Гордиев узел

Анри понял, что он не вовремя, едва увидев короля. Мелькнула мысль уйти, пока король его не заметил, но в приемной собралось столько людей, что покинуть ее быстро не представлялось возможным. Только внутрь д’Эрбле пробивался почти четверть часа. Еще можно было, конечно, сделать вид, что он пришел просто так или с каким-нибудь пустяком, но поскольку так Анри не делал никогда, его бы мигом раскусили. В этот момент юноша от всей души пожалел, что его не сопровождает Рауль, срочно отбывший по каким-то неотложным делам в Бражелон, но не в привычках солдата было отступать. Через еще две четверти часа Людовик должен был собирать военный совет, следовало успеть со своим делом до этого. И как же прав был виконт де Бражелон, не раз укоряя младшего друга в отсутствии интереса к делам Франции… Именно незнание их и сыграло в тот день для шевалье д’Эрбле роковую роль. Людовик разговаривал с военным министром Лувуа. Приблизившись на почтительное расстояние, насколько позволяла практически давка в приемной, Анри застыл, сжимая в руках снятую шляпу. Прерывать монарха было бы неподобающим проступком, следовало покорно стоять, пока он сам не обратит внимание на визитера, и на сей раз долго этого ждать не пришлось. Людовик, явно пребывающий в самом дурном расположении духа (если бы на месте сына был Арамис, то не преминул бы отметить в этот момент сходство венценосных сына и отца, Людовика XIII), повысил голос на Лувуа, круто развернулся на каблуках туфель и наткнулся взглядом прямиком на своего крестника. — А! Вот и представитель моих мушкетеров! А вы, Лувуа, вы говорите, что некого посылать. С этими словами король подал Анри знак приблизиться, что тот сделал, заранее уже предчувствуя не самое приятное для себя развитие событий. — Но сир… — у военного министра уже дрожали не только руки, что почти сразу заметил д’Эрбле, но и голос. — Это ваша охрана, ваша личная гвардия… — В Версале достаточно охраны и гвардий, Лувуа. От чего меня охранять? От кого? От садовников или от архитекторов? — Людовик махнул рукой и улыбнулся крестнику. Холодно улыбнулся, улыбка эта не коснулась королевских глаз. — Чем занимается сейчас ваша рота, шевалье? — Я прибыл из отпуска, ваше величество, и не нашел в расположении ни капитана, ни своих сослуживцев, потому и направился к вам, — с поклоном проговорил Анри, чувствуя, что разговор пошел совершенно не в нужном ему самому направлении. Сказанное им венценосному крестному было совершенной правдой. Они с Раулем испросили отпуск вместе и в Бражелон уехали на пять дней тоже вместе, намереваясь по возвращении подавать прошения об отставке. Однако не успели они снова оказаться в Париже, как виконта срочным письмом вызвали обратно, и друзья уговорились, что Анри пойдет один. Но в расположении роты как в Париже, так и сегодня уже утром в Версале шевалье д’Эрбле действительно не нашел никого, счел, что мушкетеры собраны на учения, но их с виконтом дело решил не откладывать и направился прямиком к королю. Все равно капитан не смог бы подписать прошения господ дворян самостоятельно, но так дело рисковало затянуться, а больше откладывать друзья не хотели. Однако и снова Рауль оказался прав: в любом деле лучше без спешки… — Все верно, потому что рота сейчас на каникулах, ваше величество, — вклинился министр. — Я намеревался сообщить вам об этом на совете. — Лувуа, вам следовало бы определиться, мои это мушкетеры и мне решать, что они делают, или это часть армии, касаемо которой мы принимаем решения на совете, — отрезал Людовик и снова перевел взгляд на Анри. — Ваш отпуск уже завершен? — Осталось два дня, ваше величество. — Прекрасно. Лувуа, к совету составьте указ о том, что мушкетерская рота будет введена в состав действующей армии и отправлена в Лангедок через четыре дня. Военный министр побледнел, беспомощно глядя на короля, но кивнул и зашагал к королевскому кабинету, буквально расталкивая придворных. Анри почувствовал, как внутри все похолодело. О происходящем в Лангедоке он знал очень немногое, но и того было достаточно, чтобы понять, что отставку им не дадут. — Ваше величество, прошу простить мне мою дерзость, — просто поклониться и уйти шевалье не мог даже теперь. — Но я шел сначала к капитану, а затем к вам с определенной… Просьбой. Людовик, уже намеревавшийся тоже пройти в кабинет, молча посмотрел на крестника, ожидая продолжения. — Я и мой друг, виконт де Бражелон, надеялись просить вас об отставке, сир. По личным причинам. — Вот как… — протянул король, одергивая кружевные манжеты своей рубашки и на крестника уже не глядя. Анри молчал. Сказано было ровно то, что следовало сказать, просить и умолять он не собирался. — Я подписал бы ваши прошения, будь сейчас другое время, шевалье. — Еще один ледяной взгляд. — Вам известно, что происходит в Лангедоке? — В общих чертах, ваше величество, я был в отъезде. — Что ж, у вас будет четыре дня на то, чтобы узнать все подробности. Когда, — это прозвучало как «если», — вы вернетесь, я подпишу отставку и вам, и виконту. — Слушаюсь, ваше величество, — Анри поклонился, низко, чтобы спрятать собственный взгляд, наверняка сейчас выдающий все его эмоции, и даже в шуме придворной толпы услышал удаляющиеся шаги короля. Распрямившись, шевалье некоторое время не видел перед собой никого и ничего. Вот тебе и вышли в отставку… Если Рауль, он был уверен, еще воспримет случившееся с извечным философским терпением, то как сообщить о своей поездке на войну — а в том, что это война, Анри не сомневался, — матери, он не знал. В огромном дворце Версаля помимо комнатушки, отведенной для отдыха караульных, у д’Эрбле, крестника короля, были собственные покои. Назвать их так можно было, конечно, с большой натяжкой, такая же примерно комнатушка, как для караула, но по крайней мере ключ от нее имелся только у Анри и его слуги. Во всяком случае им нравилось так думать. И сейчас, войдя в эту комнатку, где с прибытия в Версаль ожидал Кристоф, Анри с размаху опустился на кровать, закрывая лицо руками. — Шевалье? — слуга нерешительно застыл рядом, не понимая, что происходит. — Кристоф, ты следишь за тем, что происходит во Франции? — Анри отнял руки от лица, швырнул шляпу в угол и посмотрел на слугу. В Бражелон тот с ними не ездил, оставаясь на хозяйстве в парижском доме д’Эрбле, но в Версаль без сопровождения хотя бы Кристофа Анри ехать не рискнул. Чему сейчас был рад еще пуще. — Да, шевалье, в лавках много разного говорят, — Кристоф еще не так много времени провел с молодым господином, но порывистый характер того изучил лучше своего и прекрасно знал, когда стоит отвечать на вопросы по существу, а когда можно и самому что-то спросить или поделиться мнением. — Лангедок. Слуга вздрогнул, открыл рот, но не проронил ни слова, продолжая смотреть на шевалье. — Что там происходит? — такая реакция только усугубила тягостный настрой Анри. — Крестьянское восстание, шевалье… — Кристоф ответил тихо, отведя взгляд. — Обширное и кровавое. Как я узнал уже здесь, пока вас не было, его величество послали на подавление свою армию и… — оборвав сам себя, слуга во все глаза уставился на вновь опустившего голову Анри. Тот не делал от слуги секрета в своем сегодняшнем визите к королю и их с де Бражелоном намерениях, и теперь Кристоф, умный малый, сложил одно к одному и все прекрасно понял. — Четыре дня, Кристоф. Через четыре дня мы едем туда, — глухо проговорил Анри, поднимаясь и подходя к невиданной для второсортных версальских покоев роскоши — окну. — Собирай вещи, мы уезжаем в Париж.