в голове аккуратный черный зрачок

      Какого-то сучьего сына я вытащил из его заднего кармана сигареты и ушел домой. Больше всего на свете захотелось маминого варенья и напечь оладушек.       Шел по городу, было, наверное, очень рано. Едва-едва светло, как в том подвале — от хиреющей лампочки.       В мелочах помню как полз по лестнице на восьмой этаж, разглядывал ступеньки, качаясь. Каждый пролет ждал, что это, наконец, мой этаж. На очередном витке лестницы меня чуть не вырвало. Долго лежал там, едва понимая, сколько времени прошло и на что я смотрю. Еще через два пролета до меня остро дошло, что под перилами разглядывал высосанную добела жвачку.       Смолк странный звон, преследовавший меня по подъезду. Дверь после всего этого стала непреодолимым препятствием. Ключ ходит в трясущихся руках из стороны в сторону, я сижу на полу и снизу вообще ничерта не вижу, в чем ковыряюсь. Нетерпеливо шатаю дверь, толкая рукой в немного отходящий от косяка нижний угол. Дверь низко подвывает, у соседей просыпается собака и тоже начинает поскуливать с той стороны.       Не знаю, как долго скрипел ключом по двери, но очнулся оттого, что дверь больно уперлась углом мне в живот, а сверху усталая сонная Варя, видимо, не в первый раз назвала мое имя. Я откатился, и она, оттолкнув дверь, скрылась в коридоре. Она молча пронаблюдала, как грязный, воняющий перегаром небритый мужик забирается у ее ног в свою квартиру, взяла меня за лицо, помахала рукой перед глазами.       — Ты же не собиралась оставаться…?       Она проигнорировала вопрос. Есть у нее такая охуительная привычка со мной пьяным не разговаривать. Чтобы не затягивать.       — Где тебя носило я даже спрашивать не хочу, — пробормотала она со вздохом.       С кухни идет свет, размягчая желтым налетом бежевую плитку и очертания пары кроссовок на стойке для обуви. Где вся, вечно же валяется.?       — Варь, я сам, иди спать, — неожиданно заплетающимся языком выговариваю я.       — Не изображай верного пса. Давай, иди, до дивана доберешься.       Четкими шлепками жестких рук она вернула мне подобие сознания. Я пытаюсь понять, отчего так кружит, если в подвале я был почти трезв, но, окунувшись в просевший старый диван, я уже не могу задержать ни одной прямой мысли.       Не думаю, что спал. Щелкал выключатель, я вслепую из сонной темноты блевал с дивана, била лихорадка. В ушах стоял гул, не хотелось дышать таким горячим воздухом, будто я в печи. Никогда не было так хреново. Или я не помню.       С редкими проблесками сознания обещал Варе не пить так больше. Особенно с Лисом, потому что ему-то ничего, а мне вариться в этом не то похмелье, не то горячке. Нет и все, а то когда-нибудь это паршиво кончится. Воспоминание, что вообще-то уже кончилось, выбрасывало обратно за границы осознанности.       Когда стало лучше, я стянул со лба полусухую тряпку и через силу запил аспирин целым стаканом воды. Полежал, ожидая, что начнет действовать. Снова проснулся. Ненадежной кучей добрел до ванной, вылил содержимое тазика из-под дивана, сполоснул. Разделся и включил воду. Подумал немного и выключил свет, оставляя себе только щелочку под дверью, где слепило утро.       Долго просто сидел, подставляя под лейку лицо, открывая рот или поворачиваясь загривком и спиной. Потом мылся, пока не почувствовал, что чистый. Воды вылил, наверное, на кучу денег. Вытирался тоже до скрипа, от макушки и до перемычек между пальцами ног.       По коридору простучали босые женские пятки. Варя привычно потянула дверь ванной… постучала.       — Ты там?       — Да, уже выхожу, погоди.       — Поставь чайник, — сказала она, вытурив меня из нагретой ванной. — И свет мне включи, — потребовала, уже заперевшись изнутри.       Я щелкнул выключателем.       Я дома. Позднее утро расцвечивает вещи ясными лучами, тепло и шумно из приоткрытого окна, пахнет осенними пожарами с окраин города. Снуют редкие прохожие, пара малявок на лавочке под окном хрустит чипсами, цветастую пачку видно с высока.       Мне понадобилось убедиться, и я нашел телефон, чтобы набрать Лиса. Он отвечает всегда, в каком бы состоянии ни находился. Просто нужно подождать. Еще немного. Всего минута прошла, может, спит крепко или телефон далеко. Абонент не отвечает, пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала… оставьте… звукового сигнала… Абонент…       — Жень, ты что, снова куришь? У тебя одежда пахнет… — Варя шуршала карманами сброшенной в ванной толстовки.       Сколько раз я набрал номер?       — Это что, сигареты? Ты серьезно?       Вчерашнее мне не приснилось.       — Жень!       — Что? Нет, это от Лиса осталось.       Варя пожала плечами, и, завязав низкий хвост, спокойно прошла мимо меня к чайнику. Она налила себе кипятка, нашла конфетку и, макая пакетик, спросила:       — Так что вчера было? Ты бредил.       Не хочу ей ничего говорить. Даже как будто не могу сказать. Если бы можно было просто показать, махнуть рукой, мол, сама видишь, я бы так и сделал, это гораздо проще. Слова делают вещи реальнее.       — Что я бредил? — перевожу немного тему. Может, она скажет это за меня?       — Что-то о хвостах, что их много, считал их все время.       Не скажет.       — Мы с Лисом ходили в казино суицидников. Ему не повезло.       Варя повернулась ко мне.       — Чего?       — Рулетка, которая с пистолетами. Лиса застрелили.       — Ты шутишь.       Не шучу. А ты это знаешь, просто верить не хочешь. Он всегда таким был, рано или поздно к этому бы пришло. И ты говорила. Ты предупреждала. И вот все наперекосяк! И какого хера!       — Тебе вот обязательно все время за ним таскаться?! Удивлена, что вы еще раньше не убились, у Лиса голова в жопе, а ты и рад с ним!       Варя с силой поставила любимую чашку и она раскололась, разлив чай по столу и на пол. У нее истерика. Она орет на меня, пытается заплакать, задерживая дыхание и сморщивая лицо, но у нее не получается. Я не реагирую, будто все внутри меня превратилось в бетон. Не могу даже шевельнуть рукой.       Она кричит, машет руками, будто вот-вот ударит. Страшно. Она его ненавидит, перед ней всегда стыдно невыносимо. Хочется исчезнуть, не существовать таким: не оправдавшим надежд, троечником и пьяницей.       Прости меня.       Рядом с ним Варя уже задыхается, держась за горло, потому что крик и слезы застряли в нем плотным спазмом. Она пытается размять горло руками, проглотить немного воды из его чашки и только теперь понимает, что Женька не специально выводит ее из себя, упрямо таращась в пол с отвращением на лице. Только первый раз, увидев его таким, она напугалась: трясла его, вызывала скорую.       Варя, щупая иногда горло, пьет утренний чай из другой чашки, не оглядываясь на застывшего Женьку, собирается и уходит на работу. Отомрет.