Кусты желтой и алой малины

Я проснусь в прогретой теплым дыханием камина комнате, приоткрыв глаза с подлинной надеждой увидеть тебя. Тяжелые шторы повисли на карнизах и редко покачивались от прохладного дуновения ветра в приоткрытую форточку. На прикроватной резной тумбочке стоял букет сухих полевых цветов, а подле него покоилась записка с нижайшими извинениями Энтони Старка. То, что его пребывание в доме Мэй не могло относиться и к получасу, было мне заведомо известно. Но встреча тетушки на гостевом диване с полным невидящим взглядом, повергла меня в потаенные размышления у себя в голове. Она переговорила со Старком? Он все же осмелился заявить о себе в положении моего патрона? Мне было неизвестно то, с чего начнет женщина, но я был сильнейше уверен в том, что склоки мне не избежать. Она взглянула на меня после минутной выдержанной паузы, после приосанившись, взяла в руки фарфоровую чашку с крепким чаем. — Питер, тебя не было дома несколько дней. – Заявила она с предельной осторожностью, будто страшась спугнуть меня и потерять единственный шанс обсудить все. — Я был с Мистером Старком. Он… Он проявил сострадание ко мне, тем самым дав возможность сейчас присутствовать именно здесь, рядом с тобой. Тони, то есть, прошу прощения, Мистер Старк покинул дом сколько часов назад? — Питер, – начала Рейли, сжавшись от волнения. На это я тотчас же опустился рядом с ней, всматриваясь в замершее в смятении лицо. — С ним что-то произошло? – вопрошал я, поспешно прикусив губу, дабы не застонать от томительной муки ожидания. — Питер, он женится. — Ч-Что? Прости, ты, верно, путаешь, у него никогда не было женщины, он бы сказал мне, будь только у него возможность. Мэй, он пробыл со мной почти с неделю, Энтони бы никогда… — Боже милостивый, Питер, ты весь трясешься, словно озяб! Давай, иди ко мне. – Она оставила на полукруглом кофейном столике чай, не став даже пробовать его на вкус. Вместо этого женщина притянула меня к себе, став мерно поглаживать по голове ладонью, бережно перебирая вьющиеся волосы. — Я бы так хотела признать, что лгу тебе невольно или из моральных принципов, но это не так. Все мое сознание твердит и воет о том, что я все поняла правильно. Что каждое его слово было подлинным. Его лицо сокрыло в себе столько тайн, словно прямолинейность не давала ему шанса отойти от выдержанности и пренебрежения чувственностью. Мне удалось перемолвиться с ним о той неизвестной мне избраннице, но Старк категорически отказался даже описывать ее образ. Право, ежели он так стыдится свою леди, пусть тогда не начинает о ней разговор! Я не мог слушать ее монолог без конца. Мэй тем самым пыталась лишь ободрить меня, заставить уверовать в то, что мир мне прочит счастливое будущее, раскрашенное всеми красками акварели, увенчанное самыми красивыми цветами, что заплетают девушки в венки. Но я не мог солгать самому себе, не мог снести ту огненную боль в груди, что терзала меня с несколько часов. Все внутри опалено его отвержением, чужд мне человек тот, что теперь предпочитает мне чужую женщину! Я чуть ли не дозволил себе отдаться ему в последний день нашего общения, но теперь мне тошно от мысли, что мне удалось бы связаться с ним узами греховной любви. Пролежав на коленях тетушки достаточно времени, я не заметил, как она прекратила говорить с молчаливым мною, который раз в несколько незримых строк слов кивал кудрявой макушкой и придвигался ближе, лишь бы ощутить ее касания, что до приятной истомы в моем теле, напоминали мне его движения. Энтони Старк был снисходителен ко мне, рассчитывая, быть может, на то, что я вовсе не предам нашим клятвам о вечной любви, должного значения. Беспристрастно думая об этом, я стал опускать все его заметные изъяны. Где был скол характера или неугодность моей душе, я принимался опускать в важности это, посчитав правильным выделить лукавство в тех фразах, что были сказаны мне на том треклятом шоссе. В минуты тоски по бывшей жизни с Энтони, мне больше всего желалось предостеречь самого себя. Ведь теперь, выйди я из дома или трактира, мое существо подчас могло обремениться тяжелой ношей ненависти не только к самому себе, но и ко всей моей жизни в целом. «Не родись я, не переживи я смерть своих родителей, не было бы той скорби по прошлому» – думалось мне, пока я бродил по пустынным и заметенным улицам поселения. Теперь оставаться в стенах веранды или спальной комнаты мне не было покойно. Я хотел бы быть довольным всей своей жизнью, не сносить нетерпения своего, что каждый день монотонно твердило искать ему замену. Мне мил лишь он, лишь Тони, остальное теперь неинтересно. Оно побледнело и иссохло, стало неживым подобием радости. Все мужчины в городе и в пригороде приходились мне премерзкими. И вовсе не оттого, что имели в себе грубость или принимали меру пошлости в общении со мной. Нет, лишь их дурость, желание блеснуть своим разумением вне требований моих, настораживали и усугубляли их же положение. Обстоятельства, в которые меня втянул сам сэр Старк, теперь были пригреты мной столько раз, чтобы те стали шерстяной накидкой; теплым пледом, который нашел единение со мной во многих гранях жизни. Слоняться по скверам и обителям уличной брани мне сдавалось приятным уже к наступлению нового года. Боль от утраты затухла, лучи раскаленного небесного диска спасли все ростки, которые могли погибнуть от удушья моих чувств руки статного мужчины. При всем уважении к Мэй, моя же судьба тянулась к свободе. Томиться под замком ради ее спокойствия мне было чуждо. Так же невыносимо, как и жить с тем низшим существом в лице Энтони Старка, который не возжелал объявиться после нашей последней встречи. Грусть, порожденная нами обоими, сплелась в нити наших судеб, они неотрывно жили порознь, чтобы позже, через несколько лет столкнуться на вершине векового молчания. Мне уже было несколько за двадцать, мои обязанности восходили к работе, к заработку единого цента в семью, состоящую из меня и тети. Найдя вблизи от нашего с ней дома небольшое уличное кафе, выделяющее мне жалование в размере полной уплаты за жилье, мы стали жить неузнаваемо хорошо. Голод теперь не истязал нас, обилие всевозможной еды, что готовила тетя, благо, устраивало не только нас, но и осиротевших детей, что прибегали на сладкий и вязкий, словно деготь, запах яблочного пирога в порывах ветра. Но не всегда жизнь бывает к нам благосклонна. Не все время, порой даже никогда. В один из мартовских вечеров, когда снег еще плотной талой коркой лежал на полях и лугах, я задержался за стойкой со сдобными золотистыми булочками, вытирая с ровных деревянных полок пыль и крошки. Весьма предсказуемо было ожидать в полуночный час пришлых людей, у которых никогда не бывает за душой ни цента. Я обернулся на звон турецкого колокольчика, узрев перед собой высокого и безукоризненно мужчину в сюртуке, под которым виднелась чистейше белая и отутюженная рубашка на серебряных пуговицах. Брюки были притянуты дорогими подтяжками, сшиты, как мне в тот момент казалось, на заказ. Стуча каблуками лакированных туфель, господин прошествовал вперед, почти вплотную ко мне, смерив мое слегка полнившееся худобой тело, сокрытое под толщей фартука и шерстяного свитера. — Я много слышал о тебе, Питер Паркер. – Высказал он, кладя на мою ладонь свою, крепко сжав ее, то ли от пренебрежения, то ли от страстного желания познакомиться еще ближе. — Прошу простить меня, но я ни в коем случае не могу утверждать, что знаю вас. Тетя Мэй говорила с достопочтенным сэром, или кто-то из моих дальних родственников? — Ох, право, ты излишне обходителен с людьми, которых не знаешь отнюдь. Мое имя будет тебе крайне пустым, так как знание его не даст тебе полного удовлетворения. Его безупречный внешний вид сводил меня с ума. Каждое его слово заставляло меня слабеть и зардеться, безрезультатно тщась скрыться от его вездесущего взора. Он так нещадно напоминал мне Энтони Старка, был таким же учтивым и верным своему разумению. Бесстрастие распаляло меня на очередной вопрос, на непристойное множество влажных поцелуев от его губ. — Энтони Старк говорил, что вы полностью возымели от этого мира все, чего только захотели. — Прошу прощения? – осекся я, всматриваясь в темные, глубокие и пугающие глаза, затуманенные явственной похотью, зародившейся в них еще с момента прибытия в это богом забытое место. — Любовь, милый мальчик. Разве она не столь очаровательна? В ней тысячи, миллионы людей по всему свету ищут смысл, разгадывают все ее сложности и скорбят по ушедшим. А обретающие это воздушное, такое сладостное чувство, не знают, куда податься от радости! Питер, отчего же ты презираешь этот народ? Мужчина с темными волосами шагнул ко мне за прилавок, настигая с каждой новой поступью все ближе. Он говорил с непринужденностью, проговаривая каждую букву четко и правильно. Я вынужденно оперся об столешницу, загнанно опустив голову в надежде на то, что все меня окружающее рассеется, словно страшный сон. Мужчина коснулся моего подбородка изящными и бледными пальцами, наклонившись еще ближе, еще сильнее внушая страх, желание побега. Даже собственной смерти в момент этой нежеланной близости. — Прошу, сжальтесь. Я вовсе не понимаю, о чем вы говорите… — Лжец. Этот старый подонок был готов умереть от всесилия. Он бы умер, и все его состояние стало только моим. — Пожалуйста… – взмолился я, но тут же почувствовал, как меня схватили за грудки, сотрясая над полом с ощутимой силой. — Мерзкое дитя, все бы стало явью, не появись ты в его грезах, не стань ты его новой целью жизни. Продажная девка в мужском обличье, порождение Дьявола, вот кто ты! — Отпустите! Не смейте говорить мне такое! – я умудрился сильно ударить его по колену ступней, но моментально пожалел об этом, когда точно такое же действие, только в живот, нанес мне его заостренный нос туфли. — Смеешь еще огрызаться на старших. Он так и не привил тебе почитание. Столь жалок, что совершать задуманное мне крайне тяжело. Я лежал на деревянном полу, согнувшись и прикрыв лицо руками, боясь, что следующий удар придется по и так неровному носу. Господин швырнул кожаный чехол от ножа к моим ногам, подошел ближе и вновь поднял меня к себе, всматриваясь в мое словно омертвевшее лицо. Страх преисполнил меня в ту же минуту, вынуждая изредка сотрясаться от осознания дальнейшего поступка. Острие клинка невыносимо больно вонзилось в левый бок, создав под собой заалевший порез, не принесший мне смертельного наказания. Затем в точности такой же пришелся на правый бок, излившийся алыми каплями на пол. От ослабевшего существа меня отвлек голос мучителя. — Сколько раз я виню себя за то, что не смог выколоть вам глаза или изувечить грудь, дабы поиметь сердце в своих ладонях. Ты слишком мил, чтобы быть убитым от руки величайшего божества в твоей жизни. Не каждая мышь ускользает от жадного до крови кота. Когда мужчина покинул помещение, я стал пытаться встать с места, полнившегося моей крови и хлебных крошек. Найдя в аптечке, находившейся совсем рядом с плитой и духовкой, бинты, я смог перевязать вокруг талии в несколько слоев вату и белую ленту, что позже я затянул крепким узлом. Нужно было благодарить бога за то, что меня не истерзали до последнего живого места в темноте столов и стульев. Оказавшись на улице, весь изнеможенный и разбитый, я осознал, что меня больше ничего не питает. Потребность в обыкновенном сне от потери крови сыграла со мной неутешительную партию, в которой я должен был выиграть любой ценой. Но уже после трех ступеней у входа в кафе, мои ноги словно надломились. Упав в твердый снег, весь облитый утренней капелью с крыши, сознание потеряло власть, отдавшись в легкий полудрем, завладевший хрупким телом вмиг. Солнце уже давно зашло за линию горизонта, перестав окрашивать облака в бледно-оранжевый цвет. Холодный ветер проскользнул под уличное пальто и потрепал меня по волосам, будто бы желая не давать мне возможности уснуть в холодном и бескрайнем прибежище непогоды. Сухие травы еле слышно колышутся у заборов домов, шурша своими шершавыми венчиками, словно крылья цикад, трущиеся друг о дружку. Мне было трудно вспомнить тот момент, когда набрался мочи встать с промерзшей земли и одолеть ту нескончаемую боль в боках. Нагнав рассвет, лицезрев восход, влекущий за собой пение утренних птиц и легкий шум с дворов соседских участков, я стал будто рассеченным тончайшими стрелами-лучами, пронзившими острые плечи и длинные руки, что сейчас отчаянно пытались согреться под рукавами одежды. Тщетно. Войдя в дом, я нахожу спящую на диване Мэй, что чуть укрылась шерстяным клетчатым пледом. Она, верно, ожидала меня к ужину, но я не явился даже к двенадцати ночи… Прикрыв за собой дверь и пройдя в уборную, там я провел не больше тридцати минут, перебинтовывая себя с непростительно долгими размышлениями. Кем мог быть этот человек, и почему он так рвался погубить меня, утверждая, что Старк имеет важность думать лишь обо мне, не видя перед собой других потенциальных вершин его идеала? Все давно кончено между нами, его семейная жизнь должна была уже окончательно приобрести мягкий образ целомудренности и покоя. Но, читатель, что, если все это — лишь ослепляющая меня пыль, выдуманная, созданная против моей воли? Я на протяжении стольких лет не имел за душой ни капли интереса к Старку, не переживал за него, не давал изречений по поводу и без. Несправедливость взыграла во мне с новой силой. Вся боль у ран теперь осела, словно туман на вересковой пустоши, позволяя мне вернуться на круги своя. Энтони никогда не был для меня безвестным, скорее напротив, всецело руководящей фигурой, дарующей мне всевозможное благоухание среди других людей. Я решил во что бы то ни стало навестить Старка, возвестить его о том, что я здоров и жажду узреть его супругу за столько лет нелестного молчание. По прошествию недели, мои раны затянулись, но видные шрамы на боках стали лишь горьким напоминанием того страшного ночного часа. Мэй так и не стала расспрашивать меня по поводу позднего возвращения домой. В ее интересах было лишь убеждение в моем здравии, на большее практически не хватило времени, ведь теперь у нее появился премилый патрон, часто заявляющийся к нам на обед. Мне было крайне все равно на ее личную жизнь, ведь она не должна пренебрегать собой вынужденно, ради моей удовлетворенности. Пребывание у нас дома чужого человека понуждало меня больше покидать это пристанище заблудших душ, тем более, когда появлялись совершенно недостойные молодые люди, жаждущие лишь крыши над головой, а не благого жития с благовоспитанной женщиной. Впрочем, это не помешало мне перехватить письмо, отправленное Мистером Старком в один из выходных дней. Оно гласило: « Дорогая Мэй! Приглашаю вас и вашего племянника на торжество. Спустя несколько лет бесчисленных поисков родственной души, я, наконец, могу гордо заявить, что женюсь! Передайте Питеру, чтобы немедленно посетил меня накануне свадьбы, без него празднество будет неполным. Венчание случится двадцать второго марта. С наилучшими пожеланиями, Э. Г. С. » Я скрыл от тетушки появление письма с приглашением, будучи полностью залитым ненавистью к подлому мужчине. Низость его просьбы меня повергла в полное забытье. Неужели ему до того хочется наблюдать меня в отчетливой скорби по былому теплу его рук и проникновенности взгляда? Его неповторимый стан, ровный изгиб губ в нежной улыбке, адресованной лишь мне. Нет… — Этому не бывать. – Прошептал я сам себе, пустившись в комнату женщины, пока та беззаботно беседовала с очередным джентльменом во фраке. Надев на себя ярко-алое платье, взятое из шкафа тети, я набросил на плечи поверх бордовое пальто, застегнув его лишь на одну из пуговиц. На голове покоился черный чепец, обшитый по краям ручным кружевом. Наплевав на благоразумие, я вскорости ретировался из дома, пробежав несколько улиц с босыми ногами. Подол платья развевался на ветру, путаясь в ногах от быстрой ходьбы. Запах отступающего мороза заставлял меня жить. Вера в то, что март будет последним из месяцев, что несут с собой тот пресловутый и наскучивший холод, делала меня сильнее во всех делах и решениях. Встав против широкого и занесенного коркой снега поля, я сдержал улыбки оттого, что заметил впереди дом Энтони. Под ногами снег не прогибался, заморозки ночи сковывают мягкий небесный пух, делая из него твердую тропу, словно как из белого дерева. Ступая все ближе к его знакомому крыльцу, я пошатнулся. Энтони Старк вышел со своей старой трубкой, держась за перила у двери. Он видел, как я иду по снегу, который не смел прогибаться подо мной, пугая его, но одновременно доказывая извечное сомнение в том, что я — истинный посланник божий. Идя все стремительнее, все быстрее, я распахнул на себе пальто и пустился бежать, чтобы в иную минуту оказаться в его крепких мужских объятиях. Энтони сильно притянул меня к себе, всматриваясь во все еще такое же родное, детское личико. Старк убрал с макушки чепец, пробуя волосы своими длинными пальцами, заметно озарившись светом отрады в лице. Вся мрачность остыла в нем, отдаваясь новой, живительной водой наслаждения, текшей по его горлу после тихой мольбы не исчезать. Мужчина ясно верил в то, что я — настоящая иллюзия. Повзрослевшая, состоящая из плоти и крови, но иллюзия. — Где твоя избранница? Энтони, покажи мне ее! – зашелся я, вцепившись в его плечи пальцами, всматриваясь ввысь, в те любимые глаза, которые мне желалось заменить любыми, но фальшивая монета не бралась, была отброшена с тем еще недовольством. Старк оглядел мое облачение, после же встав на одно колено передо мной. Я робко прикрыл рот рукой, осознав, что он имел в виду, когда говорил, что без моего присутствия не произойдет ничего. Мистер Старк взял в свою руку мою, сняв со своего безымянного пальца кольцо, второе кольцо, что было надето на нем еще слишком давно. Отдав его мне, полноправно окрестив меня своим, будем честны, своей избранницей, я осел рядом с ним на снег, кладя руки ему на шею, мягко проводя ладонью по линии роста темных волосков. — Я не могу поверить, что ты… То есть, вы… — Я разрешаю на «ты», милый. — Ты… За мной приходил человек, он… — Он причинил тебе боль? – я решился покачать головой в знак отрицания, не соизволив портить самый ответственный момент в моей жизни таким образом. — Нет. Я был уверен, что за столько лет ты найдешь себе ту, кто поймет тебя. Кто станет тем вторым дыханием, помогающим и сулящим тебе исцеление от всех недугов. Разве нет такой женщины? Ты прильнул к моим губам, рассматривая помнившиеся тебе родинки у моего лица. — Ты, Питер. Ты, только ты был тем, кто даровал мне жизнь. Видеть мир без тебя, знать, что твое существование может быть в опасности из-за меня… Я готов на все, лишь бы защитить тебя. Тот человек посчитал, что мое решение взять тебя в мужья опрометчиво. Но я так не считаю. Все, что мне нужно от мира — ты. И если твоя душа прочит мне отказ, если не в покое она будет со мной, то я приму. Переживу все, что ты мне предложишь. Я любовно обводил его взглядом, нежно проводя рукой по слегка потрепавшей возрастом коже, наслаждаясь той близостью и очарованием, которое на меня испускал сам мужчина. — Питер, ты любишь меня? – вопрошал ты, тщась укрыть меня от ветра теплым дыханием, касающимся моей щеки. — Я рад. Рад, что ты возлюбил меня так же, как и я тебя. Я рад. После ты страстно поцелуешь меня, замерев, словно каменная статуя, снося все мысли о потраченном времени. — Мы уедем. Мы уедем, Питер. — Сегодня. И ты улыбнулся ярче, шире, довольствуясь моим послушанием. Я стал для тебя тем, кем ты всегда хотел меня видеть. Молодым человеком Энтони Старка. Мужем Энтони Старка, которого возненавидели многие, кто рассчитывал на получения состояния после смерти господина. Но, вот же ирония, деньги в Энтони, увы, меня вовсе не интересовали. Преодолев ожидание долгожданного дня помолвки, в вечер, полный чуждой мне краски твоего счастливого лица, в угаре милой любовной страсти, опьяняющей меня с большей силой, я позвал тебя за собой. В неизменной хладности, в великом облачении печали я гордо поднимаю голову и иду по деревянному полу к твоим рукам. Ты мягко обхватываешь меня и начинаешь вальсировать, не утруждаясь блюсти все правила светского танца. Ведь я был ниже тебя по классу, ниже морально. В дорогом ресторане, куда ты повел меня, мне удалось разглядеть среди присутствующих одного подозрительного джентльмена, понурившего голову, словно ниже своих плеч. Шляпа-котелок ровно сидела на его темных волосах, а трость из резной слоновой кости изредка постукивала в такт музыки оркестра. — Энтони, я припоминаю этого человека? – сказал я Старку на ухо, незаметно поцеловав его чуть выше мочки. Мужчина заметно напрягся, но оборачиваться не стал, сжав мою талию сильнее. Я подавил болезненный вздох, все еще норовя укрыть от господина известие о моем теперешнем изъяне. — Я вижу его. Опусти глаза на мои туфли, не смей одаривать его своим взглядом. И только посмей ослушаться. — Назови его имя, иначе я отдамся ему в руки тотчас. — Несносный мальчишка. — Мне думалось, что положение твоего супруга теперь не может быть окрещено выражением «мальчишка». Несносный… Быть может. – Кокетливо отозвался я, поведя Энтони ближе к не замолкающей ни на минуту россыпи людей. Мужчины обсуждали свои сбережения и политику, женщины хвастались новыми шляпками и перстнями, а в особых случаях, своими консервативными мужьями. Мой же от их избранных мало чем мог отличаться, только лишь пристрастием к, пусть и наигранному, но ощутимому сопротивлению в греховных утехах. От Старка веяло леденящей душу морозностью, мужчина причинял мне боль своей хваткой от застилающего разум гнева, но его было крайне легко присмирить. Объемлют его мои теплые руки, соблазнят на мир между мной и им. Но лишь крепкое тело пропустит желание впиться в противника рапирой, рассечь его грубое лицо пулей из револьвера. Голова же продолжит терзать себя догадками и причинами появления мерзавца поодаль нас. Танец не продлился слишком долго, мы остановились, я оправил свое длинное светло-сиреневое платье, всматриваясь в физиономии барышень под золотистыми масками. Я же не имел нужды в том, чтобы скрываться от присутствующих, ведь мой портрет и тонкий стан идеально подходил под тень благовоспитанной девушки. Внутри меня враждуют две стороны характера. И одолевает мою непоколебимость потребность в ласке. Потянувшись к Старку, я припадаю к его губам своими, прикрыв глаза от мысли, что на нас смотрит чуть ли не весь зал. Кольца соприкасаются тихим звоном, наши ладони держат друг друга, как и души, что теперь связаны родственной связью. Мое почитание и мимолетная ревность к другим особам, что смотрят на него хищным взглядом, сочетаются в одном флаконе, что кажется мне невозможным. Неуверенность в заслуге мужчины играет свою мелодию в воспоминаниях, но горячие слова о любви на моих губах заставляют повиноваться сердцу, как своему, так и его. — Ты говорил, что женишься, пару лет назад. – Усмехнулся я, беря с нашего стола бокал белого вина. — Тогда был пустозвоном. Желал отречься от обязанностей и покинуть берега грез. Ведь, право, ты и я, шанс прознать о тебе в роли матери, жены… Невозможно было предположить, что твоя душа станет мне прислуживать. — Это уже не столь важно. Мое склонение пред тобой — лишь давняя привычка. Так… Как же все-таки величают этого господина? Я указал кивком головы на мужчину в черном костюме, что молниеносно скрылся за дверями в бальный зал, звонко стуча каблуками некогда знакомых мне туфель. — Квентин. Я советую тебе никогда не подражать ему и не допускать заинтересованности тобой. Все может кончиться для тебя плачевно. Ты понимаешь? — Конечно, сэр. Поезд до ***шира приходит на вокзал уже через четыре часа. Мы успеем покинуть город до того момента, как нас пристрелят в какой-нибудь тихой пустоши. Старк провел ладонью по моим волосам. Его лицо выражало настоящее соглашение со мной. Его полностью устраивал ход моих мыслей. Хоть, если быть честным с вами, читатель, меня всего мучил лишь один вопрос: «как можно завоевать доверие у этого отрешенного от всего мира человека?» — Нам отведено купе, миссис Старк. — Приму за честь, господин. А теперь мне стоит вернуться к своим патронессам, они весьма заждались меня. Пройдя до девушек в пышных нарядах, я незаметно улизнул от взора Энтони, заглядывая за двери в длинный светлый коридор, в котором все еще пребывал в презренном мне молчании тот самый Квентин. Он, заметив мое появление в проходе, прошествовал ко мне с неподдельным влечением к беседе, но времени у нас было слишком мало для этого. — Мы уезжаем сегодня, сэр. Я не окажу вам чести, не прощу вас, но… Он грубо припал к моим губам, сжав при этом мое горло до такой степени, что я моментом позже стал чувствовать удушье, задергавшись в его опошленных объятиях. — Всенижайше прошу тебя простить меня. А на этом мы расстаемся, милый Питер. Будь счастлив. Я воспринимал его слова, как нечто напускное, выдуманное и ненастоящее. Мне живо верилось в то, что мы еще ощутим присутствие друг друга рядом. Но покинуть Энтони ради чужого человека… — Питер? – позвал меня Мистер Старк, положив свою ладонь мне на покатое плечо. Я не мог по долгу. Долгу перед Богом, Энтони, и самим собой. — Едемте, сэр, нам пора.