, непрестанно разглаживая все неровности стана. Энтони часто мог выпрямиться, лишь заметь он мою поступь в коридоре. Скудна жизнь без любви. Она становится безрадостной, омертвевшей, в ней больше не будет тех лучистых, столь ясных дней, если не станет зарождаться та явственная потребность в чьих-то устах или словах. От Мистера Старка веяло приятным звучанием корицы и малины. Казалось бы, совместимо ли? Энтони закрывает книгу и прикладывает свободную ладонь к своему колену, направляя мои мысли только на него. Я аккуратно сажусь к нему и обхватываю руками мужскую шею, долгожданно вдыхая его тон, слушая привычное родное дыхание. Так отчаянно я цепляюсь за его талое существо, что уже почти исчезло за тенью неразумности и дурного поведения. Этот человек… Мой патрон, он благосклонен к сердечным делам, но я ведь юноша. И ощущение неправильности направит меня на морозность, Энтони связывает меня с ним неразрывной цепью любовного всемогущества, ведь только это чувство властвует над нами горше, чем какое-либо другое. — Что вы сделаете со мной? Теперь, когда сил моих не осталось в руках. Теперь, когда я принадлежу всецело вам, Энтони? И что будет со мной, если я решусь бежать? От вас, далеко-далеко. Где нет запахов, где мир безлюден и тих. — Разве существуют подобные миры? – спрашивает Энтони, потянувшись к пуговицам на одежде моей. Он стал медленно расстегивать их, пока я неуверенно взглянул на его непринужденный портрет. — Мистер Старк, смею вас заверить, я жил все свои восемнадцать лет вне вашего общества. И за все это время мне удалось признать истину покоя. «Покой там, где нет людей». Вы считаете иначе, сэр? Мистер Старк снял с меня легкую льняную рубашку и откинул на пол, принимаясь разглядывать неприятно сжимающий грудь корсет. Сняв и его, мужчина любяще смерил чуть детское тело своим взором и невольно дотронулся до моей талии, пробуя ее пальцами. Я опустил голову и прижался к нему ближе, обращаясь снова. — Нет, пожалуйста. Нижайше прошу вас, сэр. Где я, Тони, и где вы. Связывать себя узами безответного желания… Ведь вам нужно что-то большее, а я всего лишь крошечная птица в вашей клетке. Не способная дать ничего, кроме тоски по дому, рвения к восходящему солнцу над полями, откуда ее однажды увели злые люди. — Ты весьма тонок в своих мечтах. Я бы не хотел пренебрегать в данную минуту твоими раздумьями. Питер, ты живешь со мной уже три года, но так и не смог научиться видеть во мне сущее зло. Ты обрекаешь меня на верную гибель, когда сравниваешь мой дом с клеткой. Я не охотник. Даже, если бы был им, то никогда не пожалел ветреную пташку в предрассветном тумане. Теперь мои бледные щеки обожгло твое горячее дыхание. Оно заставило их преобразиться до того слабого, но живого цвета свежего пиона в нашем саду. Сейчас те бутоны остались у меня в воспоминаниях, либо на картинках в книгах о природе и растениях. Сон заволакивал мое бодрое существо, но в момент обманом заманил в твои тяжелые сети. Я вспомню, как ты грубо опрокинешь меня на стол и прижмешь руки к твердой поверхности, при этом шепча мне на ухо, что это лишь часть становления мужчиной, или же, как для него, то женщиной. Без этого мне не обойтись, если я желаю остаться с ним навек. Грубо разведя мои ноги, он приблизился своими губами к моим скулам, пробуя и целуя их столь нежно и внимательно, словно стараясь запомнить каждый фрагмент моей кожи. Я не хотел, я не мечтал о таком, но и не мог помыслить, что он сделает со мной это. Казалось, что от Энтони не шел запах дома или покоя, лишь аромат крепкого спиртного. Все встало на свои места и разрушилось так же стремительно, как и смогло вырасти. — Тони, прошу! Нет, нет, нет, только не это! Вы обещали не делать этого со мной, я не хочу, мне страшно! О, сколько боли пролилось в мое существо в тот вечер. Как я бездумно кричал во все горло, как дергался в его руках и молил о пощаде, но тщетно. Все его мысли были заняты лишь грубостью и мраком, осадок гнева позволил ему нанести мне удар по лицу, по шее и груди, когда я в очередной раз взмолился о мире. Мире между мной и им, но все сожжено дотла. Энтони связал мне руки не незримой лентой любовного союза, а настоящей веревкой, которую он оставил у себя в кармане пиджака еще задолго до моего пришествия в комнату. Он все спланировал, его действия были весьма отточены и ровны, как в настоящих многословных книгах о предательстве. Меня одолел свой суженный, пригвоздив к неизбежности. — Мистер Старк, вы не можете… Вы… вы же мне как отец. — Это теперь в прошлом, милый. Все обратилось пеплом. Все догорало и потухало у меня в душе. Он забрал мое сердце, разорвал его и обманом воспользовался невинностью. Теперь я грязен перед Господом. Энтони любяще целовал меня, сумев сочетать в себе и последнюю каплю раздора и смертоносной одержимости моим телом, и любовь, что нездоровой искрой загоралась в его глазах при каждом новом толчке. С каждым его движением во мне я заходился от чуждого мне треволнения. Все тело проколола боль и неслышный скрежет моих зубов. Как нестерпимо тяжело было принимать его естество и при этом подавлять в себе то манящее желание исцарапать ему все лицо. Ведь будь я сильнее, сбереги я свое достоинство, то не попал бы в такую страшнейшую историю. Не было во мне уже той страстной жажды к жизни, ведь ты отнял у меня ее зародыш. Погубил, лишь пальцем проведя по лицу. — Ты веришь мне? Веришь, что я делаю это из любви к тебе? – я прикусил губу, стараясь не всхлипнуть от боли внизу. Там, где мы были все еще скреплены, там, где все болело и обжигало внутренности. — Нет, нет, ничуть… Ты добился… Своего. Теперь я покину тебя и твой д-дом. Я практически не смог уловить замену боли моим телом на порочный сладкий привкус любовных утех. Мое тело приняло мелкую, словно бисер, дрожь, завладев разумом на несколько секунд. Тепло внутри растеклось и дало жизнь моей улыбке, что тут же была подавлена твоим трогательным поцелуем. Задышав чаще, мне не пришлось долго мучиться от всепоглощающего стыда. Я потерял уздцы своего коня, который бы увез меня отсюда. И все, кто когда-либо мог прослышать обо мне хоть слово… давно умерли в этом бескрайнем и сухом поле, в котором нет ни пропитания, ни кровли, под которую можно спрятаться при вьюге. Остался лишь Тони. Тот, кто безжалостно разделался со мной в тот вечер, навесив тем самым на мою высоко поднятую голову крест греха и падшей души. Он мог ненавидеть меня, но теперь любит еще больше за то, что я принял свою судьбу и стал ему послушником на какое-то время. Позже мне удалось оставить его в гордом одиночестве и скрыться у своей тетушки в городе ***, в котором никто и никогда бы не стал интересоваться мною. Так как простой мальчик в старой шали и темных брюках, увы, не самое привлекательное, что бывает на нашем свете. Скорее всего, помимо меня существует еще с сотню таких же миловидных юношей с чудными кудрями и завораживающе добрыми и чистыми глазами, как у ребенка, только более печальнее. И когда сон стал моим недругом, когда ни одна шубка не могла согреть меня, я стал выезжать далеко, с первыми лучами октябрьского солнца я прощался с Мэй и обещал ей, что приеду к обеду. В корзинке всегда лежал клубок пеньковой веревки, бутылка молока и убранный под платок кусок еще теплого черного хлеба. Я уезжал за покоем в поля, где находил лишь тоску и безысходность. Как слепой и необученный жизни котенок, я ползал по земле в поисках трав для настоек, собирал пучки дикой ромашки и клал на самое дно корзины, слушая при этом шорохи листьев и завывание ветров вдали у обрыва. На меня было накинуто темно-красное, словно спелое яблоко в конце жаркого августа, пальто на медных пуговицах. Я шел среди пустынной местности с час, а то и больше в поиске чего-то. Скорее все собранное мной в это утро так и останется излишком, ведь дома у нас все это уже имелось, но мое сердце просилось в такие же светлые поля, что были когда-то перед прибежищам Тони Старка. Идя по узкой проезженной дороге до ближайшего поместья, я знатно продрог и перестал ощущать нужду в вечном скитании по земле. Найдя безветренное место у дома неизвестного мне хозяина, я присел на колени и склонился над покосившейся скамьей у каменного крыльца, задышав чаще из-за холода. Я заметил, что на рукаве стали появляться белые изящные крошки. Снег. Все чувство покоя вмиг растворилось в потерянном мною времени. Начинало смеркаться. Дорога стала окутана непроглядной темнотой, и только спустя минуты времени я осознал, что проспал почти весь день на холодной простыне сухой травы у чужого дома. Моя скорбь взяла надо мной желанный верх, заклиная меня всем святым и Богу. Не найдя перед собой путеводителей, мне пришлось смириться с тем, что я заблудился в обители невысоких кустов боярышника и бирючины. Последним испытанием стал сильный ветер с колючим снегом, что волей своей принуждал к моему проигрышу. На том я пошатнулся на своих тонких и неустойчивых ногах. После же упал на земляную дорогу с корзиной, потянувшись к укатившейся бутылке с молоком, что уже смогло преодолеть крышку и растечься по почве, обрамляя собой мою женскую ладонь, застывшую рядом. Я потерял счет времени, не мог точно определить даже свое место падения. Но шум колес привлек мое одеревеневшее тело. Меня кто-то бережно приподнял и притянул к себе, к своей груди, позже возвратив к теплу от покрывала. Автомобиль пах корицей с малиной. Сумев приоткрыть глаза, я прошептал неизвестному мне спасителю. — Корзина? Я… где я? — Я собрал все, кроме молока. Тони, это был его голос. Застонав от боли в висках и сжав в ладони уголок пледа, я задумался. Ведь мог попасть в руки к простодушной старушке, но вместо этого оказался рядом с тобой. Отчего тебя послал мне Бог?