в голове аккуратный черный зрачок

      На экране телефона высвечивается имя мамы Лиса. Я смотрю на него, как на паука. Блъ.       В висках бухает кровь, как после похмелья, звонок ввинчивается в мягкий по ощущениям мозг и, прежде, чем взять трубку, я тычу раз пять по кнопке звука. Ти-ше.       — Алло?       — Алло! Женя? — ровно клекочет по ту сторону Елен Владимирна. — Жень, прости, я тебе не звонила, не могла собраться с силами и-иии…       Она как всегда неожиданно захлебывается слезами. Говорить связно у нее не получается и я четко вижу ее оплывающее вниз расстроенное лицо с опухшими красными веками. Елен Владимирна часто плачет: и по хорошим поводам, и по плохим. Я бессмысленно пялю в стену, неожиданно спокойно слушая сипение в трубку. Рыдать с ней не хочется.       Через минуту Елен Владимирна все же берет себя в руки.       — Ты в порядке? — снова спокойно спрашивает она.       Как-то неправильно спрашивает. Я осторожно отвечаю:       — Мммм… Более-менее, Елен Васильна. Я… Я не очень понимаю, что произошло. Как будто этого не было.       Говорить легко. Мама Лиса помогала устроить похороны матери, я часто зависал у них в гостях еще в школе и с Елен Владимирной чувствовал себя легче. Она же потом каждый раз ходила со мной на кладбище, не дала запустить могилу.       Хорошо Варя сегодня куда-то ушла. При ней не вышло бы ответить на звонок.       Елен Владимирна снова что-то сипит, справляясь с голосом.       — Что? — переспрашиваю мягко.       — Я третий день как в тумане. Год ведь прошел, Жень, жила себе потихоньку, а тут — дата и все. Странные эти люди, да?       Вот тут я резко перестаю что-либо понимать. Года однозначно не прошло. Это было четыре дня назад, вчера, должно быть, похоронили, и Елен Васильна только пришла в себя: и от самого факта смерти сына, и от того, что ей могли наплести полицейские, которые покрывали суицидников и вели дела по вручению тел родным или близким для захоронения. Разного рода несчастные случаи, все такое…       — Его же уже целый год нет, в смысле весь год, не только с того числа по сегодня, а я вот как-то не помнила как будто. Тот день просыпаюсь — и всю колотит, представляешь?       — Да, — отвечаю не очень уверенно.       — Еле успокоилась, все таблетки извела. Толю напугала, ты же знаешь, он легче с этим как-то. Жень?       Достаю изо рта изжеванный палец. Мир как будто куда-то плывет без меня, и я ничего не могу с этим сделать.       — Я в порядке.       Откашливаюсь. Голос деревянный.       — Может, приедешь? Мы тебе в зале постелим, к матери сходишь.       Тут меня разбивает нервным смешком. Звучит, будто в гости к ней, к матери, на чай с пирогом или вроде того.       — Спасибо, Елен Владимирна, но я не успею ничего тогда. И так почти неделю потерял.       Она молчит некоторое время. Лис круто учился. Это было что-то сродни одержимости, только не предметом, а самим фактом учебы что ли. ЕВ этого не знала, ей он только показывал зачетку, курсачи, защиту диплома.       — Если что, мы всегда тебя ждем, Жень, хорошо?       Я пытаюсь как-то сформулировать:       — Елен Владимирна, а… А мы… сегодня год со смерти или это были похороны? У меня все смешалось в голове, почему-то важно вспомнить.       Мама Лиса судорожно вздыхает. И еще раз. Потом явно мотает головой, мыча что-то отрицательное и бросает трубку. Я тру лицо, пытаясь прийти в себя в который раз за эти несколько дней. Все мутное, над затылком колышется горячий ветер — такое во всяком случае ощущение, хотя я по-прежнему в квартире и все окна закрыты.       Она перезванивает.       — Похороны были, — пугающе-спокойным голосом произносит Елен Владимирна. Теперь она явно перенервничала.       — Простите.       — Ничего, — так же заморожено говорит она. — Мы ходили проведать могилку, там зарастает все. Мать твоя на другом же кладбище?       — Да. Я приезжал недавно. Вроде бы. Красил.       — Хорошо. Все наладится, да?       Я зажмуриваюсь, сжимаю на секунду челюсти, тихо выхватываю носом воздух и уверенно — для нее — спокойно произношу:       — Да. Будет легче.