Гордиев узел

Армана де Грамона, графа де Гиша, известие о происходящем в Лангедоке застало в Сен-Клу. Вернее, не известие, а весьма эмоциональный рассказ Месье, герцога Орлеанского. Брат короля негодовал из-за гасконских беспорядков так, словно бы они происходили в его собственном дворце — но вопреки возможным ожиданиям он не только осуждал восставших, но и оправдывал. По крайней мере, пытался понять. Де Гиш в споры Месье с де Лорреном по поводу того, как Людовик душит французский народ налогами, вот тому и не остается ничего другого, кроме как восстание поднимать, не встревал, но и совершенно в стороне от происходящего оставаться не мог. Он, черт возьми, солдат. Офицер! Генерал-лейтенант действующей армии, пусть и находящийся сейчас в длительном отпуске — и, пусть уже не официальном, но трауре по Генриетте Английской. Пожалуй, последнее обстоятельство наоборот способствовало желанию графа отправиться в Лангедок. С внезапной кончины принцессы не прошло и двух недель, а жизнь в Сен-Клу уже входила в свой черед, словно бы Генриетты там никогда и не было. Разумеется, немало этому способствовал де Лоррен, принцессу недолюбливавший, да и герцог Орлеанский долго тосковать не умел по своей природе, но де Гишу было тяжело. И успокоение он мог найти только в том, что умел делать истинно хорошо: в войне. — Людовик даже тебя не звал! — Филипп Орлеанский раздраженно дернул ленту собственного воротника. — Ты вернулся из Испании меньше полугода назад, так ли обязательно снова уезжать и снова воевать? — Ваше высочество на самом деле не думает того, что говорит, — граф улыбнулся, грустно, но искренне. — Ваше высочество на самом деле прекрасно меня понимает. Вид у Филиппа сделался такой, словно он сию же секунду запустит в друга чем-нибудь тяжелым — хоть бы и бокалом, удерживаемым в свободной от терзания воротника руке. Но не запустил, сдержался, и не потому, что не очень-то и хотелось, а потому, что граф на самом деле был прав. Филипп его понимал, отчаянно желал быть на его месте — или все же на своем, но чтобы оно было среди отправленного в Лангедок войска, — и оттого негодовал и спорил. А де Гиш, сколько бы они не виделись, оставался хорошим, понимающим другом. — Я повоюю за вас, Месье. — Смотрите только за меня не умрите, граф, — Филипп очень постарался прозвучать гневно, но вышло едва ли не жалобно, так что он махнул рукой и принялся медленно цедить вино. Спор был исчерпан. Формальности заняли чуть больше времени, чем де Гишу бы хотелось, и выступить с основным войском он не успел. Аудиенция у короля, беседа с Лувуа, беседа с королем и Лувуа, сборы, дважды совершенная поездка из Сен-Клу в Версаль и обратно, еще один короткий, но эмоциональный разговор с Филиппом… В течение которого однако графа не покидало стойкое желание найти ближайшее зеркало и осмотреть свою шевелюру на предмет появившихся в ней седых волос. Из пылкой, но более чем связной речи Филиппа следовало, что пока де Гиш утрясал вопрос со своим участием в походе на Лангедок, тот… Занимался тем же. Разумеется, король брату в возможности выступить с войском и тем более повести его отказал. Разумеется, не поддержал своего возлюбленного и де Лоррен — что закончилось ссорой. Здесь бы Филиппу и отступить, смириться, проводить воевать друга и остаться в любимом поместье… Но то ли ему слишком уж хотелось поступить по-своему наперекор воле Людовика, то ли на самом деле тоска по Генриетте и желание как-то от нее встряхнуться были куда сильнее, чем казалось окружающим, то ли Месье и вправду так хотелось на войну, что он был готов выступить даже не в числе командования… — Моим адъютантом?.. — в третий (или уже четвертый?) раз переспросил Арман, по-прежнему отказываясь верить своим ушам. — Ваше высочество, помилуйте… — Помилование — это к моему брату, — Филипп блеснул белоснежной улыбкой, сияние которой, впрочем, с лихвой перекрывал лихорадочный блеск его глаз. — И то не думаю, что оно тебе понадобится. Соглашайся, Гиш. Не пожалеешь. Де Гиш только головой покачал. Он жалел, еще не согласившись, о чем может быть речь… Но дружба дружбой, а злить брата короля хорошей идеей едва ли могло бы быть. — Филипп, вас узнают. И король… — Плевать мне, что король! — принц взорвался, вскочил со стула, на котором сидел, и принялся расхаживать по гостиной. — Плевать. Короля интересует только его ненаглядный Версаль, он в мою сторону и не посмотрит. Я сказал ему, что носа в Версаль не покажу, пока лангедокская кампания не завершится, и он не возразил. Пусть узнают на здоровье. Даже если слухи пойдут, это будут не те слухи, которые могут повредить мне или моему брату. И не согласиться де Гиш не мог. Если Людовик терпел такие выходки своего брата, от которых дергались глаза у каждого второго при дворе (каждый первый попросту в них периодически участвовал), то стерпит и эту. — Но вы понимаете, что это не Нидерланды, где все решали тактика и стратегия? Будет бойня, Филипп, а не демонстрация полководческих талантов, — это было уже почти на краю пропасти, но де Гиш знал, что Филипп простит ему и такую дерзость. И Филипп простил. Только кивнул и одновременно раздраженно повел плечом, давая понять, что подумал уже и об этом, но решения своего не изменит. — Если вас убьют… — предпринял граф последнюю попытку, но был прерван еще в ее начале. — Это будет не более вероятно, чем моя смерть на этом самом месте от чрезмерных возлияний или нервного расстройства. Я схожу здесь с ума, Гиш, пойми меня наконец. И Гиш понял. Понял, что герцог Орлеанский как был куда более глубоким человеком, чем казался — или старался казаться — так и остался даже спустя то время, которое они не виделись. А еще понял, что он на самом деле куда тяжелее переживает смерть супруги, чем показывает. И осознав это, граф отказать не мог уже точно. Оставалось только радоваться, что он не успевал выехать к выступлению кавалерии. Они отправятся позднее и прямиком в Блуа, приедут туда уже затемно, а наутро выступят со всеми и никто ничего не заметит какое-то время. По крайней мере, такими мыслями успокаивал себя де Гиш, готовый выступить хоть сию же секунду, в ожидании сборов принца. Впрочем, оказалось, что тот настолько был убежден в успехе своей затеи уже хотя бы на этапе первого препятствия, что практически все подготовил еще до разговора с графом. Трижды де Гиш порывался если не попытаться отговорить Филиппа, то хотя бы вскочить в седло и ускакать без него, и трижды же останавливал себя сам. Он, конечно, не де Лоррен, но ради того, чтобы герцог Орлеанский впервые за много месяцев искренне улыбался, готов был на многое. А герцог не просто улыбался, он сиял как новенький луидор, затмевая любого из их небольшого отряда даже будучи облаченным во в десятки раз менее изысканные одежды, чем обычно. И, разумеется, будучи узнаваемым, но ни один из предупрежденных де Гишем солдат не произнес об этом ни слова. Отряд подобрался разномастный: двенадцать человек вместе с принцем и де Гишем тех, кто по разным причинам не смог выступить вовремя, но воевать хотел или (что намного вероятнее) был должен. Гиш знал некоторых из них по старым походам и командование этим импровизированным отрядом принял охотно, хотя и чувствовал на каждом из плеч по пудовой гире от того, что будет командовать еще и Филиппом. Филиппом де Врэ, как он представил герцога отряду, как друзья сговорились заранее, и не мог не заметить, что иронию оценили все. В Блуа прибыли поздно, а в указанную им там деревеньку, где расположилась мушкетерская рота, командование которой Людовик получил принять де Гишу, уже вовсе почти ночью, задержавшись из-за потерявшей подкову лошади одного из солдат, что изрядно осложняло предстоящее расположение. Де Гиш рассчитывал, что они, небольшой отряд относительно налегке, прибудут не сильно позже остальных и уж наверняка к моменту распределения по домам и трактирам, теперь же не было понятно, где и как им предстоит ночевать. Деревенька оказалась куда меньше, чем граф предполагал, но возвращаться обратно в Блуа значило бы потерять половину ночи только в попытках устроиться. Филипп пытался предлагать какие-то варианты, но у де Гиша хватило выдержки только на то, чтобы не напомнить ему о том, кто здесь сейчас командует, прямо и отправиться к деревенскому старосте. — Ваше сиятельство… Мы бы… Вы же… Да как же… — причитал если не только что разбуженный, то как минимум собиравшийся отходить ко сну староста, но, к своей чести, с мыслями и силами расположил всех солдат и даже слуг. Не вместе, раскидав их по одному-двум в дома и трактиры, где уже расположились солдаты и офицеры короля. Не у дел остались только де Гиш и месье де Врэ. Староста и сам был бы рад их приютить — когда бы не был вынужден ночевать в кабинете вместо собственной спальни, поскольку в ней разместились его дети, чьи комнаты были отданы королевским мушкетерам. — Мушкетеры… Ваше сиятельство, ступайте-ка вы к молодому господину. У него, конечно, тоже немало человек расквартировано, но так и замок побольше наших домиков будет, для ваших, — староста глянул на стоящего чуть в сторонке Филиппа и слегка позеленел лицом, — сиятельств условия самые что ни на есть… — К какому именно господину? — де Гиш уже не хотел никуда ступать, он хотел есть и спать, пусть даже и в детской комнате этого в общем-то любезного старосты. — Так Бражелон же, стало быть, к де Бражелону, — староста спать тоже хотел, быть может, оттого он и не вложил в свой тон и взор всего того удивления, какое испытал при услышанном вопросе. До этого момента де Гиш считал себя человеком, физически неспособным упасть в обморок.