Моя единственная опора

      Спать в лесу, как и следовало ожидать — дело нелёгкое. Где-то зашуршит листва, подгоняемая невесомым ветром, где-то угрожающе надвинется страшная тень — и всё это выдумки сонного мозга. Угрозы нет, но всё вокруг кажется таким до невозможности устрашающим. Внутренние страхи гадко, выдавая всё за заботу шепчут: «Никому не доверяй»

The night beckons while you dream Ночь манит к себе, пока вы поглощены грёзами, A life never lives in peace Жизнь никогда не находит покоя,

      Светало. Беспокойная ночь плавно переходила в волнующее утро, давая надежду на что-то светлое. И обоим оставалось надеяться, что это самое «светлое» не станет ограничиваться лишь цветом неба.       Тёмно-синее небо меняло окрас неспеша, превращаясь в где-то оранжево-розовую, а где-то в голубую палитру. Снег в лесу, что вчера хлопьями падал на землю, уже почти расстаял. Во Франции** снег долго не продержится.       Чужое умеренное дыхание служило тиканьем часов. Союз медленно открыл всё ещё заспанные глаза, лениво моргая и концентрируясь на чём-то определённом, чтобы сфокусировать взгляд. Прохладный и свежий воздух раннего утра приятно обжигал лёгкие, но от холода слезились глаза.       Советский проморгался, поворачиваясь в сторону арийца, чтобы проверить, рядом ли тот. К счастью или же к несчастью, немец спокойно спал, уткнувшись в чужое плечо. На его подрагивающих ресницах отчётливо виднелись слёзы. Нетрудно было догадаться, что и Третьего Рейха тревожили кошмары, а если вспомнить, как он ворочился во сне, умудряясь при этом не упасть лицом в снег. СССР хотел хотя бы раз понять, что же творится в мыслях у этого немца. Краснов не понимал ни арийца, ни его истинных намерений. Потому что тот несомненно был личностью многогранной и запутанной. Если бы не общее прошлое обоих, то Союз бы знал о Рейхе только как об очень странном и устрашающем типе, что в коим-то веке вообще-то, правда. Краснов так и не понял: нацист изменился до неузнаваемости или же настолько правдоподобно играл роль всененавидящего и эгоистичного диктатора? Увы, это даже сам Дюрер нередко забывал.       Из омута не лучших по содержанию мыслей русского вывел чих рядом все ещё спящего Рейха. За секунду внутри Союза дал сбой эмоцианальный баланс. И мысли его начиная от «Позволь тебе помочь» переменились до «Ты мне противен», но окончательной станции «Ты мне безразличен» не дошли, возвращаясь в норму.       Союз резко встал с места, аккуратно вытаскивая руку из чужих холодных ладоней, обладатель которых повторно его «обнял», используя СССР вместо подушки. Русский подобной ролью доволен не был, потому и отдёрнул руку в порыве того самого, откуда-то взявшегося отвращения к немцу.

***

      Прохладно. И жёстко. Третий поёжился от отсутствия нужного тепла и мягкости рядом. «Где же моя подушка?» — сонно пробормотал национал-социалист, рыская рукой по окружности рядом и попадая, хоть и прикрытыми тонкой тканью, но почти голыми руками в мокрый снег. Тихий вскрик раздался в лесу в радиусе всего нескольких ничтожных метров. Рейх словно в панике отскочил от земли, роняя с себя тяжёлое пальто. Его зрачки глаз сжались до максимума, пока он дышал, будто пробежался по минному полю. — Г-где этот… Союз? — еле слышно прокряхтел Третий, цепляясь руками за упавшую шинель и укутываясь в неё потеплее.       Никого в округе. Брюнет более раслабленно глядел на некогда ночью пугавшие ветви деревья и создающие странные тени кусты. Дитрих за несколько секунд сложил шинель, оставленную русским, конечно же, по «забывчивости человеческой» и спрятал её в сумку, чтобы, не дай Бог, в поезде кто-то советскую форму на нём увидит.       Оказалось, проснулся он вовремя, уже к рассвету, но успеть к рельсам можно было. Нацист подхватил одиноко валяющийся в снегу Маузер и почувствовав невероятный прилив сил, хоть и спал всего часа два, побежал в направлении к знакомому оврагу.       Громадный поезд встретил его знакомым пыхтением, заметным паром и скрипом рельсов.       Он в спешке запрыгнул в один из вагонов, мгновенно встречая «своих». Там он поздоровался со всеми коллегами-офицерами и несколькими солдатами. Затем же удалился в одиночное и, разумеется, пустое купе. Сидеть в одиночестве было намного легче, чем находится среди «публики», где опять придётся играть свою излюбленную роль. Хотя…можно ли это назвать ролью? Отчасти это является одной из сторон его личности. У него свои демоны внутри, которые, по-видимому, были всегда. И решили они вылезти именно тогда, когда Рейх по своей же ошибке принял Адольфа, как за приятеля и доброжелательного человека, готового душу продать за счастье народа. И кем этот доброжелательный человек оказался? — Лицемером, готовым продать душу только за власть. И славу, собственно, тоже.       Дитрих отогнал ненужные мысли, более апатично глядя на пейзаж за окном. Нужно меньше себя нагружать подобными думами, так ведь? Тем более, на фронте всё пучком, ничего плохого. Только итальянец несколько месяцев назад перешёл на чужую сторону. Разочарование.       Хотя чего уж там? Рейх был не в праве ожидать от него вечной поддержки (и плевать, что поддерживал-то в частности он сам). Больше его задело то, что итальянец посчитал всё происходящее безумием. Италия считает «самостоятельное» решение Дитриха безумством, а СССР глупостью. «Сговорились, что ли?»       Снова задумался о подобном. Несмотря на множество выдающихся сторон Дюрера, был у него ещё один недостаток: много думал. А ещё больше любил себя накручивтать с поспешными «А что, если?». Рейх думал, что с возрастом пройдет, он станет менее недалёким, не станет принимать необдуманных решений. Его нельзя было назвать поверхностным человеком, но паникёром уж точно. Когда дело не касалось его, то немец был холоден и рассчетлив, но как только затрагивало его и важных ему людей, то здравый смысл сразу улетучивался. «А вот Союз бы на моём месте…»       Достаточно. Даже до Советского дело дошло. Рейх ведь вовсе о русском в последнее время не думал. И тут приспичило им встретиться.  — Моя смерть будет нашим маленьким секретом, — тайная надежда. «Просто прикончи меня, мать его, Союз Советских Социалистических Республик!»       Внезапное желание умереть настигло Рейха и застало врасплох. Он предложил своему заклятому врагу его убить. Шах и мат, внутренние демоны, больше не встретимся. — Спи. Когда ты сонный, то бредишь, — поникнув, отказался Союз. В до нельзя знакомых и родных зелёных глазах мелькнули растерянность и забота.       Какая печаль. «А так хотелось умереть».       Ариец отнесся к своей жизни, как к обычному лотерейному билету. Он не надеялся на выигрыш с самого начала, но почему-то лишь сейчас решил избавиться от ненужного клочка бумаги.       Рейх, казалось, неизменим. Даже война и риск не научили его ценить жизнь. Удивительно, что арийца не убили этим же утром. Большевик был слишком добр с ним. Так нельзя. Именно эта его доброта пробуждала и до сих пор пробуждает в Третьем человечность. «Нужно было заставить возненавидеть меня».

***

«Он точно меня возненавидит».       Это было первым, что пришло фрицу, когда он получил известие о том, что первенец СССР был у него в плену.       Адольф провернул это всё тайно, даже слова об этом Рейху не сказав. Да, Гитлер тот самый «Второй Фюрер» и именно он занимается военными делами, но сказать, что скоро наследника врага «украдут», было необходимо.       Третий явно не понимал спокойствия Адольфа и его нахальной улыбки. Возмутительно!       Фриц шумно вздохнул, стараясь успокоить свои нервы. Этот ублюдок, кажется, не вкуривает, что за херню вытворяет. Украсть чужого наследника… как же низко. Особенно, если посмотреть со стороны конституций воплощений. — Значит, Адольф, — подал голос Рейх. — Ты взял Россию в плен, я прав? — Так точно, — расслабленно поддакнул Гитлер, с хитрым прищуром на глазах, усевшись в кресло. — И тебя совсем не смущает то, что это является нарушением свода общих законов воплощений? — добавил немец, косясь на кареглазого. — На войне все средства хороши, — без запинки и непринуждённо ответил Адольф, покачиваясь в кожаном кресле. — А то, что Союз сделает всё, чтобы вернуть этого ребёнка на свои территории тебя вовсе не заботит?! — намекая на то, что не стоило бы такое проворачивать, выговорил ариец. Чужое «непонимание» бесило, и по этой причине кровь кипела от возмущения. — Именно это нам и нужно! — повысил тон Гитлер, злясь на такую столь ненужную слабохарактерность Третьего. — Где он? — резко спросил Рейх. Он не боялся, что его отправят куда-то, куда идти было бы опасно и нежелательно, ведь сейчас фриц им нужен. Когда на одного союзника стало меньше, а вражеский отряд пополняется, самое время Адольфу стать поосторожнее, чего ему, увы, не дано, зато предостаточно в Дитрихе. — Где этот мать его, ребёнок?! — его вечное терпение было готово истечь за несколько секунд. Честно говоря, Дюрер иногда сам себя не понимал. Откуда бралась эта ярость и ненависть? По какой причине обычно до раздражения спокойный немец становился таким нетерпеливым? Нацист догадывался, что дело в его частых сдерживаниях эмоций. Если бы он вовремя злился, вовремя радовался и в нужное время был откровенен, а в другое — замкнут, таких проблем с «внутренними демонами» и не было бы. Рейх понимал, что с самого детства он заведённая бомба замедленного действия. И иногда он взрывался. Это шло ни в радость окружающим, ни в радость ему.       Адольф, несколько привыкший к резким вспышкам «настоящей сущности» арийца, прекрасно понимал, что в такие моменты лучше эту личность не злить. — Камера «45». Прямо на первом этаже, — без замедлений ответил Гитлер. Наследника русского Рейх так быстро возвращать не собирается, следовательно, волноваться не о чём. — Ключи, — требовательно скомандовал национал-социалист. Как только тяжелая связка ключей оказалась в руке, немец без своей вечной вежливости или, как это называли другие, педантичности, вышел из кабинета Адольфа, громко хлопнув дверью.       Через минут десять блужданий по резиденции, Рейх буквально ворвался в камерное отделение. Чужие крики и стоны боли его сейчас не волновали. Оскорбления тоже не доходили до его слуха, и нацист полностью игнорировал их, хотя они неплохо так подбешивали. Презрение к каждому унтерменшу в этом крыле здания дрожью вселялось в Третьего. — Кричите сколько угодно! — грубо ответил немец, взмахнув руками и приближаясь к нужной металлической двери. Солдат рядом с дверью всполошился, начав своё заезженное «Мой Фюрер». Нацист моментально остановил его ладонью и повелел сейчас же замолчать.       В камерном помещении было прохладно. Для сидящего на твёрдом подобии кровати железяке мальчику этот холод показался холодрыгой. Он сидел на кровати, обняв руками колени и спрятав в них же на удивление незаплаканное лицо. Мерзкое «Мальчики не плачут», услышанное от истерички-матери барьером застилало разум, от чего мальчишка буквально не мог заставить себя заплакать. Тело задрожало, словно осиновый лист, когда за дверью послышались крики и чужой, смутно знакомый из отцовских телефонных разговоров голос. Правда, через трубку телефона, голос казался более ласковым, нежели таким командующим. Сейчас же он пугал. Хотелось закрыть глаза и проснуться в объятиях отца. Рядом с уже подросшей Беларусью и часто раздражающим, но таким родным Украиной.       Россия совсем не слышал в следующем ни шагов за дверью, ни звона ключей. Сердце отбивало чечётку, и Руслану пришлось слушать сердце, чтобы не допустить ему выпрыгнуть из груди.       Резкий скрип двери. Россию в глубине камеры окатило липким страхом, от чего он на секунду забыл, как дышать. Чужая тень слишком высокого человека пугала. С каждой секундой тень уменшалась, однако страх оставался. Из-за двери показался невысокий человек. То ли ещё парень, то ли мужчина. Россия этого понять не мог, ведь тень скрывала чужие, заполненные злостью голубоватые глаза, делая бледное лицо острее.       Немец был зол. Вся ярость поднялась из недр его души. «Нечестно!»       И неправильно. Все должно было быть не так. Без этого блядского Адольфа, без блядских решений и блядской войны. Всё должно быть иначе. Расцветающее государство, хоть и не Империя. А это важно? Всё, что сейчас происходит стоит этого семибуквенного слова «Империя»? Однозначно, нет.       Нацисткая Германия совсем не заботился о том, что мог напугать ребёнка. Чужой страх подпитывал внутренную ненависть и чувство власти.

God damn right, you should be scared of me Всё правильно, черт возьми, ты должен бояться меня, Who is in control? У кого сейчас контроль?

      На вид хрупкая рука немца схватила мальчишку под локоть, таща за собой. Как же Руслану было страшно тогда. Дитя трепыхало от страха в чужих руках. «Что со мной сделают?» — в голове вертелась куча других вопросов, но этот выбивался из тёмной пучины тревожных дум. — Пожалуйста, помедленее! — умоляюще прохрипел Россия, чувствуя, как босые ступни стираются о твёрдый, казалось, бетонный, полный шершавости пол. Каждая неровность огромной иглой впивалась в кожу.       Рейх на секунду остановился, прожигая в мальчике дыру. Будто бы этот ребёнок виноват во всех его бедах. Примерно так себя почувстовал себя Россия. Полные мольбы, ни в чём неповинные, детские глаза с огромным непониманием смотрели на нациста в ответ. Если бы не дрожащее тельце ребёнка, то можно было подумать, что этот мальчишка до абсурдности бесстрашный. Лазурные очи смотрели с скрытым, но неподдельным страхом. Россия всё-таки ребёнок, а не актёр, чтобы уметь скрывать свои чувства и играть роли.       Агрессия медленно, но верно утихала, оставляя за собой неприятный осадок вины и сожаления. Немец оглядел исцарапанные ноги младшего и стёртые в кровь ступни. — Komm hier, [Подойди сюда] — подозвал он того солдата, слыша как ружьё в руках соседнего парнишки чуть не выпало из рук. Однако мужчина, которого он подозвал твёрдой походкой двинулся в сторону немца, готовый выслушать приказ. — Wo sind seine Schuhe? [Где его обувь?] — Ich… weiß nicht, mein Führer, [Я…не знаю, мой Фюрер] — вооруженный расстерялся из-за того, что вообще не имел ни малейшего понятия. Фриц нахмурил тонкие брови, находясь в уже тихой ярости. Он внезапно протянул солдата к себе за воротник нацистской формы и холодно, почти безразлично, но отдавая гневом процедил: — So warum bist du immer noch hier, Dummkopf? Bring ihm neue Schuhe! [Так почему ты всё ещё здесь, тупица? Принеси ему обувь!] — немецкий мурашками залез под кожу и беспокойными мыслями в голову. При том картина была достаточно смешная. Высокий, крупный мужчина не мог перечить мелкому и хрупкому парню. Солдат что-то слишком быстро пролепетал и зашагал куда-то.       Через несколько минут Россия был в уже новых и чистых туфлях. Они были удобными, но они не были его, и дитя смутилось этому факту. Смятение на лице ребёнка было замечено Третьим. — Что-то случилось? — стараясь говорить не устрашающе, но при этом не слишком уж и слащаво, поинтересовался Рейх. Его доброжелательность скрыла немецкий акцент, и Россия почти поверил в искренность слов немца. Было сложно поверить таким резким и контрастным сменам настроения этого психа.       Мальчик потоптался на месте, скромно и немного смущённо ответив: — Это не мои туфли. — Я знаю, Russland, — приподнимая уголки губ в успокаивающей улыбке, отмахнулся Дитрих. Национал-социалист еле сдержал смешок. Дети — забавные создания. — Закрой уши, — приказал Дюрер, понимая, что слышать шквал возмущённных криков и выкриков остальных, «оставшихся в аду» пленников мальчишке будет уж точно не в пользу. В поддержку все ещё напуганному ребёнку, он мягко приобнял россиянина за мальчишье плечико и повёл его за собой. «Сам Люцифер ведёт мальчишку из ада», — подумалось оставшимся в заключении людям.       Дом, милый дом! Знакомые стены, родные дети…идиллия и никакой опасности. Даже России это место показалось достаточно милым и непугающим. — Папочка! — послышалось совсем рядом. Девчонка лет восьми (хотя было ей лет шесть) спускалась с лестницы сразу, как заметила Третьего у калитки, перепрыгивая через одну ступеньку лестницы. — Бель, погоди, не беги так, ты же таблетку не прин-…. — ФРГ не договорил, застыв на одной из ступеней лестниц. Его внимание привлек не только Рейх, но и мальчишка, который шустро спрятался за спиной их родителя. — Папа! — повторила брюнетка, обнимая фрица и радуясь его возвращению. Месяц уже, как немца не было дома, и за ними следил Ханс. Хоффман же вышел из-за лестниц в кухонном фартуке, явно что-то готовя до этого. — Господин, с возвращением, — спокойно и в своей манере, по-старчески добродушно улыбаясь и щурясь, поприветствовал Ханс.       Россия чувствовал себя лишним. Пока ГДР и ФРГ радостно встречали родителя, он успел заскучать по своей семье. Детское сердце сжалось от печали и боли. Вскоре к моральной боли добавилась и физическая: ноги заныли, как и рука с яркой, синеватой гемотомой. Однако через несколько минут, Рейх обратил внимание на «новенького». — Позвольте представить, — Рейх говорил также на немецком, но звучал этот режущий слух язык намного мягче и приятней. Нацист подозвал Руслана к себе довольно вежливо и спокойно. — Россия, ты останешься с нами на неделю, потом я обещаю, ты вернёшься к своей семье, — клятвенно заговорил на русском Дитрих, жестами показывая, что бояться тут нечего. А ведь и правда психологически это работало, всё-таки Рейх был чудесным манипулятором и манипуляции его, даже самые безобидные работали, как на детях, так на взрослых.       Аннабель сразу хотела поздороваться и представиться в меру своей доброты и радушности, однако Герман достаточно резко, как было в повадках своего родителя, резко остановил её, первым представляясь, а следом, представляя и сестру. — Я ФРГ, Герман, — начал старший сын, а затем показал на младшую сестрёнку, что надула губки, потому что ей не дали нормально имени своего сказать. — ГДР, Аннабель, — кратко рассказал блондин, под несколько непонимающий взгляд русского. — Бель! Или же Анна! — стирая всю враждебность и холодность братца, тепло заговорила зеленоглазка, протягивая тому руку. Рейх же за этой церемонией знакомства просто наблюдал, отпустив детей прямо после ухода дворецкого.       Кстати, ему на удивление, не поладили именно мальчики, хотя в мыслях у немца было то, что пока Руслан и Герман будут общаться, Бель раз что обидится и будет сидеть рядом с Рейхом, жалуясь на брата, а тут как-то наоборот получилось. — Анна, у тебя такие же глаза, как у моего отца, знаешь? — это ничего плохого не значило, да и мальчишка ни на что не намекал, просто восхищаясь красотой зеленых, цвета хвои глаз. — Д-…? — ГДР не успела и пискнуть, как её родитель подозвал Россию к себе. Тот вздрогнул, явно испугавшись внезапности. Он ведь не знал, чем Фюрер может быть недоволен.       Но Рейх не выглядил пугающим без черного кителя, в обычной рубашке и без фуражки. Глаза его не горели опасным огнём, да и сам внешний вид его, в принципе, не внушал ужаса. — Россия, подойди сюда и позволь мне помочь обработать твои раны, — вроде бы холодно, но при этом успокаивающе, позвал Рейх с тазом горячей, то ли тёплой воды и подносом зелёнки с маленькой склянкой йода в руках.       Сидеть на коленях перед ребенком противника? — Рейх может, умеет, практикует. Настолько это всё абсурдно звучало, что Дитриху пришлось несколько раз повторить эту картину в мыслях, чтобы всё это принять.       Маленькие ранки национал-социалист обрабатывал быстро и даже профессионально. Чудесный навык остался за ним не только с войны, но и с общего с Веймарской Республикой детства. Для России процесс обработки прошёл почти безболезненно. Он лишь изредка хныкал от жжения и режущей ступни боли, а в основном, тихо сидел и не отвлекал что-то бурчащего на родном языке Дитриха. — Вы меня пугаете, — пролепетал Руслан, обняв себя маленькими ручонками.

And all the kids cried out, «Please stop, you're scaring me» И все дети кричат: «Пожалуйста, хватит, вы меня пугаете!» I can't help this awful energy Я не могу помочь, это всё эта отвратительная энергия.

— Прости, — извинился Рейх. — Я тогда был зол, я не хотел тебя напугать, —объяснил Дюрер, протирая тёплой тряпочкой засохшую кровь с чужого предплечья. Россия на это задумчиво угукнул, на страх и риск, спрашивая: — Вас кто-то разозлил? — Именно, — нехотя выдал Нацистская Германия. — Этот «кто-то» сделал что-то без Вашего ведома? — сделал предположение русовласый. «Проницательно». — Прямо в яблочко, мальчик мой, — удивился фриц то ли проницательности, то ли интуиции мальчишки, позволив себе улыбнуться полузубастой (у него только клыки были острыми) улыбкой. — Папа называет таких людей предателями, — буднично протянул он. — А потом избавляется от них, — без капли детской печали или недоумения, добавил Россия. Неужто, это норма для ребёнка? — М-м… не хочу тебя расстраивать, но я ничего не могу поделать с тем, что этот предатель творит, — придавая голосу сожаления, фыркнул Дюрер. — Попросите моего папу, он Вам поможет. Он всегда говорил, что тем, кто слабее нужно помогать, — наивно предложил россиянин. «Слабым? Ты что-то путаешь, мальчишка»  — Правда, Вы как-то на слабого не смахиваете, — признал младший. — Приятно слышать, — обольщенно хихикнул Рейх. России такая резкая смена манеры общения подозрительной не показалась. Его собственная мать часто говорила спокойно, резко переходя в истерики и крики. Но с Рейхом всё наоборот. — Но зачем Вы мне помогли? Вы же за плохих, да? — уточнил он на всякий случай. В лазурных очах плескалось присущее детям любопытство. — Конечно, я «за плохих», но это смотря с какой стороны смотреть, — задумчиво поджав губы, согласился Третий. — С какой стороны смотреть? — повторил младший, хлопая ресницами в жесте явного вопроса. — К примеру, для меня твой отец плохо, а… — Он хороший, — перебил он, возмущаясь и пытаясь доказать доброту и светлость своего родителя. Рейху его поведение действовало на нервы. Двойня всегда его уважала и любила, как родителя, слушаясь, а этот мальчишка многое себе позволяет, как пленному. «Спокойствие…» — А для него плохим выхожу я. Нет чисто плохих и хороших людей, Russland, — скрывая раздражение, договорил рейхсканцлер. — Но да, я во всех смыслах этого слова «плохой человек». — Понятно, — не веря, отрезал россиянин. — Но я не думаю, что плохой человек стал бы обрабатывать мне раны. Рейх застыл, в нескольких секундах от того, чтобы приклеить пластырь на рану на предплечье. Он несколько раз пересказал эту фразу в голове, чтобы поверить в то, что это не очередная галлюцинация больного сознания. — Спасибо, — поблагодарил веснушчатый. — А? — секунда для того, чтобы вернуться в реальность. — Да-да…не за что, — намного тише полушепотом пролепетал фриц.       На протяжении всей недели Россия был в окружении более-менее «остывшего» или же правильнее, потеплевшего к русскому ФРГ и всегда дружелюбной ГДР. Спал он в комнате напротив детской — в гостевой спальне. Было уютно, но он скучал. По отцовским объятиям, по вечным дракам с Украиной и по так напоминающей Аннабель, Беларуси.       Что удивительно, весь такой из себя злобный и жестокий диктатор приглашал Россию слушать сказки перед сном. Обнимать немец не осмеливался, догадываясь, что для мальчишки он, возможно, все ещё «страшный дядька». Но на самом деле, Россия был совсем не прочь объятий, уже не пугаясь резкого появления Дитриха у входа в комнату, чтобы проверить все ли в порядке или же его громких разговоров по телефону на немецком. (Хоть и говорил он спокойно, звучало всё в хорошо акустированном доме слишком чётко) Вообще… сложно было думать о Дюрере в том же самом ключе, что и раньше. Как можно видеть угрозу в готовищем и подпевающем «домохозяйке» или же рассказывающем на ночь рассказы родителе? Но Россия собственных ошибок не повторял. Знал ведь, что этот хрупкий и щуплый человек не столь безобиден, каким может показаться.       Ещё страннее то, что с Рейхом говорил он очень редко, в основном скучающе глядя, как немецкая семейка радовалась присутствию обычно пропадающему на работе Фюреру. Нет, Вы не подумайте, что они вовсе забыли о Руслане. Наоборот, часто он был в их компании, но понимал, что всё-таки он тут лишний, это не его семья.       «Если это не моя семья, то тогда почему так сложно с ними прощаться?» — с досадой думал Россия. Он был до искр в глазах рад тому, что увидит свою родню и поедет обратно, однако было очень печально. И не беспричинно. К нему не относились, как к пленному, не мучили, не морили голодом, да ариец сам настаивал на том, чтобы Руслан не забывал поесть. В один момент показалось, что Рейх ему близкий родственник. Кем-то вроде крёстного отца. — Россия, — шепнул Рейх, привлекая внимание мальчишки. Пионер сонно потёр заспанные глаза, устремив взор на немца. — Это важно, никто не должен тебя видеть, — серьёзно сказал брюнет. — Я буду очень незаметным, — закивав, сказал Руслан. Фриц напряжённо вздохнул. — Отцу скажешь, что сбежал, — поправляя тёплую одежду на мальчишке, дал поручение Нацистская Германия. — Зачем? — искренне не понимал младший. Фюрер устало закатил глаза, глядя на ребёнка. — Так нужно. Пожалуйста, делай, что я говорю, — будто молил его национал-социалист. — Хорошо, — согласился Руслан, слыша облегченный вздох. — Я точно дойду до машины. А по дороге ничего не случится? — Всё будет хорошо, не волнуйся, — услыбаясь и при этом обнадеживая себя для начала, успокоил Третий. — Да, все будет хорошо, — послушно повторил он, внезапно обнимая отдающее холодом тело напротив. — Удачи, Россия, — похлопав русоволосого по плечу, пожелал фриц. — Спасибо, мистер Рейх! — напоследок поблагодарил он, бежа в сторону еле видного военного автомобиля. Вздох.       Рейх сделал это. Не боясь ни Адольфа, использующего его, как политическую марионетку, ни старого врача с неприятной, начинающейся то ли на «Ш», то ли на «Ч» фамилией, который тыкал пальцем в Третьего, с детской радостью наблюдая, как раны почти мгновенно заживают. — «Универсальное средство! Думаю, благодаря опыту каждый наш солдат будет обладать таким же физическим потенциалом!»       Средство… будто и не личность, будто нет ничего живого и человечного в Рейхе. Словно Третий не достоин и большой буквы в собственном имени. — «Ничтожество! Ты всё угробил!» «Я же виноват в том, что на людях это не работает…»       Неужто настолько Рейх ничтожный, грязный и слабый в глазах окружающих. Не может вселить уважение? «Так уж и быть, пускай преобладает чужой страх вместо уважения», — ошибочно. Когда кто-то окажется посильнее, то страх исчезнет. Исчезнет то, что спасало от моментальной смерти. Да Рейха зыгрызут в таком случае. Поэтому приходилось держать людей в страхе, но тем не менее заставлять уважать. — Спас мальчишку, да? — гадкий голос заполнил разум сразу, как Рейх переступил за дверь кабинета. — Адольф? Что Вы здесь делаете? — проверяя ключи, которые всё ещё были в верхнем кармане кителя, уточнил Дитрих. — Не волнуйтесь, у меня просто запасной, Ваш у Вас, — на спокойное лицо налегла глубокая тень, обостряя и делая каждую черту лица устрашающе. — Сбежал первенец русской свиньи? — Представим, — протянул Дитрих. — Вас это волновать не должно, — отрезал он. — Вы случаем не обнагле-… — чужая рука застыла в паре сантиметров от национал-социалиста. — О, non, non, non, [фр* О, нет, нет, нет], — Рейх неестественно широко улыбнулся. — По-моему, забываетесь тут только Вы, — опуская чужую ладонь, прошипел Третий. — Да что Вы говорите? — Что я говорю? — Рейх криво усмехнулся, почти порхая, дошел до сейфа, что уместился в шкафчике. Комбинация из чисел: 09.05.45. Секунда и официальный документ оказался в руке. — Вот, что я говорю! До следующего марта Вы полностью и безоговорочно являетесь второй командующей личностью в ходе войны и политики. Никакие ссылки меня в чёрт знает какую дыру, к тому докторишке или же в камеру не избавит Вас от последствий. Вы возвращаетесь на свою старую должность. Уже, как неделю действует этот документ. Всего семь дней, а мне приходится Вам напоминать об этом! Молчание. Да, так и должно быть. Рейх главный. Вся власть его. Так нужно было с самого начала. Чтобы бесприкословно слушали его и затевать ничего смелости не хватило, чтобы не смели угрожать и шантажировать, чтобы не могли поднять руку на него. Чтобы не начинали этот хаос. Войну обрывать глупо и невозможно, нужно продолжать и победить. Однако внутри что-то нагло нашептывало, что все зря и пытаться победить наивно.       И это «что-то» со временем начинало беспокоить и так очень тревожного Рейха. Чудесные деньки дома, с родными закончились также резко, как и лидирующее положение на фронтах. Этот удар под дых привёл национал-социалиста в бешенство. Союзников меньше, врагов наоборот — становилось настолько много, что не сосчитать. В течение срока, начиная от весны сорок третьего и заканчивая летом сорок четвертого Рейх пережил ещё несколько покушений. Не меньше пяти уж точно. Не считая того, сколько раз что-то подсыпали ему в еду и в напитки. Слава Богу, ел фриц в Рейхстаге или вне дома редко, так что…шанс быть отравленным уменьшался.        Глупцы, видимо, не понимали, что мгновенно убить воплощение не-воз-мож-но! Но признаем, воплощения всё-таки небессмертны и кроме приговоров, и революций…можно морить голодом месяц, всё-таки это считается естественной смертью. Или же оставить мёрзнуть на несколько дней. Если это что-то естественное, а не вкачать в тело литров так два свинца или же пробить его пулями, то и умереть можно. Но об этом знали только Адольф, да личный врач.       Как итог: Рейх потерял ментальную девственность ещё несколько раз, грозясь попросту слететь с катушек от невероятного стресса.

**.09.1944

      Детская комната освещалась лишь тусклым ночником светло-оранжевого, теплого цвета. Дети уже лежали в кроватях, пока их родитель с ними…прощался? Да, так и есть. После огромного количества покушений Рейх не мог оставить своих ещё уязвимых, ведь они непризнанные государства, детей. Он отправит их в бункер, к двоюрдному брату — Австрии. У них до сих пор нормальные, братские отношения.       На душе скребли кошки. Нацист шумно сглотнул невероятно вязкий ком в горле. Нужно быть утешающим сейчас. Спокойным, все ещё обнадеживающим и излучающим любовь. Это он может, особенно в отношении к своим сокровенным чадам. — Мы же не навечно прощаемся, ‐ Рейх почти шептал, хрипло выдыхая и пряча собственные мокрые глаза. Он правдоподобно улыбнулся, держа себя на поводу у полумертвых нервов. Возможно, в полуосвещенной комнате не было видно его блестящих от скопившейся влаги глаз, но теплая и мягкая улыбка была видна чётко. — Я б-буду…скучать! — жалобный визг донесся совсем близко, и ГДР смотрела на родителя с постели своими, казалось, светящимися в ночной тьме очами. Плач её был поддержан закопошившимся сбоку братом. До этого тихо сидящий, будто вжавшийся и утонувший в обивке подушки ФРГ, не сдержавшись, тихо всхлипнул. — Не стоит плакать, — родительская рука погладила тёмную и белобрысую макушки, плавными и еле ощутимыми движениями голых кистей стирая крупные слезинки с влажных щёк. — Ну же, тш-ш, — детский плач не нервировал, не действовал на нервы, ничего подобного. Дитрих лишь не мог терпеть печаль любимых им людей. Он сгреб их в крепкие объятия, чувствуя, как силы и трезвость попросту покидают тело и рассудок. Невероятно клонило в сон. — Можешь поспать с нами? — попросил Герман, потирая кулачком сонные и заплаканные глаза. Рейх не мог отказать столь расстроенным детям. — Конечно, моё сокровище, — согласился немец, следом раскрыв одеяло и через несколько секунд оказавшись на одной кровати с двойней. — Мы расстаёмся ненадолго, — повторил фриц на всякий случай кратко целуя обоих в макушку. Вообще-то, надолго. На о-очень долго.

***

      Страх. Заснуть — страшно, проснуться — страшно. Рейх не мог заснуть в собственном доме после того, как дети уехали. Вместе с ними уехали его покой и надежда на то, что все в порядке и со временем все изменится в лучшую сторону. Эта «лучшая сторона», кажется, решила к Третьему не объявляться, оставляя тонуть в бездонном одиночестве и океане своих назойливых, твердящих, что все напрасно, мыслей.       Усталость и тоска накатили с новой волной, когда Рейх принялся за бумаги и проверки нужных стратегий. Сколько время? — Пол первого ночи, — почти безразлично, с оттенком уныния прошептал Рейх, с презрением глядя на чертово кофе со сгущёнкой. Уже какая кружка? Нельзя спать. Нужно, как можно больше работать. Если расслабиться, то проиграет. А проиграть Рейх не желает, ему нельзя, он обязан победить.       Дюрер почти неслышно шикнул какое-то проклятие, вяло, на ватных ногах поднявшись с удобного, так и манящего тут же заснуть, кресла. В доме в лучшем случае царила меланхолия, а в худшем — постоянная тревога и немая паника.

I paced around for hours on empty Я часами бродил по пустым коридорам, I jumped at the slightest of sounds Я подпрыгивал от малейшего звука,

      В коридорах родного дома, что стал ему чужим, было пусто. Не было слышно смеха детей, топота счастливых и несущих счастье, детей. Так одиноко. Однако эта пустота несла в себе кроме одиночества и страх. Недоедание, недосыпание, постоянные срывы — все это доводило Дюрера до истощенности и неверотяной усталости, что сказывалась хоть и не на работоспособности, но на воображении уж точно.       На фронте он забыл о срывах и печали, а в данный момент она вернулась с утроенной силой. Вы не подумайте, тогда тоже было страшно. «Но я хотя бы знал, чего боялся! А что сей-…»       Почти неслышный, но отчётливый для напряжённого слуха нациста, шорох раздался где-то за углом. Немец застыл. За мгновение ум успел придумать отвратительный образ чудовища: длинная шея, витающая в нескольких сантиметрах остального тела, мерзкая пасть, почти стопроцентный черный цвет длинных, будто сделанных из солом, волос. Монстр выходил из угла, где находилась спальная двойни. Склизкие, с перепонками меж кожистых пальцев, руки держались за белые стены, пока само чешуйчатое тело выглядывало из-за стены, глядя своими бездонными, будто выдавленными глазами и гадко ухмыляясь клыкастой, полной крови, с застрявшими органами в зубами, улыбкой. Рейха передёрнуло. «Откуда эта тварь вышла?!»       Иллюзия исчезла всего за секунду, когда нацист благополучно сквозь неё прошёл, несясь к нужной комнате.       Его дети здесь. Спящие в обнимку Герман и Анна, конечно, должны были быть здесь. Никак иначе. Вдох.       Вот Аннабель и Герман! Наполовину неприкрытые сползшим одеялом дети крепко спали, сопя сквозь сон. Выдох.       Рейхсканцлер, стараясь не шуметь и не будить спящих, аккуратно и медленно зашёл вглубь комнаты. — Мои сокровища, — выдохнул он, тяжело опускаясь на край кровати и накрывая двоих, чтобы те не замерзли только начинающейся осенью. Такое странное чувство. Будто всё слишком хорошо и спокойно. Прикосновения отдаются в теле странным холодом, пронзая кости. Фриц не чувствовал тепла детей, не чувствовал ни трепета, ни любви к тем, кто сейчас на одной кровати с ним.

«Знал бы ты, что это обычная иллюзия, Рейх»

      Демоны из самых недр души Рейха смеются, заставляют упиваться собственным горем, превращая его каждый раз в горящий напиток ненависти и страха. Эти дьяволы показывают его сонному, еще не отключившемуся мозгу то, что хотелось бы видеть в реальности, а затем, путают ощущением нереальности и фантомного холода, что вечно преследует Фюрера будь он хоть в сотне накидок. Да хоть в печке в собственном концлагере — мерзнул бы. Будто бы оплачивается за тех, кто умирает где-то там, в холодных сугробах и грязных лужах. «Реальность! Покажите мне реальность!»       Рейх всхлипывает, смотря на то, как укладывает не знает кого в кровать. Там ведь пусто. Ему неимоверно жутко от себя самого. Его сознание, видимо, так легко обмануть.

And I couldn't stand the person inside me И я не мог терпеть человека, который сидел внутри меня, I turned all the mirrors around Я перевернул все зеркала обратной стороной.

      Перед сном Дитрих перевернул все фотографии и зеркала оборотной стороной — не нужно ему лишних глаз дома. Да, глупо, но на душе так было намного легче. На мгновение показалось, будто он увидел чей-то до боли знакомый силуэт в отражении.       Спать не удавалось. Непонятные, лишенные смысла для сонного мозга мысли сыпались на Рейха безостановочно. Где-то на первом этаже слышался свистящий ветер, стук от стучащих ветвями в окно деревьев, чьи-то чёткие и скрипящие шаги. Нацист бы проверил, что там за шум, но тело было парализованным, как и на мгновение опустевший от навязчивых мыслей разум.

The house was awake, the shadows and monsters Дом не спал: стоны теней и монстров The hallways, they echoed and groaned Эхом отдавались в пустых коридорах.

***

      Внезапное пробуждение застало Рейха врасплох. Тело дрожало то ли от настоящего, то ли от фантомного холода. Национал-социалиста пробивала крупная дрожь, из глаз градом сыпались хрустальные слёзы. Полное разочарования и боли выражение лица сменилось страхом и ужасом. Он проиграет. За ним придут и убьют. Убьют, не оставив и места живого на нём, не похоронят, а сожгут мертвое тело, и по всему миру разлетится его жалкий прах. А что станет с его детьми? На них же накинуться, как сорвавшиеся с цепи собаки на козлов отпущения! Мы говорили тебе, «Фюрер».       Нацист заплакал навзрыд, как малое дитя. Голова шла кругом от чужих голосов в голове. Голоса точно принадлежали Адольфу, народу и другим недовольным ходом войны личностям. Именно они играли роль внутренних демонов, раздирающих Рейха ночами после кошмаров. Так и бывает, когда одни хотят смены режима, окончания войны, а другие — победы и величия.

I sat alone, in bed till the morning Я сидел на кровати в полном одиночестве до самого утра, I'm crying, «They're coming for me» «Они придут за мной», рыдал я.

      Тело сводило судорогами, то горело, то мёрзло, а глаза уже болели и опухли от слёз. Заговорческое бормотание перешло в хрип, шепот и шипение. Отпустило Дитриха резко. Сознание стало ясным, как никогда, судороги и скачки температуры прошли. Лицо немца стало бесстрастным и каким-то облегчённо-апатичным. Он безразлично оглядел навевающую тревогу комнату и встал с постели. На ватных ногах он дошёл до рабочего кабинета в конце коридора.       Чаще всего он в таких случаях бессоницы работал. Проверял содеянное им же, однако сейчас этого делать совсем не хотелось. Все казалось напрасным и бессмысленным.

And I tried to hold these secrets inside me И я пытался сохранить свои секреты глубоко внутри, My mind's like a deadly disease Мой разум будто бы смертельно болен

      Чёрная записная книжонка в серебряный переплёт стала лучшим другом и советником Рейха. Туда он записывал все свои переживания и в полусонном состоянии писал то, в чём сам бы себе не признался. Возобновил он этот дневник еще на фронте, ночами описывая свои странные сны и будни. Нередко немец сам перечитывал написанные на чистом немецком дневники из юности и детства, хотя это ему не очень-то помогало, сыпая соль на почти зажившие раны.       В последние несколько месяцев он вел записи на русском, будто бы желая перед смертью отдать эти сокровенные и постыдные записи одной очень родной личности. Советский Союз. Союз вспоминался Дюреру нередко, честно говоря. Нацист предпочёл бы умереть от его рук, чем от рук того же Великобритании или же Франции. А ещё ариец хотел бы, чтобы русский прочел нужные записи из его книжонки, чтобы не оставаться в неведении. СССР, наверняка, было бы интересно узнать причины всего происходящего. Но это «наверняка», ведь не факт, что Третьего не убьют сразу, как дверь отлетит.

«24.03.1945»

      Рейх вывел дату своего двадцать седьмого дня рождения чёрной ручкой и каллиграфическим почерком. Всё, что ему оставалось, так расписывать свой сон, где он каждый раз видит, как давний друг приканчивает его на месте. Он писал о своем самочувствии, о том, как скучал по детям. Если коротко, то о том, что его волновало. О голосах в уголках сознания он не промолчал, объясняя, что его часто приследуют галлюцинации и головные боли.       «Я догадываюсь, что скоро всё закончится. Закончится война, закончится этот сумасшедший режим, закончится и жизнь моя в конце концов. И я надеюсь, что мой народ (который до конца жизни будет моим) сможет встать на колени. Думаю, Герман и Аннабель смогут в отличии от меня превратить немецкие священные земли в расцветающее государство. Я лишь жалею, что из-за меня, моей бездумности и поверхностности, когда я был загнан в тупик, они пострадают. К ним будут относиться также предвзято, как относились ко мне после смерти…»       Нацист потупил взгляд на полу-исписанный лист. Он повёл плечами, почувствовав мурашки по спине и вздохнул, собирая слова в адекватные предложения.        «… после смерти Германской Империи. Я жалею, что незаслуженно пострадал Союз. Просить прощения после такого глупо, но просто знай, что я не хотел. У меня не было…выбора? Нет-нет, не было власти на тот момент. Я бы продал душу, чтобы предотвратить всё, что случилось. Клянусь тебе остатками своего здравого смысла.»

02.05.1945

      Ад. Эти самые священные немецкие земли в этот день напоминали преисподню. А эпицентром этого ада был Рейхстаг. Резиденция была полна гула, шума и паники. Сам райский Берлин — тихий и спокойный город, был в разрухах. Где-то кричали люди, бьясь в агонии, слышались механические скрипы танков и в воздухе витал запах пороха и крови. Даже всегда ясное, хоть и нередко облачное и серое небо было загрязненно красным и дымчато-черным цветами. И правда, ад…       Сидеть, дожидаясь своей смерти было невыносимо долго. Рейх слышал некие взрывы, слышал панику в самом здании. Вскоре, все закончилось. Резко и слишком оглушающе для молчания. Угнетающая тишина была рассеяна медленным тиканьем часов.       В голове все еще эхом отдавались выстрелы пистолетов, которыми рабочие лишили себя жизни. Хотелось закричать, поругать, надрывая горло, приказывать идти в бой. Ведь не все еще потеряно? — Отвечу так: потеряно, и давно. Будто бы Рейх не знал, чем закончится война.       Сейчас же голова шла кругом. Паника. Плохо сейчас всем. Его народ плачет — облегченно и униженно, но счастливо, что все это закончилось. Этот факт противоречуще радует немца, пока мысли в основном, заняты липким страхом смерти и лихорадочной истерикой Адольфа в соседнем кабинете.       Рейха ломило, как никогда сильно. Боже, было так страшно и больно. Отчаяние ломало кости, пока беспомощность впитывалась в плоть. Дитрих рад. Невероятно рад, что всему конец, но какой ценой?! Всё это того не стоило. Всё было напрасным. Он очередной раз упал лицом в грязь, опозорив себя, свой род и страну. Фриц причинил столько вреда, столько боли остальным. И эти продолжающиеся годами страдания других Нацистская Германия успел почувствовать за несколько минут. Эта сила била кровью по вискам, и немец дрожал, как в ознобе. Тело покрылось холодным потом от волнения и тревожности. Да он и присутствия русского не выдержит!       Взгляд пал на Маузер. Всего за несколько секунд он мог избавить себя от этой боли. Нацисту-то нужно просто нажать на курок. Рейх еле слышно, приглушенно всхлипнул от очередной раз сдающих нервов и потянулся дрожащими пальцами в сторону пистолета. Воспоминания школьных годов врезались в память. А ведь Великобритания говорил, что Рейх покончит жизнью сам, как его отец и сестра. Прямо комплект самоубийц.       Национал-социалист разразился громким хохотом, приглушая и, казалось, удушая себя своими собственными руками. Да этот ублюдошный англичанин с самого начала оказался прав. Ненависть. В этот момент Рейх почувстовал предсмертную ненависть ко всему. Включая себя. Именно эта ненависть сподвигла его яростно выхватить Маузер, подставить его к виску. Руки дрожали, так, будто Дюрер знатно выпил. И словно пил он на протяжении нескольких лет двадцать четыре на семь. Этот мир презирает его. Так пускай и Рейх возненавидит его перед смертью. Выстрел.       Оглушающий звук послышался слишком далеко. Хах, как будто не Рейх пулю в себя пустил. Перед глазами потемнело. То ли от того, что он наконец-то умер, то ли от слёз шока. Маузер с глухим стуком был откинут на край стола. Около минуты понадобилось рейхсканцлеру, чтобы прийти в себя. Тупая боль душила до тёмных пятен перед глазами и до слёз. Было так же холодно, как в Сибири и так же жарко, как в душегубке в одном из концлагерей. А затем стало невероятно легко. «Неужели умер?»       Тогда почему тот же кабинет? Почему оружие не в руках и не на полу, а где-то на столе? Значит, не умер. Застрелился далеко не Рейх, а Гитлер. Поэтому и стало легче. Конечно, станет легче, когда из головы и души улетучатся чужие эмоции и переживания.

***

      Все были мертвы. И Рейхстаг был мёртв. Даже до того, как русский оказался там. Ходить средь мёртвых самоубийц несколько настораживало. Союз не хотел, чтобы Рейх умер. Особенно таким способом. Ариец не был слабаком, и Советский это знал. В данный момент у него были разные представления о немце. Он по собственной ошибке посчитал брюнета бесчувственным убийцей, кого жизни миллионов никогда не волновали, однако, когда Россия вернулся на родные земли целым и невредимым, то это вогнало русского в замешательство. Рейх ничего не потребовал от СССР. Просто вернул ребенка, который был бы важным козырем в его руках. Руслан в начале сказал, что сбежал, но как обычный ребенок, раскаялся в своей лжи почти сразу, через дня так два. Рейх высвободил наследника врага, вернул того обратно, на Родину, а ещё сказал выдать всё за побег. Всё предельно ясно. Третий совершил всё втайне. Скорее всего, втайне от Адольфа. Всё это говорило Советскому, что, возможно, не сам национал-социалист начал это безумие. Был шанс того, что Гитлер приложил к этому делу руку. Однако сейчас это было неважно. Было важно то, чтобы этот чертов немец не застрелился «за компанию».       Большевик преодолел лестницу, быстро направляясь вглубь полуразрушенного здания. Тут было небезопасно. Несколько шагов и русский оказался около незапертой двери кабинета Третьего Рейха. Сердце упало в пятки от волнения. Дитрих обязан быть цел и невредим. Союз не сможет смотреть на бездыханное тело нациста.       Скрип двери показался слишком громким в то мгновение. Шаги и даже обыкновенное движение стрелок часов с особым шумом отделяло каждую секунду. Было неясно. Был ли немец, сидящий за столом, мертв. Почти недышащий, смотрящий в одну и ту же точку безразличным и мёртвым взглядом. Нет, он оказался жив. Когда революционер зашёл в комнату, то немец не смог скрыть тяжелого и судорожного вздоха, с неким принятием и испугом глядя на Советского.       Фриц оглядел Союза, а потом Маузер, словно взвешивая все «за» и «против» не совершения суицида, потому что, терпеть немой и сверлящий взгляд было трудно, если не невозможно. Слов было не нужно. СССР видел, что Рейху через силу удалось не нажать на курок, а он тут одним взглядом заставляет его попробовать повторную попытку застрелиться. — Ты держишься молодцом, — подал голос Большевик. «О, правда?» — Рейх хотел ответить, как можно язвительнее, чтобы скрыть всю боль, но лишь промолчал, бесстрастно «палируя» взглядом лакированную поверхность стола. — Ты можешь хотя бы сейчас не притворяться? — коммунист не хотел нахамить или нагрубить, но огрубевший голос сам отчеканил эти слова в такой интонации. Нацист вздрогнул, наконец-то посмотрев СССР в глаза. Родные омуты вселили в Рейха, казалось бы, ложные надежды. Сердце ныло, ведь он не мог обнять близких людей перед смертью. Не детей из-за физической дистанции, ни Советского из-за психологической. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не залезть под стол, Союз, — горько усмехнувшись, признался немец. Красноармеец понимающе кивнул. — Не стоит меня бояться, я тебе не навре-… — Ты всего лишь мой заклятый враг, который победил меня в кровопролитной войне, конечно, с чего мне тебя бояться, валяясь зажатым в угол в своем же кабинете?! ‐ нервно и саркастично выпалил нацист. «Хотя бы не молчит», — мысленно поблагодарил Советский. — Рейх, я всё знаю, — Краснов блефовал, и достаточно удачно. Ничего он не знал, но фактически догадывался.       Нацист, холодный и неприступный, мгновенно оттаял, внутренне паникуя из-за того, что его якобы раскрыли. — И что ты знаешь? — Достаточно, чтобы сказать, что ко всему этому в большинстве своём приложил руку именно Адольф, — еще немного блефа. Как бы все было нелепо, если бы не оказалось правдой. — О-откуда?! — немец резко вскочил с кресла на дрожащих ногах, опасно хрупкий, грозящий упасть и сломаться тут же, с надеждой смотрел на старшего. Рейх старался держать себя в руках, но слишком многое сегодня произошло. А тут он ещё резко узнает, что Советский, мать его, Союз давно его раскрыл! Этот самый «Советский, мать его, Союз» тоже был в шоке от правдивости своих догадок. — Свои источники, Рейх, — вглядываясь в то, как трясущееся тельце норовится упасть, отмахнулся Сергей и приблизился к немцу на безопасное расстояние, чтобы подхватить в любой момент. Дитрих доверия к русскому не питал, словно ошпарившись, отскочил от славянина. — Эй-эй, спокойно, — притягивая того к себе за локоть, слишком спокойно для сложившейся ситуации потребовал Союз. — Я говорил, что вреда причинять тебе не стану. У Советского было мало времени на такие речи, ведь время поджимало. Нужно было отправить Рейха подальше отсюда, чтобы не нашли и не казнили, а собирались они делать именно это. — Нам пора, — взволнованно глядя на циферблат часов, заявил коммунист, тяня за собой младшего, что вызвало у того шквал эмоций. — Не мучай меня, Союз, — взмолился бывший Фюрер, на дне серых омутов плескалось отчаяние и страх, пока Рейх показывал лишь мольбу. — Убей меня сразу и всё. — Рейх, нам пора, — раздражённо повторил русский. Нашел время капризничать. — Нет, не пойду, — упрямясь и не собираясь двигаться с места хоть на миллиметр, возразил он. — Нам. Пора, — отрезал Союз. — Прошу, — дрожа от слез страха перед неизвестностью, пролепетал немец. — Рейх, — смягчился революционер, понимая, что все сказанное можно было, а то и нужно было в логичной развилке всего происходящего, принять за угрозу. — Умоляю, — сломленным, убитым и выкопанным из гроба призраком умолял ариец. — Я не стану убивать тебя, — выдохнул русский. Фриц задрожал сильнее. — И мучить не буду, — добавил он на всякий случай. — Что? — удивился рейхсканцлер, не веря своим ушам, стирая с глаз слёзы. Может, дефект слуха получил после взрывов и выстрелов или оглох маленько? — Я помогу тебе сбежать, — отчеканил Союза. — Почему? — недоуменно и желая знать причину данной бездумности, спросил брюнет. Это ж надо быть таким, то ли героем, то ти глупцом. — Жизнь за жизнь, — кратко ответил русский. — Хах, жизнь за жизнь. А миллионы других людей? — истеричная нотка неудачно-ясно проскочила в чужом голосе. — Ты сохранил мне жизнь, ты сохранил жизнь России. То, сколько информации было у СССР, пугало Рейха. — Все это сложно объяснить, к тому же, я и не стану, ведь времени мало, — отказался объясняться Краснов. — Выбора у тебя другого нет, поэтому слушаться меня придётся, — опередив возмущение арийца, добавил Союз. — Хорошо, — задумчиво согласился он. — Что мне делать? — Быстро собери свои монатки, — скомандовал Советский. — Документы, кстати, поддельные, у меня. Дюрер уже который раз за три-четыре минуты «воссоединения» бросил на революционера полный вопросов, удивленный взгляд.

***

      Было неловко стоять с чемоданом в руке, в чужой, почему-то издавна не сожженой шинели. Рейх благодарил небеса за то, что Союз не спросил его о сохранности пальто с далёкого тридцать девятого. — Повезло, что она была у тебя в шкафу, не то тебя бы сразу расстреляли в нацистской форме, — напомнил Советский, передавая удостоверение личности. «Вернер Шмитд».       Фриц теперь не Третий Рейх, не Нацистская Германия и даже не Дитрих, а обычный немец — Вернер Шмидт. Интересно. — Союз, — позвал Рейх, обращая и так к себе прикованное, внимание. — Да, Вернер? Нацист подавил улыбку. — Я подумал, что тебе наверняка было бы интересно, «что», да «почему», я прав? — Абсолютно, — разрезая тишину, четко поговорил Большевик, про себя отмечая, что у них минута на «откровенности». — Эти «что», да «почему» от лица Рейха в этом кабинете, — подыграл он, говоря о себе в третьем лице. Да, будто он новая личность и далеко не жестокий Фюрер. — И Рейх не будет прочь, если я найду эти, — русский остановился. — Записи, как я понял? — Я же не дурак… Рейх же не дурак, чтобы являясь против, попросил меня осведомить тебя о запретных записях, — возмутился Третий. — Да, ты прав, — неловко протянул Сергей. — А ещё… Рейх тебе очень благодарен, — с полуулыбкой сообщил ариец. — Очень. — Рад слышать, — в отличие от бывшего диктатора, позволив себе полноценно улыбнуться, ответил Краснов. Улыбка русского грела истерзанную душу. — Но у Рейха есть дети, — дополнил свою «тираду» Третий. — И они совсем не виноваты в его грехах. СССР задумчиво и понимающе кивнул. — Я им помогу, — отозвался Большевик. Он понимал национал-социалиста, как родитель родителя. — Они и правда, не виноваты в бездумности Третьего Рейха. Немец подавился воздухом, подавляя злость и искренне соглашаясь с русским. Он не мог выразить свою благодарность через «спасибо». Да даже обнять столь добродушного русского сейчас было трудновато. Однако Дитрих, будь то Шмидт или кто-то там ещё, в душе являющийся Рейхом, ещё успеет отблагодарить Советского.

Это же не последняя их встреча, так ведь?