Моя единственная опора

      В помещении было темно. Стены медленно, но верно будто начинали давить со всех сторон. Абсолютная, полная беспомощности, угнетающая тишина давила не хуже.       Рейх устремил свой серый взгляд на потолок. Привыкшие к почти кромешной тьме глаза вглядывались в старые, весьма незначительные трещины на потолке.       В воздухе витали страх и отчаяние. И немец чувствовал это всем подрагивающим телом. Боязнь и страдания человека напротив иглами вонзались под кожу. «Это я виноват».       В каждой такой камере, куда его отправлял Адольф в качестве наказания, чтобы послушать сложную жизнь заключённых, которую усложнил сам фриц, была разная атмосфера и аура. В других комнатах преобладала ненависть и злоба, которые тяжёлым грузом ложились на хрупкие плечи арийца. С такими подчинёнными Третий был жесток, холоден, да и отпор им было легче дать. Они были под действием гнева, что белой пеленой застилала им взор. Они были настолько слепы, что с ними, хоть раз двадцать выйди из роли злобного, всёненавидещего диктатора, те бы и не заметили.       Ну, а здесь же так и веяло безысходностью, заполняющей мутной жижей лёгкие. Именно отчаянным людям нацист не мог ничего сделать. Их и так покалечила жизнь, глупость Рейха добавила им проблем, а сейчас их мучить было бы последней степенью бесчеловечности.       Лишь звяканье цепей вернуло Дюрера из омута обвинений самого себя во всём происходящем. Нет, он совсем не жалел, что втайне освободил некоторых людей, за что его сюда и отправили. Ни в коем случае. Он лишь жалел, что не очухался раньше и не понял, каким же Адольф был лжецом. Речи Гитлера нередко превосходили речи Третьего, так что, Тройка слишком верил ему. Чужие обещания надеждой откладывались глубоко в душе, строя некий защитный механизм в случае чего-то трагичного и ужасного. Этот механизм каждый раз, словно на повторе, режущим слух металлическим, холодным, от которого кровь в жилах стыла, голосом повторял, что всё будет хорошо. И это срабатывало.

Listen Слушай… Keep you in the dark, what had you expected? Держу тебя в темноте, что ты ожидал?

Me to make you my art and make you a star Что я сделаю тебя своим произведением/искусством и сотворю из тебя звезду And get you connected? И налажу отношения?

      И сейчас, когда иллюзии рассеялись, и национал-социалист прекрасно понимал, что Гитлер не поможет Рейху, а возможно, лишь усугубит ситуацию, этот защитный механизм не твердил, что всё будет хорошо. Нацистская Германия окончательно убедился, что Адольфу не стоит доверять. Но сейчас уже было поздно что-то менять. Новый Фюрер, видимо, окончательно слетел с катушек.       Как только включился тусклый свет, хриплый выкрик привлёк внимание нациста. Рейх вздрогнул, покачнувшись на стуле, а затем вяло перевёл взгляд на заключённого. Национал-социалист ненавидел входить в эти тёмные помещения, встречать их — людей, пострадавших от рук фрица и слушать, насколько он всё усложнил. Кто-то кричал в агонии, чтобы его уже убили, другой слёзно молил вернуть на Родину, а все вместе они заставляли кровь вскипать от ненависти к себе и понимания того, что ариец не может выполнить ни первое, ни второе. — Kim Jesteś? [Кто Вы?] — польская речь дошла до ушей брюнета. Однако еврейский акцент было невозможно скрыть. Да и по лицу было видно, что это еврей. Тёмно-каштановые волосы, большой лоб, узкое лицо, толстые губы и довольно большой нос. Рейх, повидавший на своём веку достаточно много личностей с еврейской внешностью, быстро того вычислил. — עדיף שלא תדע [Лучше тебе не знать], — сразу перешёл на иврит Рейх, потерев переносицу. Невольный вгляделся в холодные, смотрящие с профессионально скрытым состраданием серые глаза. Тонкие, аккуратные, одновременно и острые, и мягкие черты лица…он точно видел этого парня где-то. Это не просто солдат. — לתת מים? [Дать воды?] Мужчина еле слышно прокряхтел своё согласие. Горло раздирало от боли. Когда вода коснулась пересохшего горла, то он жадно выпил её всю, даже блаженно прикрыв глаза от облегчения.       Дитрих без всякого отвращения смотрел на него и втайне радовался, что воду приняли. Потому что, обычно, если это были русские солдаты, то они по глупости своей человеческой от неё отказывались, а затем…а затем, они просто умирали. И нацисту днями, хоть и с перерывами нужно было за этим наблюдать. Вы могли бы подумать, что Рейху не хотелось бы помогать еврею, однако это не так. Дюрер сам по себе не очень любил людей — вне зависимости от нации, поэтому это огромной роли в его небольшой неприязни не играло.

***

— גרתי בפולין… בתור התחלה, לא היה שום דבר נורא כל כך. ואז הכל איכשהו השתנה בחדות. כמו כלבים אסור היה לנו לפארקים או לתיאטראות. בחלק מהמסעדות ובתי הקפה שודרו שלטים שאומרים «כלבים ויהודים אסורים». הרגשתי שמשהו לא בסדר מאז אותה תקופה. אשתי, שרה, הייתה אז בהריון, ולעתים נדירות אפילו הותר לנו לראות רופאים. עד מהרה נאלץ כל יהודי ללבוש תחבושת עם סימן יהודי כדי להבין מי מאיתנו מי. לא עונש תחבושת בזמן היותו יהודי ניתן לעונש כלשהו. אפילו מוות מיידי [Я жил в Польше… Для начала, ничего столь ужасного не было. Потом, всё как-то резко изменилось. Нас, словно собак, не пускали ни в парки, ни в театры. В некоторых ресторанах и кафе вешали таблички «Вход собакам и евреям запрещён». Я почувствовал что-то неладное ещё с того времени. Моя жена — Сарра, тогда была беременна, и нас даже к врачам пускали очень редко. В скором времени, каждого еврея заставляли носить повязки с иудейским знаком, чтобы вычислить, кто из нас кто. Не ношение повязки при бытие евреем каралось любым наказанием. Даже мгновенной смертью], — начал мужчина, так и не назвав своего имени. — Это…и правда, нечеловечно, — уже на немецком пролепетал Рейх, не веря, что когда-то мог считать это чем-то нормальным. Было тошно от себя. — ואז… הם רצו להוציא אותנו מהעיר. הקהל, מייד, נותן להם לתפוס רק את הנחוץ ביותר. ביום הראשון מחצית מהיהודים הוצאו מהבירה, ואשתי ואני היינו אמורים לעזוב את המקום. אבל לא רצינו, כי נפרד. הייתי במחנה גטו, והיא… אני… במחנה ריכוז. לא הייתי שורד את זה. כאשר חיילים עם כלי נשק איימו על שלנו, מאיימים לירות כשמנסים להתנגד. בתנו אז בכתה, ושרה נאלצה לסגור את ידה. התינוקת שלנו נחנקה [Затем… Нас хотели вывезти из города. Толпой, сразу, дав схватить с собой только самое необходимое. В первый день вывели половину евреев из столицы, а я и моя жена должны были уехать на следующий день вместе с новорождённой дочерью. Но мы не хотели уезжать, потому, что нас бы разлучили. Меня бы в гетто-лагерь, а их…я…в концлагерь. Я бы не пережил такого. Тогда солдаты с оружием угрожали нашим, грозясь расстрелять при попытках сопротивления. Наша дочь тогда заплакала. Именно тогда, когда мы прятались, и Сарре пришлось прикрыть её рот рукой. Наша малышка задохнулась]       Нацист еле сдержался от всхлипа. Еврей говорил так устало, будто привык к этому всему, хотя в его слишком живых глазах плескалось непринятие. Их дочь умерла. И как родителю, немцу стало невероятно больно. — Всё равно ничего не изменилось. Меня послали в геттолагерь, а вчера я попал сюда. Мы хотели устроить бунт. Поймали с поличными и бросили сюда… — уже на немецком докончил он. — И во всём этом виноват ты, знаешь, да? Нацист безразлично, но непонимающе переводит взгляд на шатена. «Откуда он…?» — Думал, я тебя не знаю? Принёс воды, считай, очистился от грехов?! — истеричные и гневные нотки проскочили в хриплом голосе. Рейх невольно скривился от свистящей ноты и отвёл взгляд. — Я никогда не забуду твоё уродское лицо, никогда! Национал-социалист еле сдерживался, чтобы вцепиться в свою кожу лица руками, облачёнными в перчатки и расцарапать его в кровь.       Тяжёлые цепи угрожающе загремели, пока заключённый за секунду оказался прямо перед носом арийца. Воздух в камере моментально наполнился слепой яростью, и беженец мгновенно, будто потеряв здравый смысл, без всяких прелюдий буквально взял брюнета за шкирку. Словно нашкодившего щенка. Тот спокойно глядел тому в глаза снизу вверх. Было не страшно.

Calling security, keepin' my head held down Я зову охрану, которая не даёт мне поднять голову. Bury the hatchet or bury your friend right now Закопай топор войны или похорони своего друга прямо сейчас.

«Меня сейчас отсюда вытащ-…»       Мысли прервал собственный рваный вздох. Тело впечатали в холодную, бетонную стену, откуда даже сквозь одежду пробирался, морозящий кости холод. Третий что-то шикнул из-за того, что из лёгких за мгновение выбили весь воздух. — Ты отнял у меня дом, ты отнёл у меня семью! — карие глаза горели безумным отчаянием и болью от потери. — Слышал я, что наследник и у тебя есть. Возможно, наследница. А ещё лучше, чтобы оба. Так вот, Бог всё видит, ублюдок, — немец с каждой секундой понимал, что вскоре не сможет придерживаться позиции униженного и слабого. Когда пленники превращались из жалких и беспомощных в ненавидящих и разгневанных, то чувство вины у Дитриха отходило на второй план. Что бы там ни было, но инстинкт самосохранения у него был. — Прекратите, — фраза жёстко и сухо разрезала воздух между обоими. Еврей схватил того покрепче, не обращая внимания на слова фрица, пока у того уже заканчивалось терпение. Рейх всегда старался держать свою ярость при себе, не навредив другим, но иногда ему казалось, что люди будто бы специально выводили его из себя. Адольфу он тем же ответить не мог чисто психологически, а вот этому наглецу — легко и просто. Так почему он этого не делает? — Дюреру стыдно. Он и так испортил ему жизнь. Разве он не заслужил того, что ему смачно так влепят пощёчину или врежут? — И в один день, в один прекрасный день карма настигнет. И твоя дочь тоже умрёт, — злость.       Брюнет не помнил, как вырвался из сильной хватки и каким образом применил физическую силу со своей-то истощённостью. Однако помнил, что сам он был зол до невероятности. Кто-кто, а его дочь — его сокровище, Анна, не заслуживала смерти. От одной только мысли, что с его детьми может что-то случится, нациста трясло то ли от страха, то ли от ярости. Он не позволит дотронуться до них.       Нацистская Германия с неким раздражением посмотрел на синяк на шее. На самом деле, ему хоть ножом ранения нанеси наутро всё заживёт. У воплощений быстрое заживление, да и от рук человека они не умрут. Другие же страны не могут убить воплощение из-за конституций и закона. Убить могут государство приговорённо или же при помощи революции, так что Рейха просто раздражало это пятно, нежели причиняло дискомфорт. — Ни один волосок с их головы не упадёт, ясно тебе?! Никогда…никогда не вмешивай во всё это дерьмо моих детей! — обычно плавный и успокаивающий голос Рейха звучал властно и невероятно резко. Словно удар хлыста. «Они не должны отвечать за мои грехи».

***

      Было тяжело дышать. Дитрих мысленно думал о том, что, кажется, забыл прикрыть «дверцу» палатки, так как крупная дрожь пробивала тело. Во рту чувствовался горький вкус крови, а сам язык до боли жгло.

Step on the glass, staple your tongue Я наступаю на стекло, прокалываю твой язык, Bury a friend, try to wake up Я хороню друга, я пытаюсь проснуться.

       В один момент он заметил загнанную в угол миниатюрную фигурку. ГДР собственной персоной. Его добрая, излучающая счастье и свет, доченька. Только сейчас она выглядела не шибко радостной.       Детское заплаканное лицо было спрятано в коленях, которые она обнимала. Из-под чёрных волос выглядывали полные слёз зелёные глаза. Взгляд дитя был непресуще детской природе, вымученным и полным горечи. Над ней словно витала клуба чёрного, кромешно-тёмного дыма.       Забрызганные по самое колено в крови ноги ещё больше насторожили Рейха. И когда он попытался подняться с подобия кровати, то он будто был к ней прикован.

Cannibal class, killing the son Группа людоедов убивает дитя. Bury a friend, I wanna end me Я хороню друга, я хочу покончить с собой.

      Национал-социалист желал одного — обнять ребёнка и успокоить подобающим для родителя образом. Но в миг отяжелевшие конечности было невозможно сдвинуть. — Я…н-не хотела его убивать, — девчачий голос был тихим, без дрожи и слишком безразличным для Анны. Сердце Третьего обливалось кровью при виде такой Бель. — Но я т-так хотела есть! — слова всеобволакивающей и мерзкой слизью витали в воздухе. Девчонка зашлась в приступе сухого, скрипучего кашля, выкашляв и выплюнув копну светло-блондинестых волос. «ФРГ? Она убила ФРГ?!»       Дюрера тошнило. Внутренности, казалось, наполнились той самой тёмной слизью. — Ты же не злишься, папочка? — она звучала так отчаянно. Рейх в своих детях души не чаял, но она, его ж дивизию, съела собственного брата. — Я права?! — теперь отчаяние перешло на агрессию, и Аннабель говорила в требовательном тоне, уже встав с места и медленно, шатаясь на уставших, окровавленных ногах, шаркала в сторону родителя.       В следующую секунду она лежала у родителя на груди, до боли крепко обнимая и не позволяя дышать и так слабодышащему рейхсканцлеру. — Не злишься? — зеленоглазая перешла на плач, рыдая и обнимая брюнета, пока тот не мог двинуться и даже дышать. Нацист под натиском удушающих и слишком крепких для ребёнка объятий дочери, еле оставался в сознании. Он хотел обнять в ответ, но не мог. Тело тяжёлым камнем было приковано к постели, и фриц не мог двинуться. Сердце разрывалось от детского плача и всхлипов. Дитрих чувствовал влагу и на собственных щеках. Он плакал от невероятной боли, сковавшей лёгкие и не дающей дышать и от того, что не мог помочь родному человеку. — Папа…папочка, — звуки становились похоже на шипение, а маленькие ручонки превращались во что-то иное, когтистое, впивающиеся, как и её шипящий голос, в кожу. Нацист болезненно закричал, слыша себя эхом в ушах и так несколько раз.       Рейх проснулся резко. Плед в руках нервно сжимали трясущиеся руки, пока грудь ходила ходуном в попытках нормально дышать. Внутри скопилась тревога. «Что это было?!»       Ответ не заставил его долго ждать. Сонный паралич.       У Рейха постоянно были подобные параличи в последнее время. Ну, появились они с сентября сорок второго, а сейчас январь сорок третьего, так что, почти полгода нацист видел кошмары, а затем не мог очнуться. Такое началось сразу после того, как Гитлер разгадал физический потенциал Тройки и не послал его на фронт с паузами в две недели каждый месяц возвращал его обратно, чтобы делать некоторые обследования. В такие моменты Рейх чувствовал себя подопотной зверушкой в чужих руках, это ему явно не нравилось. Если говорить кратко, то именно с того времени немец был ещё более истощен, и усталость сказывалась на его снах.       Обычно он читал молитвы перед сном и перед своей сменой дежурства у палатки, но иногда и этот метод подводил. Спать он пытался на боку, как обычно делал в городе — в позе, как говорится, эмбриона. Тут же он каждую ночь поворачивался, то на живот, то на спину, что ему уж точно не помогает.       Бывало несколько раз, Дюрер сам выходил из подобного состояния, ясно понимая, что это паралич. Он бесконечно думал, как бы перевернуться на бок, а в реальности он так и делал, чем себе и помогал. Но в основном его мучали жестокие и страшные галлюцинации, и с этим нельзя было ничего поделать.       Воспоминания годовой давности с сорок второго года, прямо из камеры этого еврея заново ударили в голову. Тело пробивало дрожью и судорогой от нелестных воспоминаний и холода. — Эта тварина прокляла моих детей, — нацист всхлипнул, полной грудью вздыхая ночной прохладный и свежий воздух, что просачивался в палатку. Он глянул на вход в палату и как оказалось, она была закрыта.       Он натянул китель, выходя из «убежища». Там стоял ещё один солдат. Имени Рейх не помнил, да и не нужно было. Они, наверняка, первый и последний раз видятся.       Парнишка в это время, не смыкая глаз, стоял у палатки, облактившись о ближайшее дерево вглядывался в пугающую темноту. Когда слишком близко что-то зашуршало, он за долю секунду выставил перед собой оружие, чтобы в случае надобности, защититься. Но на месте опасности стоял сам Третий Рейх. Его очень забавляло, что достаточно низкого, тощего и такого хрупкого фрица могли пустить на фронт, но когда достаточно крепкий юноша глянул в холодные, безжизненные глаза, повидавшие столько вселенского дерьма жизнь, из головы вылетели все сомнения. Рейх, как говорилось раньше: был хрупок на вид. В нём была сила. Правда, не такая грубая, как у любого офицера, а хлёсткая и резкая. Если их удары можно было сравнить с ударом дубинкой, то удар Рейха можно было приравнять к розге. — М-мой Фюрер, — сконфуженный резким пробуждением арийца, залепетал он.  — Ваша смена уже закончилась, — напомнил военный на всякий случай. — Знаю, — отмахнулся фриц. — Я тебя звал, по какой причине ты проигнорировал меня? — вспомнив свой случайный крик, который уж точно нельзя было не услышать, произнёс Нацистская Германия. Тут парень впал в ещё большее недоумение. — В палатке стояла тишина, Фюрер, — оправдался он, на что нацист еле слышно хмыкнул, протирая перчатками серебрянного орла на фуражке, а затем, мгновенно надевая головной убор. — Ясно, я пойду, подышу воздухом, — выдал Дитрих, поправляя несколько достаточно незаметных ножей под пальто, на поясу. — Но Фюрер, сейчас темно и… — Думаешь, им что-то удастся сделать мне? — Рейх усмехнулся наивности парнишки, с трепетом вертя в руках Mauser C96 — его самое «живучее» оружие. За эти полгода немец не расставался с Маузером, чуть ли не засыпая с ним. — Нет, — он повертел головой, опасаясь чужого гнева. — Вот и отлично, к часу буду, — Рейх оглядел тёмный лес. И правда, не лучшая идея здесь расхаживать. Ну, да ладно.       Национал-социалист вышел из леса за минут пять-десять, так как обустроились они не глубоко в лесу, а на границах с заснежанной «поляной» с немецкими поездами и рейсами, куда они должны были пойти именно рассветом, встречать подмогу.       Тёмно-синее, чуть ли не чёрное небо навевало страх. Кажется, что-то таится под рельсами, за деревьями, ждёт, когда Рейх потеряет бдительность и накинется. Наутро тогда от нациста не останется ничего, только обглотанные кости, да и клочья от формы. «Бр-р-р…»       Национал-социалист не знал от чего дрожал: от холода или же от подпитываемого его же мыслями страха? Немец обнял себя на мгновение продрогшими руками, а затем, устремил взгляд на осыпанное яркими звездами ночное небо. Вроде, полночь.        Страх медленно улетучивался. — Ну, посмотрим, что предначертано мне звёздами, — небрежно кинул он, еле сдерживаясь, чтобы не завалиться в холодные сугробы. Да, он воплощение, но долгое прибытие в снегу и его заморозить может. Не убить, но заморозить уж точно.       Тёмное подобие человека, что резко появилось у него на пути, испугало Дюрера своей внезапностью. Ушанка на голове была видна и издалека. Наверняка, тяжёлая шинель навевала невероятно знакомый и родной образ. Рейхсканцлер проморгался, еле удержавшись на подкасившихся ногах. Мутная фигура была всё ближе и ближе к оврагу. Немцу эта картина показалась временем провереенной, и он поспешил к человеку, даже забывая о возможной опасности. Казалось, чуть-чуть и дурак упадёт. Рейх заволновался, сердце чуть не выскакивало из груди, и он сквозь сугробы на бешеной скорости двигался к оврагу в земле. Выстрел.       Резкий звук вернул его в реальность. Дитрих вздрогнул, инстинктивно схватившись за Маузер. Он был в нескольких секундах от того, чтобы не упасть в эту «яму», прямо под рельсы. Никого в округе вообще не было. Господи, что ещё это сонное сознание может ему подкинуть? Возможности больного рассудка пугали. Ещё один. «Там мать его, перестрелка, что ли?»       Самоуеденинение это, конечно, хорошо, но пойти проведать, что за чертовщина произошла там нужно. Рейх бежал в лес шустро и быстро, не печась о громкости, но как только зашёл в глубь деревьев — затаил дыхание, подкрадывается. Крепко держал оружие в руках, мысленно вспоминая, что этим Маузером можно стрелять издалека.       Казалось, Рейх рождён для войны. Средь мин и взрывов, перестрелок и смертей — он нашёл себя. Жить в риске ему не сказать, что нравилось, но заставляло жить. Скорее, научило жизнь ценить. Кровь кипела в жилах, ему некогда было печалиться и о чём-то жалеть. Дюрер не имел возможности думать о прошлом на фронте, он думал, как бы выжить сейчас. Хотя, правду сказать Третий бы не умер тут, скорее, мог бы стать инвалидом потеряв руку или ногу, или ещё обе конечности во время взрыва. А становиться более ничтожным фрицу надо? — Однозначно, нет.       Среди агрессии и ненависти не было места вине и состраданию. И Рейху это нравилось. (Правда, он был бы не прочь прекратить это все безумие, если бы только мог) Его не волновала чья-то смерть. Третий мог застрелить, потому что мог и не чувствовать никакой вины. Это война. Пан или пропал.       Проще говоря, тот самый Третий Рейх, который предпочёл бы всему порядок и мир, нашёл себя настоящего в хаосе.       Труп бездыханно лежал на снегу. Третий оглядел мертвого парня с сожалеющим холодом, спокойно прыгнув с высокого камня в снег. Рейхсканцлер быстро спрятал пистолет на поясу, рядом с ножами и зашагал в сторону трупа. Тело было тёплым, что он почувствовал сквозь перчатки. Видимо, убийцы ещё не ушли далеко. Фриц быстро прошёлся руками по чужому кителю, выискивая что-то. Патроны забрали. Рейх зашёл в по ошибке простреленную палатку — осталось пальто и… магическим образом незамеченное за пальтишком «Maschinenkarabiner 42». — Дураки, — усмехнулся он, наспех надевая пальто, закрывая сумку с патронами, спрятаннную также, за палаткой. Сумку он оставил — за ней вернётся и быстро выскочил из недодомика, идя в сторону нескольких глубоких следов в сугробах.       Немец всегда хорошо подкрадывался, а его чудесный товарищ — пистолет также хорошо ему помогал в стрельбе в радиусе хоть десятков метров. Выстрел. Вскрик. Пауза. Выстрел. Вскрик. Пауза. Выстрел. Вскрик. Пауза.       Рейх стрельнул ещё несколько раз, два раза промахнувшись из-за темноты и чужих движений. Один из громил успел достаточно близко приблизиться к нему, пока ариец перезаряжал оружие. Высокий силуэт скалой надвигался на мелкого немца. — Ещё одна немецкая шваль, — грубый русский резанул слух, когда пуля болезненно въелась в левую руку, от чего Третий сжал в руке перезаряженное ружьё. Рейх со всей силы зарядил русскоговорящему ногой по коленам. Хруст костей приятно ложился на слух. — И эта немецкая шваль тебя застрелит, — рука, не дрогнув, нажала на курок, и славянин стих. — Унтерменш, — презрительно выплюнул фриц, заметив, как чужая и отвратительная кровь замарала девственно-белых снег. Обыскав того, чтобы найти патроны, вместо них он нашёл блёклую фотокарточку с изображением очередной семьи. Нацист провертел в руках фотографию, с жалостью смотря на семейку. Сострадания он к ним отчего-то не питал. Скажем так: резкий порыв того самого фанатизма к идеям Адольфа. Рейх возвратил на место фотографию и ушёл обратно, за сумкой, чтобы и руку обработать.       Рука ныла, напоминая об оплошности Дитриха, даже если он перевязал её своей свастикой, что обычно покоилась на правом плече. Ноги замёрзли, и немец душу продал бы, чтобы повторно лечь спать. Будь паралич или нет. Он дошёл до той самой поляны с рельсами к часу ночи. По крайней мере так твердили его внутренние часы, потому что, настоящие отказались работать в этой холодрыге. И это, мать его, умеренный климат Франции. Рейх мысленно похлопал самому себе, двинувшись поближе к некому «оврагу», где рельсы и находились.

***

      Тело ослабевало с каждым шагом, так и говоря, что было бы не прочь улечься здесь в снегу и заснуть. Но нет, до этой столь знакомой, пробуждающей в русском всё самое светлое и тёплое, личности оставалось всего несколько метров. «Ещё совсем…»       Словно по струнке вытянутый русский превращался в на пополам согнутую тень, уменьшаясь и уменьшаясь. Лишь бы просто дотянуться до немца и не дать упасть этому глупцу. Он бы не простил себе его смерть. Резкое движение назад не позволило ему дотянуться до дрожащего, хрупкого силуэта арийца.

***

      Рейх из последних сил тянул русского назад, подальше от падения. Когда он второй раз увидел славянина, то он уже не мог отрицать факта, что это, и правда, СССР. Мёртвой походкой доходящий до рельсов, его ж дивизию, Союз.       Конечно, не теряя и секунды, нацист не в своей манере, безбашенно двинулся к «судьбе навстречу».       Он молил всех ему знакомых богов из любых религий и мифологий, чтобы у него хватило сил притянуть к себе нелёгкую тушу русского балбеса. И слава Богу, у немца это получилось. Однако раненую руку знатно так жгло в наказание за его бездумность. Когда же славянин навалился на него всем весом, прижав к земле, скажу одно: легче не стало.       Советский не вставал с него, попросту упав на тельце немца. «Отключился, что ли?» — предположил Третий, чувствуя умеренное и спокойное, в отличии от тяжёлых вздохов нациста, обжигающее дыхание у шеи. Смущение само добралось до бледного лица Рейха, заставляя краснеть от неловкости.       Ничего разумнее, чем ударить того коленом в живот в голову немца не пришло. Союз мгновенно пришёл в себя, оказавшись слева от брюнета. Первое, что предстало перед красноармейцем, было возмущённое личико над ним. Знакомый голос, словно колыбельная ложился на слух, но говорил что-то не лестное. — Вставай уже, идиот, — возмущённо шикнул Дюрер, скрывая еще не прошедшие радость и шок яростью. Коммунист еле разлепил глаза, видя перед собой чем-то недовольного немца. — О, проснулся, — с облегчением выдал Третий. — Рейх? — революционер звучал и был удивлён, смотря на безразлично хлопающего глазами фрица. — Не узнал? — сероглазый помахал рукой перед старшим. — Сколько пальцев я показываю? — средний палец Советский видел уж слишком отчётливо. Хитрая усмешка раздалась слишком близко, и СССР, рискуя разбудить демона внутри этого немчуры, схватил того за запястье и несмотря на усталость, легко потянул на себя. — Ты что творишь?! — с проявившимся из-за неиспользование русского языка немецким акцентом вскрикнул Третий. Он попытался вырваться и кончиками пальцев выхватить один из своих ножей, чтобы в случае необходимости пригрозить, однако чужие «объятия» не позволяли двинуться. Беспомощность Рейха забавляло самолюбие Союза, и он вовсе не уследил, как ослабил хватку. Через секунды две, холодное лезвие ножа упиралось ему в кадык. Взгляд немца вернул холодность и полное отсутствие любых эмоций. Пугающе. — Я не собирался тебя убивать или душить, — объяснил Советский, как таковой ненависти к Рейху почему-то не чувствуя. Он столько планировал их встречу. Как он выскажет всё, что думает и покажет всю свою ненависть во флаконе с разочарованием. Оказалось, на словах он Лев Толстой, а на деле… хер знает что.       Все негативные чувства испарились, будто и не было их, оставив за собой лишь неприятный осадок в виде ностальгии по прошлым временам. — У тебя бы и не получилось, — пряча нож обратно и слезая с чужого тела, проговорил Третий.       Сидеть у костра вместе с Советским не входило в планы фрица. Он находил удивительным то, что русский не накинулся на него с кулаками. СССР сидел спокойно и без всяких плохих намерений глядел на пламя, что разделяло его и немца. — Думаешь, как сжечь меня? — посмеялся Рейх, поправив уже окровавленную повязку на предплечье. Молчание настораживало больше, чем сам напряжённый диалог. — Нет, думаю вот, зачем ты всё это устроил? Глупость какая-то, — ответил русовласый, не печась о собственных словах. «Глупость?!»       Национал-социалист был поражён его смелостью и оскорблён его похабным поведением. Рейх же спас его! Хотя…если бы не война, то и спасать было не от чего. Ну вот, на душе заново стало паршиво. — Кстати, благодарю за спасение, — будто прочитав мысли младшего, добавил Союз. — Да не за что, — чувствуя возвратившуюся вину, сухо ответил он. Прекрасно жилось, вины и совести не знал, а тут припёрся этот русский, пробудил в нём былую человечность. Совсем некстати. — Честно говоря, я даже не думаю, что это ты решился на эту войну, — с некой надеждой в голосе продолжил он. — Ты бы не сделал подобного по отношению ко мне, ведь так?

Your talk'll be somethin' that shouldn't be said out loud Твоя речь станет тем, что не следует произносить вслух. Honestly, I thought that I would be dead by now Честно говоря, я думал, что сейчас уже буду мёртвым.

— Боюсь тебя разочаровать, но ты слишком наивный и добродушный, раз так считаешь, — через себя выдал Дюрер. От собственной лжи хотелось блевать или на крайняк, вырвать свой язык. Не сможешь говорить — не будешь лгать.       Советский даже не задумался о его словах, слепо веря своему чутью. — Ты бы не звонил тогда, — вспоминая бессоную ночь июня, поставил Рейха в тупик Советский — Когда «тогда»? — придав голосу как можно больше вопросительной интонации, полюбопытсвовал Третий. Союз аж замешкался от правдоподобности Рейховых эмоций. «Неужели, я это придумал?» — Забудь, — отмахнулся русский. — Ты не видел тут некоторых ребят? — не замечая некой тупости своего вопроса, поинтересовался Сергей. Рейх на это вопросительно выгнул бровь. — Ты думаешь, когда вопрос задаёшь? — с явным непониманием спросил фриц. — А, да, прости, не подумал, — Союз неловко почесал затылок. — Не твой конёк, — сказал Рейх. — Я всегда говорил, что думать — не твой конёк, — повторил он.

***

— Мой тебе совет: можешь убить меня хоть прямо сейчас. Тебе за это ничего не будет, — «посоветовал» Дитрих, слабо улыбаясь. — В смысле «не будет»? Воплощению запрещено убивать другое воплощение без выговора. — О том, что я умер никто и не узнает. Не в первый и даже не во второй месяц после окончания войны. Это повлияет ровным счётом ни на что, — расслабленно объяснил Третий. Он не соврал. — Моя смерть будет нашим маленьким секретом. Коммуниста передёрнуло от спокойной и лёгкой улыбки немца. Было ощущение, будто нацист делает обычное одолжение. — Спи, ты начинаешь бредить, когда сонный, — растерянно скомандовал Краснов. — Как хочешь, — немец пожал плечами. Ему было обидно: он тут помогает этому коммуняге, а его посылают спать.       Третий изначально демонстративно снял пояс с ножами, но Маузер в руках оставил. Прикрыв глаза и убедившись в своей безопасности, он поворочился и перестал брыкаться, успокоившись. То, что Союз был рядом, почему-то только успокаивало, и Рейх в душе смеялся над своей наивностью (в которой обвинял СССР), ведь ждать от нынешнего врага поддержки — до абсурдности глупо, согласитесь.        Спать средь деревьев было очень неудобно, но первое слово «спать» вычеркивало все другие минусы. У Дитриха не было сил капризничать сейчас.       Союз после минут десяти одинокого сидения у костра, обратил свой взор на спящего немца. Во сне он выглядел безобидным и даже хрупким. Внешность обманчива, что уж сказать?       Заметив, что во сне Рейх дрожит, Сергей цыкнул. Немец никогда себя не жалел и не берёг. Если первое хоть как-то можно причислить к хорошему, то второе уж точно нет. Советский глубоко вздохнул, поднявшись с достаточно удобного места и медленно, стараясь не шуметь, дошёл до арийца. Для начала он вытащил Маузер из тонких пальцев и закрыл последние пуговицы неплотного пальто. Подняв костлявую и сравнимую с небольшим мешком картошки, тушку сероглазого, Большевик перехватил его поудобнее, чуть не получив ладонью по лицу. Когда нацист сквозь сон потянулся руками к чужой шее скорее всего, чтобы обнять, а не задушить, Советский с лёгкостью перешагнул костёр и уложил младшего в более тёплом участке их «круга», прикрыв своей шинелью. Советский прыснул в кулак от нелепо-забавного вида немца. А потом вовсе захохотал от нелепости всей ситуации и от понимания того, что смеётся и умиляется Третьему Рейху.       Рейх же не спал, еле сдерживаясь от хихиканья или же возмущённого возгласа. Если коммунист узнает, что тот специально обнял его, то подкола ему не избежать. Его грела не только шинель, но и мысль о том, что о нем заботится этот глупый, хоть и добрый русский. Правда, почему? Они не друзья, не приятели и не союзники. Зачем Союзу печься о Рейхе?

Why aren't you scared of me? Why do you care for me? Почему ты не боишься меня? Почему ты заботишься обо мне?

      Что бы то ни было, Третий принял это, как благодарность за спасение от головного сотрясения. Что ж, вполне логично и объяснимо.       Советский лежал беззвучно, скрестив руки на груди и откинув голову назад, на прикрытое ушанкой бревно, пока русые пряди, словно иголки у ёжика торчали в разные стороны. Нацист приоткрыл один глаз и увидев умиротворёное лицо старшего, посчитал это тем, что тот спит. Он хихикнул от тех самых смешно лежащих «иголок» на голове и смеясь, спрятал красное лицо в ладонях.       Ещё не спящий Краснов улыбнулся от приглушённого смеха, продолжая играть роль спящего солдата. Рейхскацнлер убрал ладони от лица и мысленно взвешивая все «за» и «против» по, конечно же, доброте душевной, поделился тёплой шинелью, соответственно, находясь чуть ближе, чем был. «Покрывало» было достаточно большим, поэтому они спали так, что не касались друг друга, находясь в паре миллиметрах. Их присутствие дарило противоречивое чувство волнения и спокойствия. И оба не знали: являлось ли это чувство чем-то плохим или же хорошим?

When we all fall asleep, where do we go? Когда мы все засыпаем, куда мы отправляемся?