в голове аккуратный черный зрачок

      Коньяк на вкус — дрянь. Был стаканов пять тому назад, а теперь я не чувствую вкуса. Надрался. Мотаю мутнеющей головой и вроде бы продолжаю:       — Так что я к ней не вернусь…       Опрокидываю остатки в замороженную высоким градусом глотку. Рука со стаканом вбивается в замусоленный стол и стекляшка отпрыгивает от поверхности. Ловлю ее второй рукой. Шумно втягиваю воздух и слышу ровный голос Лиса.       — Кажется, на сегодня хватит.       Он вынимает из моих запутавшихся ватных ладоней стакан и отставляет подальше. И тем же тоном произносит:       — Ты каждый раз говоришь что-то подобное, и, — как дурак возвращаюсь, ты прав. — как она тебя до сих пор терпит для меня загадка.       Которая это бутылка? Потом воняет, почти псиной — до того противно. От меня, похоже. Меня качает тошнотой, а вот Лис отвратительно трезв и прям, хотя мне казалось, что пьем наравне. Сидит, блъ, белый, тени злые по лицу мечутся.       — Не укладывайся тут, я не повезу тебя домой. Женек, с-с-сука!       Тянет меня за волосы. Не ткнись я лицом в стол — ударил бы. От движения за глазами вспыхнула тупая боль.       — Я в норме, в норме. Что за херня с моей жизнью, Лис?       Он отпускает мой затылок, ощеривается, скрипя зубами. Ненавидит. А держит себя в руках, сволота, всегда такой был.       — Ты пьешь.       Пью. Но не так уж и часто, чтобы это превращалось в проблему. Я все еще не вылетел из универа, работаю, у меня эта сраная квартира теперь. Кажется, поэтому Варька до сих пор меня и терпит: жить ей, по сути, негде, кроме общежития, куда она возвращаться не хочет до крику. Вот и терпит. Точно.       А больше ничего, хотя я не мудак, даже голоса на нее не поднимал никогда, не требую уже ничего — только оставайся тут, живи рядом. Ей все недостает во мне чего-то, но тоже молчит, злится. Только таким людям, видимо, рядом со мной и место.       — Ну так что?       Лис, выжидавший все время, пока я молчал, покачал головой.       — Ничего.       Я закатываю глаза. Все, на что меня может хватить, это внезапно вспомнить, что Лис азартен.       — Ну пойдем: клуб? Покер, автоматы, рулетка? — бубню в стол, надеясь, что не в этот раз. Плохо мне, на голодный желудок надираюсь.       Он отчего-то усмехается. Стряхивает со своей стороны стола крошки и говорит:       — Рулетка. Только не здесь.       Не хочу никуда идти.       — А где?       Лис наклоняется и шепчет это название. Меня перетряхивает.       — Я тебе настолько надоел? — спрашиваю я и смеюсь едва ли не впервые за ночь. Но Лис серьезнее, чем в драке трое на одного. — Ты же шутишь?       Я все еще жду, что он разлается своим рваным смехом и станет понятно, что я купился на его актерство. Лис все молчит. Смотрит.       Тогда я встаю, цепляясь за стол, чтобы переждать качку, снимаю со спинки стула лишившуюся всякой формы толстовку и натягиваю на голову. Лис все еще смотрит снизу вверх, прорывая во мне дыру, кривит рот с недоверием. Дураку станет ясно: он давно об этом думает, и, откажись я, поперся бы один. Если уже не побывал там, просто выжил.       Я заставляю себя подумать о том, как он живет все это время, особенно последний год. Мне стыдно, потому что я знаю о нем не так уж много — мы иногда пьем вместе, я постоянно жалуюсь, он молчит, подливает. Слушает. Да уж, друг из меня тот еще.       Хотя можно сказать, что теперь мы поменялись местами, и он просто платит по счетам — огромные долги детства и юности. Там-то я был тем, кто слушает, кто ходит по пятам, никогда не предаст и прочие собачьи вещи, на которые способны, кажется, только туповатые мальчишки, прилепляющиеся к заводилам.       — Не сиди, — говорю ему, — собирайся.       Я рискую и правда к ней не вернуться. Смешная мысль.       — И ты туда действительно пойдешь? — задрал пегие брови Лис.       Я пошарил в карманах. Не просто пойду — вот уж вопрос, изменилось что-то или я все еще таскаюсь за ним довеском — мы даже останемся друзьями, если останемся в живых. Да где бумажник?       — Я пьян в стельку, — напомнил я ему, дернув плечом. — Что с меня возьмешь?       — Это клиника, — заявляет он и наконец поднимается.       Можно подумать все это — моя идея.       Мы идем пешком, чтобы проветриться, да и недалеко вообще-то. Все развлечения — в центре. Лис быстро ходит — засунет руки в карманы и, вытянувшись вперед, сильно шагает, будто плавными рывками толкает пространство впереди себя. Оборачивается на меня, убедиться, что не отстал. В свете фонарей его и так худое лицо заостряется до предела, а под глаза, нос, скулы, на лоб и подбородок ложатся острые тени: оно становится маской, застывшим ехидством, лисьей мордой с длинным носом, вздернутым на конце. Мне это не нравится, хотя я и придумал ему прозвище. Даже не так. Мне не нравится, что именно я придумал ему что-то заместо имени. Слишком уж оно ему подошло. Приросло, пустило корни в самую суть, выев и заменив того, кто был моим другом. НеЛис не пошел бы вот так от скуки размениваться жизнью.       Мне не страшно, все не кажется правдой. Алкоголь плещется в крови, разжиживая сомнения, придавая опасной самоуверенности.       Да и… сказав, что мне нечего терять, я бесстыдно совру, но…       Чуть больше года назад умерла мать. Она долго болела, мы знали, что у нее не так много времени. Я как-то больше пытался с ней разговаривать, выводить подышать, баловать насколько это было возможно в мои редкие приезды и на мои невеликие деньги. О ней заботилась соседка средних лет, в основном просто проверяла, жива ли еще мать, и приносила ей продукты. В остальном она справлялась сама, просто была довольно слаба.       Соседка нашла ее на диване, мать слушала плеер, который мы ей подарили пару лет назад, чтобы не включать ноутбук, когда хочется послушать музыку. Вечером звонила, болтала как всегда, хотя, судя по всему, чуяла, что не доживет до утра, не попыталась позвать соседку, позвонить в скорую: прилегла на диван и включила плеер. Записку мне оставила. Короткую.       После этого многое изменилось, Варя не выдерживает со мной. Думаю, она хочет уйти, только не к кому пока.       А вот Лис — единственный друг — предлагает быструю смерть. И я иду за ним: по пьяни ли, по привычке.       Драматизирую, хватит. Может и не умрем даже, новичкам везет, так ведь?       Темноватый для здешних мест переулок сменяется яркой каруселью широкого пешеходного квартала. Глядящий пристально, хватающий за руки вывесками, открытыми дверями кафе, распахнутыми створками баров и казино. Всюду неон, лампы и блестки. Тяжелая атмосфера праздника-на-котором-ты-лишний. Я немного отстаю, чтобы выбросить прихваченную с собой недопитую бутылку. Чуть не теряю Лиса, который уверенно свернул в ярко-малиновый тупик.       — Ты мне что-нибудь объяснишь?       Лис хмыкает. Дергает тугую дверь, слегка отклоняясь, как ребенок, чтобы та легче открылась под его весом.       — Похоже в тихий час попали, нет никого, — спускаясь в подвал, говорит он.       Лестница неровная и немного скользкая на стертых покатых ребрах. Раньше времени шею свернешь на такой. Внизу, невидимая от двери, — комната, сырая и душная. Под потолком ленивой кошачьей лапой болтается вкрученная в патрон лампочка. Следующая дверь заперта.       «Не торопитесь уходить» пришпилено над проемом. Мнда.       Лис уже устроился на нижней ступеньке и закурил. Я стою столбом посреди комнаты: ватный, широкий. Приваливаюсь неловкой спиной к стене, складываю на груди руки.       Лис распространяет дым, и мне мерещится сложенный на его коленях хвост, рыжий в красноту.       — Могу не бояться рака, как думаешь? — салютует он мне сигаретой.       Я молчу.       А он снова, как в баре, смотрит, не отрываясь, и ребра тяжелеют, дышать становится трудно, хвостов уже два, три, четыре…       Я действительно пьян. И давно бросил курить, но почему бы сейчас не?       — Стрельнешь?       Лис пыхает в мою сторону дымом, чему-то усмехнувшись. Затягивается. Маска его застывает в фарфор, но мне становится легче от того, что больше не видно живых глаз на мертвом лице.       — Крепкие, — выдыхает он с заметным удовольствием.       В этом выражении и заключается, кажется, половина привлекательности курения. А появляется оно вовсе не от действия табака, к сожалению, а от необходимости сделать необычно глубокий вдох и такой же расслабленный длинный выдох, отчего сам собой получается довольный прищур.       Не дожидаясь подтверждения, он выталкивает из пачки еще одну сигарету, прикуривает и протягивает мне.       — Вдыхай медленно.       Я затягиваюсь и ожидаемо начинаю кашлять. Противно опаляет небо и глотку, горький смог щекочет в носу. Тяну и тяну все же эту гадость, сам не зная, зачем.       Наверху что-то громко бухнуло и я рефлекторно отбрасываю сигарету, от которой и так остался один фильтр. По лестнице скатились злые шаги, похожие на удары молотка, кто-то споткнулся об Лиса, грохнулся на кафель и выматерился. Лохматая голова приподнялась, открылось мальчишеское бледное лицо уже залитое кровью из разбитого только что носа. Парень смерил меня взглядом, потом перевернулся на спину и вперился в Лиса.       — О, новенькие, — удивил он довольно низким хрипловатым голосом. — Время сколько?       Кровь так и течет по его лицу. Мальчишка равнодушно слизнул ее, когда капля доползла до губ. Под кайфом?       Я поворачиваю руку часами к нему. Вглядевшись, он что-то посчитал в уме и расслабленно улегся, как упал.       — Эт мы рано. Еще полчаса будут подтягиваться.       Выглядит на восемнадцать. То есть я надеюсь, что ему хотя бы восемнадцать, так законнее что ли. Хотя при чем тут это?       Одежда потрепанная, будто он лазал в ней по заборам или — ну да, валялся на полу — но отчетливо пахнет кондиционером для белья. Он налегке, только из заднего кармана джинс высовывается замятая бумажка. Молчим. Ищу взгляд Лиса, но он снова застыл каменным изваянием.       — Знакомиться будем, или вы на разок заскочили, с пересадкой? — с неопределимой интонацией подвернул голову мальчишка.       По тому, как рассмеялся Лис, понимаю, что это местный юмор такой. Становится неуютно.       — Женя, — протягиваю к полу руку.       — Никита. А я здесь раз в пятый и, похоже, в последний, — он подмигнул. — Должна же когда-нибудь удача от меня отвернуться, а?! Прям с утра плохое предчувствие: то ли пойти выпить, то ли застрелиться, — «процитировал» он неведомо кого. — А его как зовут?       Лис промолчал, заставляя звуки живого разговора вытечь куда-то, сменяясь этой кафельной тишиной. Стало жутко.       — Алексей его зовут, — ляпнул я.       Лис дернулся. Хвосты мигнули, вспыхнули темные зрачки, и все тут же вернулось обратно.       — Не надо…       Громыхнула дверь наверху. Никита подобрался, разрушая картинность своей позы, Лис прислонился к стене, пропуская двоих неопрятных мужиков: лица без возраста заросли щетиной, и я неприязненно поморщился, чтобы понять по покалыванию возле носа, что сам едва ли выгляжу лучше.       — Никит? — удивленно позвал один из них, зачем-то пожимая мне руку. — Тебе же пару дней назад пустая карта выпала, мы думали, ты больше и не появишься.       Они устроились у противоположной стены, подтянув мальчишку в середину, как раненого.       — Я сегодня овечка, — похлопал Никита по карману с бумажкой.       Мужики синхронно презрительно нахмурились, и мальчишка только устало поморщился, мол, ничего не думайте, сами не старики. Что-то с этими «овечками», видимо, не так.       — Ты уверен? — взял его за плечо, разворачивая к себе, мужик слева.       Никита пожал плечами.       — Я уже выбрал, — он кивнул мне и улыбнулся. — Вот перед ним встану.       — Новенький, — выдохнул первый. — Да ты оставил себе шанс, братишка!       Никита хмыкнул и снова мне улыбнулся. Меня продрало тревогой, так неправильно это выглядело.       — Он не оставил себе ни шанса, — внезапно раздался с лестницы голос Лиса. Все повернулись к нему, но провалы глаз уже заросли и новая струйка дыма потянулась к потолку.       Наверное прошло не так много времени — Никита говорил что-то о получасе — но я провалился в полудрему, бесконечно просыпаясь и засыпая, пока маленькая комната наполнялась людьми. Некоторые были оживлены, говорили деловыми громкими голосами, и у меня возникло ощущение, что давно наступило утро, на улице рассвело и мы не то на вокзале перед прибытием южного поезда, не то в холле торгового центра.       Только когда с невыносимым скрипом растворилась дверь, я пришел в себя. Проход оказался ровно таким, чтобы можно было протиснуться по одному, люди потянулись куда-то внутрь, меня подняло общее движение, втиснуло в проем. С другой стороны, вывалившись, я увидел старика — щербатая улыбка, крупный нос, лоб, переходящий в глубокую залысину. Он схватил мою руку, раскрыл ладонь и сунул в нее билетик, как кондуктор в трамвае. Все по прежнему казалось мне фарсом или постановкой, как будто мы кино снимаем.       Помещение оказалось больше, чем я ожидал, а людей — меньше, они распределились в пространстве. В центре пола белой краской размечено несколько кругов, один внутри другого, у стены бесцветные люди скопились равнодушной кучей. Овцы?       — Свеженькие есть? — оглядел нас старичок. — Подойдите, мы с вами кое-что подпишем.       С нами вышел Никита, разминая в руках свою бумажку. Я, не читая, хотя читать там было почти нечего, подписал нетвердой рукой несколько листов. Ручка была одна и Лис не сразу передал ее мне, посмотрев с удивительно человеческим сомнением. Шевельнул губами, но так ничего и не сказал.       Мы вернулись к кругам, старичок стал поводить руками, приговаривая:       — Становитесь через одного с овцами, оружие выдаю я лично в руки. Стреляем по сигналу, — тут он заливисто свистнул, обнажив редкие зубы с сиреневым втиснутым меж них языком. — Главное правило на стене.       Я повернулся за его рукой. «Сними предохранитель и его снимет твой сосед». Стало легче. Твоя жизнь зависит от того, насколько плевать овце за тобой. Не каждый может убить человека, а уж тот, кто может совершить самоубийство только случайно, должно быть, вовсе на это не способны. И все же — пятьдесят на пятьдесят.       В ладонь лег пистолет, а передо мной встал Никита, обещание которого успело вылететь из головы. Не хочу я в него стрелять! Мальчишка поднял голову к потолку и коротко выдохнул. Встряхнул кистями, как опытный дуэлянт, довольно потянулся.       — Не промахнись, — весело прошептал он, обернувшись. — Твой друг очень меня обнадежил. Ты стрелял когда-нибудь?       Я хочу сказать, что даже с предохранителя пистолет не сниму, нахер мне такое, но почему-то только киваю. Никита кивает в ответ и отворачивается. Я действительно стрелял: на военных сборах нам вбивали последовательность действий до уровня инстинкта.       Старичок сделал полный круг и хлопнул, привлекая внимание, хотя все и так не отрываясь наблюдали за его перемещениями.       — Приготовьтесь!       Я поднимаю пистолет на уровень затылка впереди — просто чтобы не нарушать правил игры. Дуло чуть касается темных волос, лежащих чистыми перьями. Сам чувствую, как кто-то, в свою очередь, больно вбил мне его в хребет. Сердце ломит.       Старичок медлит, растягивая ожидание тех, кто пришел именно за этим. Он щерится и едва заметно кивает головой, как бы считая секунды, ожидая, когда мы утратим бдительность. По одному, как лопающиеся струны, застучали предохранители. Не знаю, что произошло.       СВИСТ! Многоголосый грохот! Волосы разлетаются багровыми каплями. Я жив. В голове аккуратный черный зрачок. В ушах свистит. Я не помню, когда снял предохранитель. Овца за мной не выстрелила — это была неопрятная женщина. Половина круга лежит темными тряпками. Я не вижу Лиса. Никита мертв. Руки трясутся. Я не снимал предохранитель. Овцы мертвы все. Не вижу Лиса. В горле вязко и бъется судорога. Голоса сливаются в неясный шум. Вижу. Вот черт!