Кусты желтой и алой малины

Мы ехали по трассе уже с целый час в отрешающем молчании. Сердце больно покалывает в груди от вида твоего. Ты напряженно ведешь автомобиль среди широких еловых ветвей и теней сосен, мерно потрескивающих своими длинными стволами от пронзительного дуновения наступающей зимы. Я сижу на заднем сиденье и аккуратно вывожу на небольшой дощечке, что облачена в белоснежный наряд из холста, образ, нарисованный мягким карандашом. Серый очерк статного и непомерно гордого мужчины с выраженным подбородком, глубочайшими глазами, что невозможно было выразить ни одной кистью искусного художника. Я тщился обвести твои веки на ткани, жаждал оставить твой образ в своих руках, даже в самой незримой душе, покоящейся внутри неухоженного сада разумения. Там, где никогда не звучала колыбельная, сглаживающая все неровности сна, придавая ему неощутимые изгибы. Запущенный задний двор моего существа, которое не может мириться с правдой жизни. Пишу твой портрет со стороны, но не чувствую правильности действий. Мне явственно казалось, что я осмелился уверовать в то, что моя физиономия в его доме – не досадное и неугодное препятствие на пути к лучшему будущему. На небольшом повороте я выронил из рук карандаш и так и не осмелился дотянуться до него под своими ногами. Ведь после того «рокового» поворота ты остановился и обратил свое внимание на меня. Сидящего в чуть попорченном красном пальто, расстегнутом и притягательно обрамляющем мое худое тело. На острых коленях теперь покоятся мои ладони, что минутой ранее творили нечто прекрасное на холсте. О, как бездонен твой взор на меня, как прельщает он своей красотой. И то, как ты, обреченный на вечные муки совести, складываешь руки на руле и прикладываешь к ним голову. — Я изо всех сил старался не прикасаться к этим страницам. Сжечь страницы прошлого, чтобы мы смогли согревать руки об тот небывалых размеров огонь. Он бы мог быть выше деревьев, выше гор, если тебе будет угодно это представить. Но я не могу вычеркнуть тебя из своей жизни. Даже, если отвезу обратно. — Я ненавижу тебя, Энтони. – Хладнокровно произнес я и отложил от себя набросок. — С каждым новым днем я становился сильнее, забывал боль, причиненную мне однажды. Но теперь та рана, что уже смогла успеть зарасти, стала кровоточить. Сердце мое кровоточит, Энтони Старк. И виновен в этом здесь только ты. — Если я предложу тебе руку и сердце, ты откажешься? Я обомлел. Меня пронзил устрашающий страх дальнейшего исхода. Внутри словно зарождалось неизвестное мне чувство; оно распускалось столь неспешно, что только к завершающему движения лепестков я дернулся в удерживающем меня ремне безопасности. Это ли мужское злословие? Так ли выглядит насмешка взрослого и достопочтенного господина над неумелой и робкой девушкой? Именно подобным образом я ощущал себя в тот момент. Переживал чуждое мне повиновение такому бархатному и тяжелому голосу, что маняще зазывал меня все ближе. За окнами автомобиля рассыпался ровной гладью по тропам и дороге снег, который словно холодил с каждой минутой все больше. Энтони прикрыл глаза и заговорил снова. — Мне снятся твои черты, твои глаза, фразами они распадаются у меня в воспоминаниях каждую ночь. Смехотворная канитель, которая приводит меня только к тебе. Куда бы зазывали меня греховные идеи, я все возвращаюсь к дому, ища там покой. Покой мой — это ты. — Я не могу пересилить себя. В тот вечер ты не думал о моих чувствах. – Осведомил я его, придерживаясь холода и отрешенности. Энтони потупил взгляд, но чуть позже оттаял в виде чуть приоткрытых мужских губ, что готовы были отдать мне очередную просьбу остаться. Но ты же сам решил отдать меня в руки Мэй, сознаться во всем ей и покинуть город *** навсегда. Лишь уверенное движение к морали, к долгу перед самим собой, но как быть, если помимо гордости и отчетов самому себе, существует тот, кто молча просит о милости? — Сейчас думаю. Больше, чем когда-либо, Питер. Даже герои могут оступиться, совершить ошибку. Порой зло приводит к расцвету, проступок назначит путь к исцелению. Я отказался слушать его тираду. Сорвавшись с места, я распахнул дверь машины и выбежал на петляющее за строй лесных деревьев шоссе. Чувствуя, как холод от ветра заполняет пространство вокруг меня, незримый лед сковывает талию под пальто и замедляет мой бег в никуда. Сплошная сумеречная завеса из веток елей, крон широкоплечих дубов, что раскинули ползущие по воздуху ветви врозь. Оглядев вокруг себя несколько невысоких пригорков, покрытых снегом и опавшими осенними листьями, я, пойдя против обыкновения своей души, стал идти вглубь леса, не решившись возвратиться к Энтони за живительным обществом. Под ногами слышится глухой хруст, подошва кожаных туфель утопает в серебристо-белой крупе, поблескивающей от света редкого луча солнца между плотного покрывала из облаков. Спускаясь вниз, к холодящей душу тишине лесной чащи, я задумался о несправедливости в моей жизни. Я живу отнюдь не для себя, полноценно отдаваясь Старку, я стал терять ту главную цель всего моего существа — оставаться независимым и сильным человеком, способным отстоять право на распоряжения. Какими бы они ни были. Но с каждым новым шагом вперед, с новым любовным словом без упреков и иронии, я становился мягкотелым. Противиться власти Энтони мне казалось столь бездумно и неразумно. Его опека давала мне множество разветвлений и возможностей, но и одновременно запирала в узкой комнате с уставом. Жертвуя вольностью и легкомыслием, я бы стал мудрее, обрел бы множество качеств тех, что недоставало мне раньше. Но готов ли был я к ответственности, что необходима рядом со взрослым мужчиной… Я не мог ответить сейчас настолько убедительно вам, чтобы и сам поверить в свой вердикт. Легче солгать самому себе, чем ему. Чем тому брошенному и обреченному на одиночество человеку, блуждающему по краю чернеющей пропасти невезения. И мой стан мог столкнуть Энтони вниз, только посмейся над его уверенностью и усердием завоевать мое сердце вновь. Мое же нутро ощутимо сильно заболело, что-то обожгло меня и заставило вымолить у Господа прощение. Извечное смятение губит с новой силой все горше, прибавляя жара, словно кто-то подкидывал третье или четвертое полено в изразцовую печь. Невыносимое и неясное терзание, заканчивающееся единственным вопросом: «покориться ли ему? Буду ли я в его глазах тем еще плебеем?». — И за кого ты меня примешь, если я снова пойду в обратный путь… Я встал напротив небольшого озера в нагнетающей тишине. Вода почти везде покрылась непрочной коркой мороза, что вся увенчана неповторимыми изящными завитками, словно кружево, искусно смастеренное кем-то. Ступив вперед, я заметил, что ближе ко мне лед выглядел крепче, чем напротив. И, не раздумывая ни минуты, я сделал шаг вперед, оказавшись за кромкой неровного берега, который покрывала лесная сухая трава. Мои волосы потрепал юркий ветер, превратив мягкие шелковые кудри в полнейший колтун, словно потешаясь надо мной. Руки слегка покраснели, а губы снесли тончайшие трещинки, вызванные частым волнующим прикусом зубами. Обуявшее меня пограничное чувство недосказанности, я прошествовал чуть вперед, думая только о нем. Только о тебе, всесильный герой века. Любимый я, но среди нелюбимого, подле ненавистного мне выбора. Ох, как мне был противен этот выбор, который бы решил все, все мои проблемы и нетерпение сердца. Все бы было кончено, решись я сказать ему, что согласен на венчание. Позади меня был слышен привычный лязг металла, что позже стих и вместо тяжелых шагов появилась неуверенная поступь, настигающая все быстрее. — Ты решил поиграть со мной? – отсек Энтони, после выдохнув от гнева. — Я взрослый человек, который должен возиться с непростительно не ценящим благо ребенком! Дожить до такого стыда, Питер, до позора! Я не выдержал, обернувшись, не обратив должного внимания на тихий треск под ногами. — Позор? Любовь ко мне кажется тебе сущим позором? С каких пор я слышу от тебя подобные изречения, если ты так жаждешь завоевать меня? — Питер, я не тот человек, который станет опекать тебя в том случае, если для тебя это всего лишь приятное времяпрепровождение. Испытывая сильные чувства, Питер, порой мы теряем в один миг то, за что полюбили друг друга. Та сила, с которой я люблю тебя, чахнет, рано или поздно все увянет, если я не добьюсь от тебя четкого ответа. — Тони, я… Губы отказывались произносить слова с явным безразличием. Я постыдно отвел взгляд в сторону и тотчас хотел вернуться к его родным рукам, но вместо этого застыл в немом крике. Внизу раздался громкий треск, потянувшись после за собой, в ледяную и жгучую воду, меня. Не умеющий плавать, я камнем пошел ко дну, при этом остервенело размахивая руками в непроглядной пучине мрака. Попытаться вдохнуть, сильнее распахнуть глаза или всплыть, совершенно не получалось. Все можно было описать лишь напоминанием тысячи иголок, что разом вонзились в тело, не давали возможности сделать хоть что-то. Пелена от буйства, словно в агонии. Я не мог различать ничего, и после последнего рывка к светлому сиянию сверху, меня подхватили и понесли к оживляющему воздуху, который я стал с неподдельной жадностью глотать и насыщаться им. Опустив меня на землю, всего продрогшего, обмороженного и обессиленного, ты избавился от железного облачения, ринувшись осматривать мое словно омертвевшее тело. Каждый новый миг давался нам труднее всего, потому что легкий вздох неимоверно драл нежное горло, из-за чего я заходился и вздрагивал, смахивая проступившие слезы. — Глупец. Глупый ребенок, снимай одежду, снимай, снимай… Проговаривал ты, расцепляя на мне пояс от пальто, тут же отбрасывая его в сторону. Я вынужденно запротестовал, обхватив его запястья с ощутимыми шрамами. Боль внутри разгорелась пуще прежнего, но отмороженные конечности вспыхивали раскатом пульсаций чаще и сильнее. Он же понимающе кивнул мне, но останавливаться не стал, стянув с меня столь бесцеремонно свитер, оставляя меня в легкой кофте и брюках. — Я куплю новое пальто, но тебе нельзя оставаться в этой одежде, нам нужно дойти до машины. Долететь будет быстрее. — А, там… Они же… — Питер, это приказ. Я хотел воспротивиться, но вместо прислушивания принял постыдный шлепок по заднему месту, словно угрожающий, но в то же время направляющий меня на послушание. Веб-шутеры остались в карманах пальто, что совсем скоро будет занесено снегом. Как и то прошлое, что связало нас снова. Оказавшись у авто, я вскорости прижался к нему, ведь под броней его тело все еще могло сохранять тепло. Дыхание застревает где-то в груди, когда я тщусь оттолкнуть единственную опору от себя. Я пылко желал, чтобы меня, пусть единственная, но живая душа разуверила в том, что мы созданы друг для друга. Наши судьбы слишком отличны, мораль завязана на губительном несчастье из-за холода обоих. — Я настаиваю, чтобы ты шел в машину, Питер. Немедленно, я не потерплю, чтобы юнец в лице тебя простыл из-за моей безалаберности. Достопочтенная миссис Мэй, верно, волнуется, ведь мы уже опоздали к обеду. Нравится тебе это или нет, я готов силой затащить тебя на сиденья. – Настаивал Энтони, разглядывая во мне пристыженного своей глупостью мальчишку, который переминался с ноги на ногу с мыслью о достойном ответе. — Мне любить вас никогда не удавалось так, как следует. Ценить вас, верить вам, однажды мое вольнодумство привело наши отношения к нежеланному завершению, но вы словно вымаливаете у меня роль послушника. Какие требования я услышу после моего согласия на помолвку, господин? Ты опешил. Непременно нужно было упомянуть его вид лица, когда я обращался к нему подобным образом. Глаза поглотил ясный блеск и отрада, словно мои слова были ему недоступным блаженством, святым словом, помогающим и исцеляющим с неимоверной силой, под стать лишь молитве. Энтони стоял против меня, приведший в мой покой неясный туман из любовных грез о близости. Он сделал шаг ко мне, позже потянулся руками и обвил покатые плечи так, чтобы иметь возможность ощущать меня совсем рядом, словно утягивая в омут безысходности с головой. Подчас я задумывался о том, что никто в этом бренном мире не тревожил мое сердце так, как делал это Энтони. Его бледная кожа, изящные тонкие пальцы, что так явно напоминали мне о его благородии и породе. Он не был животным, подобно сторожевым псам или придворным любимцам, он был тем единством в моей памяти, что вызывало лишь теплые слова, значившиеся лишь простейшим образом: «любимый». В его красноречивом взгляде я наблюдал всю палитру неописуемого желания стать еще ближе. Все его неровности лица, пухлость губ и белизна зубов, что была видна при малейшей улыбке. Как каменная скульптура в покоях надменной герцогини, отдавшей свое сердце презренному и грубому человеку. Ты был прекрасен для моего взора, стал его венцом, завершающим все людское представление об идеале. Потянувшись к твоим чертам, я заговорил почти шепотом, чтобы не спугнуть ни тебя, ни тот ответственный момент тишины вокруг нас. Все замерло вместе с нами, казалось, что стрелки твоих наручных часов уже вовсе не смогут пройти очередной круг по циферблату. — Я недостоин вашей любви. Слепая преданность доблестного рыцаря, что разрубает терн и слои паутины могучим мечом, погубит его в тот момент, когда он прознает о грехах своей избранницы в стенах замка. Соблаговолите прислушаться ко мне, мы чужды друг другу, наши связи болезненны, они изувечат души. Нас самих, если вы позволите мне согласиться… Право, мне трудно признаться в своих чувствах к вам, в особенности, в мокрой одежде и с обледеневшими руками, но я… Ты страстно целуешь меня в самые губы, до боли сжав в своих руках мое лицо. Я потянулся к тебе и забыл, что обязан дышать перед Богом. Запамятовал, что никогда не позволял тебе терзать мое горем израненное нутро. Все разрывалось от буйства эмоций, все внутри бунтовало против твоих ласк и излишней изнеженности, но я поддавался. Льнул к твоим поцелуям и взглядом лишь умолял, чтобы ты не прекращал довольствоваться моей чистой и послушной душой. Я был согласен на все, лишь бы ты не останавливался, не покидал меня. С уголков глаз опали несколько горьких слезинок, застывших на горячих и покрасневших щеках. — Я нечисть, я Люцифер в твоих руках, Энтони. Одумайся, я сущее зло, что погубит тебя уже совсем скоро, уже после венчания я завладею твоей душой, я проникну в твои мысли и стану царствовать в твоем разумении необычайно сильно, завладев всем, что было в твоей власти. Ты покачал головой на мои слова, пробуя мои губы снова. Снова и снова, ты не мог насытиться моим вкусом, запомнить достаточно хорошо то, как мой запах сливается с твоим в нечто завораживающе сладостное и незабываемое. — Молю, стань моим. Твои руки созданы для того, чтобы их целовать лишь моими губами, твой голос должен обращаться только ко мне, ведь я, Питер. Я хочу тебя всего; ты в каждом моем вздохе, в моем существе, ты стал частью меня, Питер. Моя любовь не причинит тебе боли, скорее небо упадет на проклятую землю, чем ты ощутишь мое пренебрежение тобой. Мой мальчик, ответь, ответь мне. Скажи, что ты любишь меня. И я, подернутый сонной дымкой из слов Старка, совсем не отдавая себе должного отчета, кивнул, обронив слова те, что повлекли за собой ликование за маской покоя и хладнокровия. — Я всегда любил тебя, Энтони Старк. Я твой. Твой, твой, твой. Энтони все целовал меня, отдаваясь последним фрагментам памяти как совершенство, получившее долгожданное признание его правоты. Я согласился на будущее между нами, на несравнимое богатство общей жизни, которую мне теперь будет должно делить со статным и верным мужчиной, но чувства… Они так и не всколыхнули яркой искрой. Их не было, вместо фитиля была пустота, увенчанная талым воском. Что-то во мне уже не могло стать прежним, но в то же время мои принципы неугомонно заходились гулом в пользу Старка. Затерявшись в неуверенности, я пересилил желание привычно заявить о том, что мои слова вовсе ничего не значат, и что каждый вправе подшучивать или лукавить. Призыв из глубин моего сознания заставлял меня страшиться самого себя. Я сам порывался его поцеловать в минуту скромного молчания. Его губы казались мне слаще любых других, а взгляд, что теперь преисполнен любовной поволокой, понуждает меня верить в свои ранее сказанные слова. Во вздохе его читалась мольба, приманивающая меня в его руки. Столь нежен он сейчас со мной, так бесподобно проявляет свою редкую заботу, перечеркивающую все его темные пятна малодушия. Наслаждение его обществом опьянило меня сильнее хмельного послевкусия, вязкая усталость и незначительная потребность в дремоте одолевали меня с новой силой, легко подтолкнув к его объятиям. Поймав меня, Энтони вернулся со мной в автомобиль, где мы пробыли несколько минут, в которых он непрестанно целовал мои чуть голубеющие губы, покрытые корочкой. Я был завернут в несколько пледов, поверх которых лежало мужское пальто. В тот момент мне казалось, что все это — дурной сон, что скоро рассеется и покажет ужасающую реальность, но пробуждение все не происходило. Уже у дома Мэй, когда машина остановилась у ворот во двор, ты заговорил со мной. — Питер? — Да? – робко отозвался я, поджав под себя согревшиеся ноги. — Мне пора. Тебе тоже, но домой. Сейчас стоит найти тебе одежду, я смог бы отдать тебе свою рубашку, надев поверх голого тела пальто, если ты согласишься на это непотребство. Я непонимающе взглянул на Старка, сжимая в ладонях край пледа. О чем он говорит со мной? — Я хочу домой. – Резко заявил я, осматривая чуть запотевшие окна авто, совершенно смутно понимая суть разговора. — К тебе, я не хочу к Мэй… — Питер, ради меня ты должен переодеться и вернуться к ней. Хотя бы ради ее спокойствия, ты обязан увидеться с ней. Мне вспомнится, как ты расстегнешь на себе последние пуговицы, вытянув их из петелек, позже стянув с плеч саму рубашку, протягивая мне. Бледно-голубоватый свет озарил салон авто, притягательно мерцая в бликах от проезжающих мимо машин. Я попытался дотянуться до протянутой мне вещи в твоей руке, но резкое головокружение ослабило весь мой непоколебимый образ. Слабость вновь стала роднее, опрокинув меня в липкую и вязкую паутину, заволакивающую все сильнее мои юношеские руки. — Питер? — Тони. Твое, твое тело бесподобно. Никогда раньше не замечал этой красоты. – Реактор затмевал мой взор, не давая возможности прикоснуться к рельефам мужского тела. Сон, в котором так нуждался организм, почти овладел мною, приковав руки к сиденью. Все, что я смог выдать, прежде, чем впасть в бессознательный полудрем, так это слово «бессердечный». После моя память стерла ощущения поцелуя на моем лбу.