Его жизнь

Феликс Азаров, майор разведки (факт, известный очень немногим) и корреспондент газеты «Правда» в Лондоне (о чем знало гораздо большее число людей) наслаждался обедом в маленьком индийском ресторанчике в нескольких кварталах от Риджентс-парка. Иногда он задумывался, не переходит ли его любовь к вкусной еде границы допустимого, не слишком ли часто он позволяет себе предаваться радостям общества потребления. Порой он даже чувствовал вину из-за того, что он, коммунист, балует себя то карри из баранины, то французской выпечкой, в то время как миллионы трудящихся не могут себе позволить такой роскоши. Потом он одергивал себя, напоминая, что это всего лишь еда и не стоит придавать ей так много значения. Когда он бывал в совсем уж дурном настроении, Азаров напоминал себе о коллекции фарфора Эйнсли, собранной атташе по культуре, и о двенадцати чемоданах с платьями, вывезенных женой предыдущего второго секретаря посольства. По сравнению с ними его увлечение казалось безобидным и простительным. Он мог бы списать его на голодное детство, но не делал этого. Детство у всего его поколения было беспокойным, а еду он любил просто потому, что она была вкусной. А еще врожденное любопытство подталкивало его пробовать и сравнивать кухни разных экзотических стран, и здесь, в столице разваливающейся империи, делать это было легче, чем где-то еще. Привычно прокрутив в голове все эти доводы, Азаров улыбнулся официанту и заказал на десерт гулаб джамун. Сделал пару глотков чая и тихонько кивнул сам себе, когда увидел в дверях ресторанчика высокую худую фигуру, увенчанную блестящими от бриолина медно-рыжими волосами, уложенными в залихватский «помпадур». Азаров был уверен, что увидит эту фигуру сегодня, и чутье его не подвело. Энтони Дж. Кроули, журналист американского телеканала NBC, возник на горизонте внимания Азарова больше года назад. То есть существовал Кроули и до этого — он работал в Лондоне восьмой год, в конце концов, — но весной прошлого года он вдруг принялся буквально преследовать Азарова, а потом и вовсе вышел на контакт и сообщил, что хочет встречаться регулярно. Нет, он не предлагал напрямую никакой информации, ничего не просил и ничем не угрожал. Он, казалось, хотел просто познакомиться поближе. Что, возможно, и звучало бы убедительно из уст обычного журналиста, но, поскольку Азаров прекрасно знал, что на самом деле мистер Кроули является сотрудником ЦРУ, его интерес приобретал гораздо более подозрительный характер. Вот уже больше года Азаров осторожно пытался вычислить истинные намерения американца, но сделать это было нелегко. Кроули возникал рядом с ним регулярно, пару раз в месяц — на посольских мероприятиях или на пресс-конференциях, во время прогулок или, вот как сейчас, в ресторане. Держался свободно, говорил обо всем и в то же время ни о чем, позволял себе уничижительные высказывания о собственном начальстве и коллегах, а потом переключался на насмешки над политикой Советского Союза, бросал словно вскользь замечания, которые могли оказаться многообещающими, а могли быть просто наживкой… В общем и целом, вел себя как скользкий и хитрый тип, вполне оправдывая псевдоним, под которым проходил в отчетах Азарова — Змей. Когда начальство поинтересовалось у Феликса, почему он выбрал именно такое имя и не слишком ли громко и претенциозно оно звучит, он сказал, что псевдоним пришел ему в голову из-за необычной походки Кроули. Тот вечно шагал, странно вихляя бедрами и словно извиваясь всем телом. Ребята из наружного наблюдения со смехом подтвердили его слова, и начальник оставил псевдоним как есть. На самом же деле имя это было шуткой, понятной только самому Азарову, и отсылкой к их первой встрече с Кроули. Американец тогда пытался шантажировать польского дипломата, подсунув ему стрипизершу. Дипломата звали Адамом, женщину — Евой, что оставляло Кроули роль Змея-искусителя. Объяснить все это начальству, да и никому из знакомых, Азаров не мог, потому что тогда пришлось бы объяснять и собственную роль в побеге этого самого дипломата. Рассказывать, как, войдя в положение влюбленной пары, к тому же ждущей ребенка, он безо всякой санкции руководства потратил имевшиеся в его распоряжении бланки документов, задействовал связи, которых ему не полагалось иметь, чтобы помочь беглецам пройти таможенный контроль и сесть в самолет, отправлявшийся в Швейцарию. Там-то, в аэропорту, Азаров и встретился впервые с Кроули лицом к лицу. Американец дал понять, что знает об истории с документами, но ни разу не попытался использовать эту информацию для шантажа или давления, лишь посмеивался периодически над наивностью и романтизмом Азарова, то и дело поминая «загадочную русскую душу». Феликс отшучивался, именуя Кроули «простым американским парнем», на что тот начинал сыпать ковбойскими шуточками. Собственно, в этом и заключалась одна из проблем, связанных с американцем. В том, как быстро любой их разговор превращался в обмен шутками, подтрунивание друг над другом, забавную пикировку, не таившую никакой настоящей враждебности. Слишком легко Азарову было забыть, что он имеет дело с хитрым и коварным противником, и начать думать о нем как о старом приятеле, может, даже друге. Но это было опасно, весьма опасно. Впрочем, прямо сейчас такая опасность Азарову не грозила. Этот ресторан он посещал не первый раз, его предпочтения и любимый стол были прекрасно известны и его коллегам, и американцам. А значит, с большой долей вероятности заведение было оборудовано подслушивающими устройствами, а вон та пара за соседним столиком наверняка оказалась там совсем не случайно. Подошедший Кроули по привычке плюхнулся на свободный стул, не спрашивая разрешения, и только после этого протянул: — Добрый день и приятного аппетита, товарищ Азаров. — Здравствуйте, мистер Кроули. Судя по тому, как безупречны ваши манеры, вы сегодня в хорошем настроении. Чему обязан такой радостью? — Солнечный летний день, жара стоит уже третьи сутки, чем это не повод для радости? А ваш намек на мои обычно ужасные манеры я отвергаю как совершенно необоснованный. Азаров лишь хмыкнул и жестом предложил американцу чай, но тот затряс головой с преувеличенным отвращением, подозвал официанта и потребовал принести виски и кофе. — Может, два виски? — он наклонил голову к Азарову, но тот посмотрел на него с укоризной. — Вы ведь отлично знаете, что я откажусь. К тому же еще слишком рано. — Вы какой-то неправильный русский. Разве вам не полагается пить стаканами? И после первой не закусывать? — Вы становитесь таким экспертом по русской культуре и обычаям, мистер Кроули, — покачал головой Азаров. — Вы же журналист, вы должны быть выше стереотипов. — Напротив, стереотипы — это основа журналистики. Никому не интересны нестандартные истории. — Кроули откинулся на спинку стула, отхлебнул принесенный ему виски и довольно зажмурился. — К тому же, разве у вас сегодня нет повода поднять тост? Азаров, как обычно, лишь выгнул бровь. — Очередной успех советской космической науки? Газеты пестрят сообщениями об этих бедных собаках, как их… Белка и Стрелка? — Ну почему же бедных? Они вернулись живыми и здоровыми и наверняка наслаждаются вниманием и уходом. — Не говорите этого вашим местным друзьям, если не желаете услышать лекцию о жестоком обращении с домашними питомцами. — Между нами, я уже ее выслушал, — Азаров сдержанно улыбнулся, вспомнив происшествие. — Вы не поверите — от хозяйки книжного магазина, в который я имел несчастье зайти. Она очень долго рассказывала мне, что божьи создания не заслужили такого обращения. — Может быть, в следующий раз вам следует отправить туда кошек, — протянул Кроули. — У них, говорят, девять жизней, им космос не страшен. А может, взять пример с нас и засунуть в ракету обезьян. Они не такие милашки, и их никому не жаль, а организм у них ближе к человеческому. — Вы, оказывается, специалист по космосу и медицине, мистер Кроули. Я обязательно передам ваши рекомендации по назначению. — Не думаю, что у вас дома сейчас настроены прислушиваться к рекомендациям американца. Мы сегодня особенно непопулярны в Советском Союзе. Не желаете прокомментировать другие новости из свежих газет? Азаров ответил лишь взглядом, сосредоточившись на десерте. Комментировать приговор американскому шпиону не входило в его компетенцию, и Кроули прекрасно это знал. Поэтому, выдержав паузу, американец переключился на обсуждение национализации на Кубе, волнений в Лаосе и грядущих выборов на родине, прыгая с темы на тему со скоростью бешеной мартышки и пересыпая серьезные замечания шутками. Поддерживать разговор, запоминать его, анализировать и одновременно самому скармливать американцу тщательно отмеренный коктейль из шуток, правды и дезинформации было делом нелегким, но Азаров искренне любил свою работу, и подобные задачи всегда вызывали у него азарт. Неудивительно, что десерт был почти забыт и остатки чая успели остыть прежде, чем были с сожалением допиты. Поднимаясь из-за стола, Азаров чувствовал легкое головокружение, как после долгой и вдумчивой партии в шахматы. Шагнув за порог ресторана, он решил прогуляться до парка, размять ноги и проветрить голову. И совсем не удивился, когда рядом возник все тот же Кроули. Эта процедура также была уже привычной — продолжить разговор на ходу, еще немного насладиться отголосками игры. За пределами возможного прослушивания беседа обычно несколько меняла тон. В ней становилось меньше расчета, меньше серьезных тем, зато заметно больше личных мнений и даже мелких персональных деталей. Вот откуда Азаров знал, к примеру, что Кроули не любит сладкое, не помнит мать и увлеченно выращивает дома экзотические растения, а Кроули было известно про любовь, которую Азаров питает к Ленинграду, и про его юношеский разряд по плаванию. Сейчас, медленно шагая по залитым солнцем улицам, они обсуждали свои последние журналистские достижения и новые задания. Кроули надвинул на глаза темные очки, сунул руки в карманы и громко жаловался на требование руководства канала прислать что-нибудь «милое и забавное». — Милое! За кого они меня принимают? Видите ли, лето в разгаре, дети на каникулах, никому не хочется слушать о проблемах, подавай им развлечения и забавы. И я вынужден торчать в Лондонском зоопарке, где родился выводок чертовых капибар, и выслушивать от сюсюкающей сотрудницы, как редко эти звери размножаются в неволе, и какие они хорошенькие, и какие у них утютюсенькие лапки и утютюсенькие носики, и клянусь, я заслуживаю медаль за то, что не задушил ее вместе с этими крысятами-переростками! Азаров позволил себе улыбнуться, потому что, право слово, сдержаться было трудно. — Только не дайте кому-нибудь из случайных прохожих услышать вас, две лекции о божьих созданиях за день — это было бы слишком. — Типун вам на язык! Вам-то, небось, не приходится писать о такой чуши, — произнес Кроули с абсолютно искренней завистью. — Нет, — согласился Азаров. — Хотя я люблю животных, так что для меня это вряд ли было бы настолько страшно. — Даже разговоры про малипусенькие носики? — Малипусенькие носики — это, безусловно, перебор. По счастью, они мне никогда не встречались. Однако мне пришлось как-то беседовать с шотландским фермером, в речи которого каждым вторым словом было… ммм... «чертов». — Ах, товарищ, вам же полагается любить «простой народ». Представляю, что бы вы сказали, услышав обычного работягу из Чикаго. — Вы напрасно меня пугаете, мне приходилось слышать грузчиков из Одессы, с этим мало что сравнится. Кроули расплылся в какой-то мечтательной улыбке. — Мне в руки как-то попал словарь русских нецензурных выражений. Должен признать, он меня впечатлил. — Мне кажется, Кроули, вы просто принципиально любите все непристойное, вызывающее и необычное. — Новое и интересное, вы хотели сказать? Они пересекли дорогу и углубились в Риджентс-парк. Жара и впрямь была необычной для Лондона, даже летнего, поэтому Азаров снял пиджак и перебросил его через плечо, придерживая одной рукой. Кроули окинул его загадочным взглядом, поправил очки и вернулся к беседе. — Так о чем же вы пишете сейчас, товарищ журналист? — Не поверите, но мне тоже приходится думать о легком и забавном. В редакции опять хотят, чтобы я написал о современной культурной жизни Великобритании. — О боже, неужели снова обзор самых популярных фильмов в лондонских кинотеатрах? — притворно ужаснулся Кроули, и Азаров тихо рассмеялся, припомнив давний разговор. — Этот фильм великолепно иллюстрирует прогнившую суть капитализма, бессилие полиции перед гангстерскими разборками и нужду, заставляющую бедняков прибегать к крайним средствам ради выживания. Образ Душечки несомненно символизирует собой тяжелую судьбу женщины из рабочего класса, единственная надежда которой на приличную жизнь — найти богатого мужа. В то время как в Советском Союзе женщина имеет равные права с мужчинами и… — Стоп-стоп-стоп! Вы что, всерьез хотите написать, что «Некоторые любят погорячее» это социальная драма, обличающая капитализм? Вы же не можете… Азаров не выдерживает и улыбается, качая головой, и Кроули несколько секунд молча смотрит на него, прежде чем расхохотаться. — Браво, товарищ Азаров, браво. Не могу поверить, что я купился! — Боюсь, на этот раз я не смогу отделаться всего лишь походом по кинотеатрам. Мне сказали, что тут входит в моду новое музыкальное течение? Вся эта молодежь, протестующая против привычного и старого? Проблема в том… — Азаров виновато пожал плечами. — Я должен признаться, что мои музыкальные вкусы довольно... старомодны. — Вы предпочитаете революционные песни? — не преминул вставить американец, но Азаров предпочел проигнорировать насмешку. — Я не против хорошей эстрады, иногда слушаю джаз… — В России есть джаз? — Разумеется, есть. Но я с не меньшим удовольствием слушаю, например, Эллу Фицджеральд. — Вы уверены, что дело в музыке, а не в том, что вы, советские, так любите негров? — Для нас не имеет значения цвет кожи человека, — ответил Азаров чуть резче обычного. — Только его личные качества. Не думал, что вы, Кроули... Американец замахал рукой. — Только не начинайте вашу пропаганду. Я прекрасно отношусь к черной музыке. И к музыкантам. Просто весь этот... бибоп слишком приглажен на мой вкус. Вот если бы вы сказали Чак Берри… или Литтл Ричард. Азаров выдохнул и повернулся к нему. — В самом деле, Кроули. Вы же разбираетесь во всей этой современной музыке, да? Всякий… рок-н-ролл и что там еще? Наверняка и в здешней что-то понимаете. — Не могу назвать себя экспертом, но... — Кроули приосанился. — Я слежу за новинками. — И наверняка знаете, где в Лондоне можно все это услышать и увидеть? Губы Кроули растянулись в широкой улыбке. — Товарищ Азаров! Вы хотите, чтобы я сводил вас в клуб на концерт, не так ли? Да вы не так просты, как кажетесь! — Это рабочее задание, и я лишь просил у вас совета, как у коллеги. — Можете не продолжать, концерт так концерт! Но что я получу взамен? — улыбка на лице Кроули стала положительно неприличной, и Азаров раздраженно фыркнул. Не то чтобы он был действительно раздражен. Манера Кроули скорей слегка утомляла, но Азаров этого не показывал. Выдержав паузу, он словно нехотя предложил: — Обед за мой счет? — В «Ритце»? — оживился Кроули. — Но вы же не в Ковент-Гарден меня поведете, в самом деле. Что-нибудь тихое, скромное, что по карману простому советскому журналисту. — Вы скучный человек, товарищ Азаров. Азаров кивнул, соглашаясь. Он и впрямь считал себя не очень интересным человеком в обычной жизни. Но ведь американца он интересовал не как личность, а как профессионал, так что придется тому мириться со скукой. Кроули, однако, продолжал улыбаться так, словно выиграл в лотерею. Какое-то время они шагали по дорожке почти в полном молчании, лишь иногда обмениваясь замечаниями о прочих гуляющих в парке, пока не дошли до поворота, где распрощались и каждый двинулся своим путем, туда, где их ждали неизбежные отчеты о сегодняшней встрече.