Кусты желтой и алой малины

Мне не было покоя даже в полутемном сне. Со всех сторон в потустороннем мире ссыпались с дверей и окон горсти серебряных звезд, искр, что так утешали мое неугомонное сердце в груди. Я очнулся в теплой, прогретой печью и дыханием дыма, комнате, послушно приподнявшись и оглядев свой укромный угол в громоздком доме Энтони Старка. Он же сидел подле меня, медленно потягивая золотистый кальвадос из стакана, позже отставляя его на стол. Мною завладевала печаль: руки опускались, а роящиеся в голове мысли о побеге домой стали дюжиной барабанов греметь в ушах. «Беги, спрячься от него, велю тебе!» – кричали незримые люди откуда-то изнутри, но я лишь робел, чтобы позже вскрикнуть от полнейшего удивления. — Где моя одежда? Как вы… Как вы смели прикасаться ко мне?! – я прикрыл рот рукой и тщился подавить в себе нужду в слезах, но все так тщетно. Пара горьких капель пролилась на тронутые румянцем щеки, и осквернили мое лицо болью, шедшую из самого неприметного мира моего стана. Энтони поспешил покинуть кресло и оставить жар камина в прошлом, чтобы присесть рядом со мной, дабы скорее скрыть мой явственный страх под нежным покрывалом бережности и болезненной любви. — Я не смел предаваться вольнодумству, но совершил то, что лишь облегчило твой нетронутый сон. Вся рубашка была испорчена грязью, а брюки… — Вы сейчас же возвратите мою одежду, и я покину вас. Будь на дворе ночь или день, я не останусь с вами под одной крышей. Лучше бы вы бросили меня там, на этой забытой богом дороге! Ты пораженно обратился ко мне взором, решаясь уловить в моих словах невесомую насмешку или искусную маску, надетую лишь ради спасения невинности. Энтони опустил голову, встал с края кровати и отдал мне в руки клубок из попорченных тряпок. Вскорости набросив их на себя, я был убежден, что на улице процветает поздняя ночь, что исполняла в себе все холодные порывы ветра и мороз от только выпавшего первого снега. Словно старая женщина с клюкой, будто умалишенный житель тихой и брошенной всеми деревни. Так я видел твой образ. С нашей последней встречи ты потерял в себе человека. Забыл, что мы были вместе лишь раньше, когда ты не совершал тех страшных злодеяний. И дышать мне тобой было необходимым фрагментом всеобщей картины жизни. Где раскрашены тонкой кистью наши образы, наши муки и будущие дети. Я угнетен, глаза померкли, в них больше нет того пламени, сокрушающего всю земную скорбь до неразличимых крупиц. И все это стало вашей заслугой, Мистер Старк. От вашей руки в моем сердце больше не сможет прорости ни один живой росток, лишь сплошной сор, губящий благородие и свежесть цветов. Было бы уместно напомнить читателю, что непостоянство сэра Старка являлось лишь отзвуком былого здравомыслия. После нашего последнего общего дня, когда мы могли наслаждаться обществом друг друга, он перестал быть тем благовоспитанным и мудрым человеком: его руки теперь опущены, а разумение превратилось в последнее напоминание о некогда пребывающей в Энтони душе. Я старался жить с мыслью о том, что раздор – это вынужденная мера, которая смогла бы сохранить наши жизни в целости и сохранности, но я ошибся. Убегая от твоих рук, твоего образа, мое существо все более начинало изливаться муками любовного характера. Неизменная печаль и предрассудки стали частыми гостями в моей скромной комнате у потолка. Только там я мог свыкаться с вечным одиночеством и слушать, как шелестят еще оставшиеся сухие осенние листья ясеня. Сейчас же я намерен покончить с этим недоразумением. Встреча была непреднамеренная, что и делает ее лишней в наших судьбах. Я отважно отмахиваюсь от боли в груди, отрекаюсь от всемогущества твоего взгляда. Непоколебимая статуя, что воззрилась на меня и ждет дальнейших указаний. — Вы противны мне. Вы не любите меня, нет. Сколько нужно нам времени, чтобы потеряться среди этих трех сосен. – Отшучиваюсь я, спускаясь по лестнице в гостиную. Энтони следует за мной, снеся разорение собственной души. — Я искал тебя. Искал непрестанно, бродя по домам, спрашивая, обзванивая всех. Но только Мэй знала о тебе правду. — И что она сказала вам? – вопрошал я, найдя в вестибюле дома мое темно-красное пальто. Накинув его на свои плечи, я отыскал в глубоких карманах все те же веб-шутеры. — То, что ты сокрушаешься. Долго и мучительно. — Ложь. – Солгал я, опустив голову еще ниже. — Моя жизнь никаким образом не могла зависеть от мужчины, падшего в моих глазах. Вы погубили во мне все, вам было потешно наблюдать за каплями крови, оставшимися на ваших ладонях. Этого ли вам мало? — Я бы отдал все, чтобы искупить вину. Ведь признаю ее и осуждаю самого себя перед тобой. — Вздор! – возразил я, отшагнув к входной двери. — Каков подлец. В глазах ваших больше нет ничего того, что было прежде. Похоть. Она затмила ваш портрет. Она отняла у меня самое дорогое, но вы! Вы никогда не посмеете обратиться обратно. Презрев свою плоть, покинув словесно свое тело, я заклинаю вас всем святым, всем богам, но простить… Невозможно. Я молил вас о пощаде, я хватался за вас, как за последнее, что было в моей жизни. Разрушили, предали, истерзали и осквернили. Вам никогда не стать мне другом любящим, не разглядеть во мне нечто умершее уже столь давно. Внутри все выжжено дотла, но вам лишь время скоротать за моими лестными речами. Я не прощу, ведь будь я женщиной, то вашего ребенка я бы скрыл и никогда не показал. Не заслужили. Ты осужден моим предубеждением. Все приобретает настигающий финал. Мы не смогли дождаться антракта, либо он был столь короток, что уловить минуты отдыха от вечного угрызения совести мы, увы, не смогли. Метнувшись на улицу, я без устали бежал через поле каких-то колосьев, не ощущая боли, что приносили их длинные усы, колющие меня у ступней. Ободранное подобие мальчишки бежит сквозь непроглядный и вязкий туман: он не давал мне упасть среди кустов и пригорок, но и не мог позволить вдохнуть воздуха во время неутомимо долгого бега сначала на поле, потом на пустыре. Чуть не захлебнулся. Споткнувшись об корни высокого дуба, я испуганно узрел перед собой начало глубокого леса. Пристегнув на запястье свое самое драгоценное украшение, я попал паутиной в ветку сосны, и, поднявшись на ней, стал скоро перелетать черничные кочки и упавшие после сильных ветров деревья. Запах влажного мха, голос дикой малины, что растет на полянах и покачивается от идущего рядом рогатого лося, крик ночной птицы из дупла. Все это сочетал в себе лес, при этом, не имея за собой неповторимой красоты или богатства, он мог нестерпимо громко напугать шипением змей или тихой пряжей паучьих лап. Тишина леса могла стать мне подлинной колыбелью, но только до того момента, как один из веб-шутеров не заискрился. Я потерпел неудачу и глухо упал сначала на сухую почву, а потом и в глубокую земляную яму, взвыв от боли в спине. Что-то крепкое и острое порвало мое пальто и поранило нежную кожу, оставив на ней глубокие незаживающие полосы. Мне удалось догадаться, что поломанная игрушка на моей руке – дело Старка и его хорошо разработанного плана. Я ненавистно рассмотрел испорченный механизм и безжалостно сорвал его с плоти, отложив куда-то на землю. И вот. Вот он – я. Я лежал в расстегнутом темно-красном пальто на дне глубокой ямы. Сырость, холод и мрак. Все это сопровождало меня и мои раздумья по поводу судьбы. Бездонное небо, на том атласе рассыпаны мерцающие звезды, морозом и преданностью они прельщали глаза путников, навсегда отбирая у них дороги назад, в прошлое, где их взоры еще не были взяты в плен извечной красотой обыкновенных созвездий. Надо мной склонились вековые ели, тяжелые деревья охают от моей слабости и скрипят своими согнутыми спинами, запугивая. Словно бездыханная кукла, я прикрываю глаза и отпускаю всю боль, что оставалась во мне до этого момента. Мои нецелованные губы исказились от ожога, что подарил мне скорый ветер. Приложив к коже свою ладонь, я сухо и безжизненно пробормотал. — Здесь и уйду на покой. Но уже к утру, когда солнце с первым своим лучом развеяло весь тот ужас ночного леса, я услышал, как нечто шумящее и железное загромыхало рядом. Как звук прекратился, а ко мне в яму спустился кто-то. Я мог быть уверен, что это именно ты, но договорить об этом не стал. Только еще сильнее сомкнул свои веки и прислушался к отяготелому голосу свыше. — Ты живой? Я промолчал, задышав чуть чаще, когда Энтони присел рядом со мной и наклонился ближе. Когда же его губы коснулись моих, я норовил оттолкнуть его сиюминутно, став вырываться еще сильнее, вскричав от всепоглощающего чувства омерзительной использованности. Он крепко держал меня за плечи и не давал сдвинуться с места, мне удавалось лишь постыдно глупо водить ногами по земле и всхлипывать от нежелания быть в его власти. Но все решено за меня. Все чувства, что когда-то были мне важнее собственного здоровья, стали вмиг пусты и неинтересны. Но он… Энтони Старк. На мгновение я поддался ему, словно нечаянно, необдуманно приоткрыв рот для глубокого поцелуя. Застонав от чувственности его ласк, от напора силы и нетерпенья, я всецело стал поддаваться не только его рукам, но и мыслям. Загнан. Я лежу на холодной божьей земле и осознаю, что мы не созданы друг для друга. Но ты порешил иначе. Твое повиновение чувствам стало настоящим прорывом в моей душе. Не мог и помыслить, что ты, человек, чье имя зачастую звучит вкупе с именами девушек легкого поведения, станешь послушником святого завета. Отрицательный герой становится услужливым и великодушным, чтобы оправдать надежды общества его возлюбленного. Снег под ладонями окрашивается в алый, становится талым и теплым, смешиваясь с землей. Отчего ты не смог обещать нам наше будущее? Я впервые задохнулся в твоих объятиях и рвусь назад, в родной холод и четыре стены забвения. В комнате без окон и дверей я хочу жить вечно, дышать пылью и паром от чайника, что только-только закипел. Снег рассыпался по моим волосам и слился с каштановыми волосами тонкой коркой льда. Ты вплетаешь в локоны свои пальцы и нетерпеливо оттягиваешь их, выслушивая перешептывания макушек лесных дев. Храня в себе всю оставшуюся неуязвимость, я неустанно стал повторять, чтобы не открывал глаза, ведь тогда встречусь лицом к лицу со своим вездесущим страхом – с тобой, Энтони. И что же после залечит обмороженные тонкие пальцы моей взирающей вперед скульптуры? Мне бы было совестно вспоминать о твоих жарких поцелуях, касаниях, что несли в себе всю прелесть мира, скрывающие в себе столь незримое множество покоя без должной тишины и безмолвия. Запуганная хлыстом лисица, грезящая о безнаказанности за свои идеи. Я смог украсть из твоего храма самое дорогое – твое сердце, но как быть, если и после первой кражи я недостаточно сыт? Энтони целует меня, а я пытаюсь не поддаваться. Не вспоминать, что мы находились сейчас в глубочайшей яме, из которой выползти можно было только с помощью палок или паутины. — Ты весь продрог. Твои руки, ты чувствуешь их? – спрашивал ты, отрываясь от моих губ, чтобы позже поднести мои замерзшие и ледяные кисти к теплому дыханию. — Пустите… Вы шутите надо мной. — Полно, Питер. Я догадывался, что тебе вздумается бежать от меня, куда только глаза глядят, но это уже слишком. Осознаешь ли ты, что мог умереть? Тебя могли найти волки, а осажденный дикими животными вряд ли бы выжил. — Вы сами как дикое животное. Догоняете меня, скручиваете лапы и привязываете к будке нитью заботы. Она переполнила чашу, ее слишком много, вашей заботы. Нелестен мне ваш тон, ваш голос. Оставьте меня здесь. — Оставить? Бросить в этой чаще из власти вереска и елей? Питер, поднимайся сейчас же! — Хватит, хватит! Вы сломали мои веб-шутеры, чтобы я остался в вашем доме до тех пор, пока вам не наскучит мое общество. Я живой, мое сердце не из железа, оно все истерзано вами, только вами, будьте вы прокляты! Да будет так, что вы однажды поймете свою ошибку, когда я умру, вы придете на мою могилу и раскаетесь, ведь только вы, я и Бог знают, как вы доказывали свою любовь насилием! Мерзкий негодяй, последний подлец! Я распахнул глаза и схватил его за руку, больно вонзившись в его плоть ногтями, на что Энтони глухо застонал и приструнил меня лишь одним вызовом. — Знаю, что мою душу заберут в ад, в яму, полную огня, и я буду гореть там до тех пор, пока вся чернота не покинет прибежище. Но я не прощу себе, если брошу тебя здесь. Хотя бы потому, что ты нужен Мэй живым, а не из-за моей любви, что ты не разделишь со мной. — Как ты можешь скорбно говорить о том, что я не смогу возлюбить тебя снова? Ты виновен в моей ненависти, тебе с ней и жить. И я вспомню, как ты вознесешься над землей со мной на руках, как я прижмусь к холодящей руки и грудь стали, вдохну твой запах и смогу увидеть в воспоминаниях, как лежал в той яме. Как мое темно-красное пальто, подобно крови, растеклось по рыхлой перине леса и перестало согревать меня. И ты, твое присутствие рядом не могло утешить мои потуги отпустить, стать ничьим и развеяться по ветру, словно морской песок после сухого дня. Я представил, как находился в той яме всю ночь, всю свою жизнь. Я представил это, а ты разомкнул свои тяжелые руки в броне, позволив мне стремительно пропасть в высившемся дымовом облаке над полем. Закрыв глаза и слабо вскинув руками, мне почудилось, что из моего горла сорвалось твое имя, отдавшее тебе приказ спасти меня, но ты, кажется, его не услышал. Я был оставлен тобой сейчас, был оставлен однажды, когда-то давно, в комнате без окон и без дверей. Ты отнес меня в постель. Спасающую от всех невзгод, ты спрятал меня... Привкус металла каплями чего-то живого с губ растекся по языку и стал действовать на меня лучше любого снотворного. Прильнув к тебе ближе, я расслышал сердцебиение. Оно было столь спокойным и родным, что мне пришлось еще несколько минут побороться за права главенствовать бодрому существу. Так не хотелось мне оставлять тебя одного в этом холодном и страшном мире, где нет никого, кто смог бы тебя поставить на ноги снова. Положив ладонь на твою шею, я прошептал тебе в самые губы «ненавижу тебя», на что ты лишь обыкновенно мертво промолчал, прижав мое продрогшее тело ближе. — Молчи. Проговорил ты в темноту вокруг нас, в спальне, где я некогда раньше играл с тобой в шахматы. Ах, мой гроссмейстер, иногда мы не можем объяснить наше поведение рядом с кем-то. Извечная правда такова: ничто не вечно, даже самое сильное и живое, однажды все потухнет в твоих руках, но я… Я не мог ручаться за самого себя, страшась, что дай мне волю, мои ноги сами поведут меня к тебе поздним вечером. И мы снова сможем слушать радио на кухне, пить чай с малиной в гостиной у камина и смотреть на звезды с крыльца дома. Мне так не хватает той простоты, что была в тебе в годы прошлые. — Я убегу от тебя. Все равно, я тебе не вещь. – Настойчиво твержу тебе я, вжимаясь в твою грудь своей головой. — Я хочу, чтобы ты умер. — Тише. – Тревожно скажешь ты, вдыхая запах травяного мыла с моих волос. — Я умру, если ты этого захочешь. Ты возьмешь мою руку во тьме комнаты, переложив ладонь на свое запястье. Я ощущаю под пальцами рельефы шрамов. У меня занялось дыхание, я не мог выговорить ни слова после твоего шага. Он словно сблизил, но и одновременно разорвал все, что было между нами. Так и не отпустив твою руку, я сильно зажмурил глаза, приказывая себе не дать слабину, чтобы слезы не пристыдили меня. А ты слышишь, как мое дыхание стало неровным и прерывным. Будто твоя правда глубоко вонзилась в самое сердце острыми шипами, обойдя при этом все здоровые органы и кости. Энтони Старк впервые задел мои чувства своей болью. С того момента я не мог простить себе все те слова, что были озвучены мною в порыве гнева. Но и отпускать злость мое сердце все так же не решалось из-за риска. Риска обратиться в глазах взрослого человека посмешищем.