Одержимость

      Когда она вернулась в Готэм, проклятый самим богом, шел дождь и на улицах черт-пойми-какой-день бушевала мусорная забастовка. Журналюги твердили, кажется, о супер-крысах, которые покинули уютные сырые туннели метрополитена, смекнув, что для настоящего пиршества хватит провизии и на земле.       Ближе к полудню распогодилось. По радиостанции с незамысловатым названием «Радио Готэма 1080», говорили, что температура уже повысилась до пятидесяти по Фаренгейту. Слова о том, что всякий район походил на трущобы, выбили из нее тяжелый вздох и вынудили невольно покачать головой. Некогда любимый город больше напоминал огромную помойную яму, утопающую не только в бетонных небоскребах, но и десяти тоннах мусора, умножающихся каждый день.       «Может быть, оно и к лучшему, — размышляла Салли, разглядывая номерные знаки впереди стоящих автомобилей, — все умирает».       Салли Райан приехала разводиться.       Оставив позади Пятьдесят третью Восточную улицу с ее меблированными комнатушками, напоминавшими ей, как о потере невинности, так и о бесконечном веселье, которое было неотъемлемой частью жизни до замужества, такси поползло ниже Тридцать второй улице. Старый знакомый (агент по недвижимости) подобрал скромную студию, немногословно описав бетонную коробку, как «где трахаюсь, там и ем», означавшее, что за такие деньги следует быть благодарной. Уоррен — низкорослый адвокат, походивший на ту самую «супер-крысу» из новостей, обещал подготовить бракоразводные документы в кратчайшие сроки.       Они приняли решение разводиться три месяца назад, когда нервы Салли сдали в очередной раз, о чем свидетельствовал скорейший отъезд из Готэма. Первым же поездом после «товарняка», если быть точнее.       — А вы откуда такая? — таксист впервые заговорил с ней, когда на перекрестке вспыхнул красный сигнал светофора. В его голосе различался акцент, который ничуть не выдавался во внешности. Может, ирландец?       Его «такая» не понравилось наравне с акцентом. Так всегда говорил бывший муж, когда хотел уязвить ее, а еще мамочка.       « — В кого ты такая?       — Какая «такая»?       — Идиотка неуравновешенная! /Бесстыдная непослушная девчонка! /Махровая эгоистка!»       Проиграв несколько внутренних диалогов, Райан поморщилась. Мама ее не любила, мама и Готэм не любила, и Джона не любила. Она вообще никого не любила.       — Из Нью-Йорка, — прозвучало неубедительно, но это было лучше, чем молчание.       — Нью-Йорка? Нью-Йорк это хорошо, — водитель перестроился в другой ряд, включая поворотники. — Нью-Йорк значит любите. А в Готэм что?       — По работе, — и снова неубедительно.       Движение на параллельной улице было куда свободнее. Взгляд Салли скользил по опущенным навсегда рольставням, на которых красовались чужие отметины-граффити, ржавых тачках, припаркованных у самого края бордюров. Кажется, когда-то они были здесь, брали том-ям, да, верно, на противоположной стороне, а по соседству музыкальный магазин Кенни и давно уже не сияющая всеми лампочками вертикальная вывеска «Парамаунт».       Когда-то она была частью этого города, смеялась здесь, скрещивала руки на груди, замерзая от холода в тонком черном пальтишке, купленного с распродажной стойки. Все-таки зря она приехала…       — И что же в Нью-Йорке думают о нашей забасто… Дьявол!       Последние слова заглушились в неприятном вопле автомобильного клаксона, раздававшегося отовсюду. Машина дернулась и последовал удар — некто в клоунском костюме хлопнул ладонями по капоту, а после в запоздало предупреждающе-извиняющемся жесте выставил руку в сторону, прося об остановке.       Поэтому, мама не любила Готэм. И Нью-Йорк тоже не любила. Суматоха и никакого постоянства, люди в спешке бросаются под колеса, надеясь, что выиграют минуту-другую, а ради чего? Ответа не было, но Райан сама этим грешила. Ей нравился адреналин, когда она влетала в закрывающиеся двери вагона метро, просила водителей остановиться, перебегая улицу в неположенном месте, питалась на ходу сочными сандвичами и все время поглядывала на циферблат часов.       — Вот же ж кретин, — выругался таксист. — О чем мы? Ах, да. Что же Ваши люди, — он выделил голосом «ваши», будто бы люди с Гудзона походили на инопланетян, — думают о нашей мусорной забастовке?       Салли Райан понятия не имела, что думали в Нью-Йорке об этих митингах, протестующих и о тоннах гниющего мусора в подворотнях. Она сама узнала обо всем из радиостанции Готэма, а куда уж тем, кто с трудом найдет его на карте Соединенных Штатов?       — Они о ней вообще не думают.

***

      Меблированная студия подобранная агентом ей не понравилась. Внутри было холодно, неуютно и на всех горизонтальных поверхностях покоился толстый слой пыли. Салли вспомнилась их небольшая квартирка в центре Готэма. Дом был старый и теперь стараниями Томаса Уэйна попадал в категорию под снос, реновацию, которую в проклятом городе следовало бы начинать отнюдь не с недвижимости.       Салли нравился и вид из окна, и новые занавески, купленные в распродажу, и то, как в спальне всегда витал запах его парфюма — удушливо стойкого.       Еще не поздно было отозвать иски и прекратить бракоразводный процесс.       С этой мыслью она покинула мрачную студию и двинулась вперед, убежденная, что рано или поздно наткнется на спуск в подземку.       Райан подумывала о возвращении к Джону примерно семь раз на дню, когда новая волна ностальгии захлестывала с головой, а всплывать и не хотелось. Мать поставила ей диагноз «одержимость», как только прознала о затяжных запоях бывшего мужа и о том, что пару раз санитары заламывали его руки и оставляли в одиночной камере под надзором.       «И такой жизни, Сал, ты себе хотела, когда ехала реализовывать свои амбиции?»       Нет, мама, не такой.       Но жизнь как-то не складывалась, как бы ей хотелось и так, как они говорили, просиживая субботние вечера на маленькой кухоньке, размешивая сахар в янтарной приторной жиже. Реальность вообще как-то не соответствовала ожиданиям, а потом появился Джон.       Салли нравилось говорить, что он ворвался в ее жизнь, но скорее наоборот. Они посещали новые пабы, пили пиво в ее меблированной комнатушке, слушали одну и ту же музыку и ходили в местный «Никелодеон» (Джон прозвал так пресловутый «Парамаунт»).       Он сделал ей предложение в одной из забегаловок, будучи слегка поддатым, пока Салли учащенно моргала, привыкая к новым накладным ресницам.       Совместная жизнь была похожа на сказку — они стабильно напивались злоупотребляли алкогольными напитками, крепко целовались и шли на поводу у низменных желаний. В двадцать лет ей казалось, что так будет продолжаться всегда. В Рождество он подарил ей «Тиффани», а в день рождения получил швейцарские часы, за которые Райан выложила сумму своего месячного жалованья.       Сказка кончилась, когда его впервые скосил алкогольный делирий, а она узнала, что беременна. Срок был маленький, а аборт казался единственным верным решением. Она была еще не готова, чтобы кто-то визгливо звал ее «мамой» и хватал крошечными руками за волосы или край пальто.       Джон оказался в палате, а Салли впервые услышала о чудодейственном секонале.       Это стало чертовой игрой.       Несколько дождевых капель разбились о тротуар, затонули в тех лужах, что образовались под мусорными пакетами. Дневные слова диктора не оправдались — небо сплошь затянуто свинцовыми тучами.       Салли остановилась в квартале от одного из мест прошлого. Впереди различалась неоновые вывеска «Аптека: косметика, препараты». Она подсела на барбитураты после второго приступа белой горячки у Джона. Мистер Шнай или же его фамилия Шнайдер (?) выписывал ей рецепт один за другим, обещая, что слезть с таблеток будет проще простого.       Как отказаться от поедания сладостей на ночь.       Никакой одержимости.       Она интуитивно подняла плечи, сводя пальцы рук крестиком в карманах пальто, будто бы это могло уберечь от беды. Ливень зарядил не на шутку. Вонь становилась невыносимой, но до ближайшего кафе еще предстояло добежать добрую милю.       Тяжелая дверь поприветствовала знакомым скрипом.       Мама всегда говорила, что люди в Готэме пепельно-серые, мрачные и в них нет ничего святого. Обозлившаяся на весь мир толпа, которая вечно куда-то спешит, переступая через всех и каждого.       Пам-пам-пам по головам. Как в совсем не детской песенке.       Мужчина, что вышел из аптеки стыдливо прятал бумажный сверток (Салли надеялась, что у него будет секонал!) во внутренний карман уродливой замшевой куртки, которая болталась на его плечах, как на вешалке. Пакет не менее уродливо топорщился, но такую куртку уже сложно было чем-то испортить.       Салли хмыкнула себе под нос, стараясь не думать о том, что бывший муж никогда не носил таких вещей, обладая каким-то внутренним чувством стиля, не позволяющим даже смотреть в сторону подобной верхней одежды.       — Что? — его голос показался нарочито высоким. 

Салли отрицательно покачала головой. Зря она как-то продемонстрировала эмоции, Джон всегда твердил, что это ее большая слабость.       — Я жду, когда закончится дождь, — никто не просил этого объяснения, но эти слова показались естественными для поддержания разговора.       — Ненавидите осень?       Это прозвучало слишком категорично, почти по-детски. Нельзя просто что-то ненавидеть, особенно, без веской причины. Когда-то они собирали с матерью золотые и красные медальоны для гербариев, что-то ставили в вазу на подоконнике и плели венки из сухих кленовых листьев. А с Джоном они часто гуляли в парках, ступая ногами по шелестящему ковру.       Двадцать второго сентября они поженились. Четвертого ноября у него день рождения.       И в самом деле, Салли Райан ненавидела осень.       — Не то слово, — выплюнула она, а после добавила гнетущее: Презираю.       Она сочла нужным назвать свое имя любителю отвратительных замшевых курток. Это бы помогло пережить развод, если бы она знала, что всегда есть к кому обратиться. Прожив в Готэме пару лет, знакомых можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Прошлые соседки с меблированных комнатушек, бывший муж, агент по недвижимости, адвокат, пара бывших коллег, с которыми можно было пропустить бокал-другой темного пива в пабе.       — Артур Флек. Артур.       Он засмеялся. Скрипуче вымученно, истошно, отталкивающе; зашелся в припадке, точно его имя было коротким анекдотом понятным одному ему.       — Вы находите это смешным?       Райан погорячилась насчет знакомства, а еще прогулки по местам, переполненным воспоминаниями и тенями прошлого, и вообще эта поездка в Готэм… Следовало бы попросить Уоррена, эту лифтерную крысу, все уладить, прислать ей готовое дело с подписями и второй оригинал свидетельства о признании брака недействительным.       Артур покачал головой и схватился рукой за собственное горло, точно в приступе удушья.       — Господи, может, стоит позвать кого-то? — Салли сделала шаг в сторону, позволив дождевым каплям попасть на обнаженный участок кожи на шее и вздрогнуть. — Если вам плохо, Артур, вы только дайте знак какой-то, и я вызову 9-1-1. Уверена, что здесь поблизости есть таксофон.       Он снова зашелся в припадке хохота, склонив голову, и опустив руку от горла принялся что-то искать в подкладке куртки. Боже правый, хоть бы не ствол! Мистер Шутник вместо ожидаемой пушки вынул маленький прямоугольник, напоминающий визитную карточку, и протянул в ее сторону.       «Патология», «извините».       Никакого больше сумасшествия?       Салли протянула карточку обратно и в поддерживающем жесте несколько раз сжала плечо чудного незнакомца.       Кто-то (и не один) пристально смотрел на них, возможно, сочувствовал ей, как это было раньше с Джоном, когда в приступе он отказывался возвращаться домой и заряжал пощечину-другую для пущей убедительности своего решения.       — Вы живете где-то поблизости?       Его смех (или правильнее сказать истерика?) практически прекратился, сменяясь тяжелым дыханием, будто после приступа кашля у туберкулезника. Салли хотелось уйти, сбежать, если быть точнее, но это выглядело бы невежливо, некрасиво, бесчувственно. Каждый второй в мегаполисе так и делает — видит проблему и старается скорее скрыться от нее, будто бы его это не касается.       Взять, к примеру, мусорную забастовку. Недовольны все, а на улицах митингует сотня-другая. Про них говорят, что им уже «нечего терять», а это диссидентство ни к чему не приведет.       Артур покачал головой, а после хрипло произнес:       — Пересечение 14-й улицы.       
Еще одни дома под снос, в которых вечно ломается лифт, сырые подвалы и перебои с электричеством. Но там поблизости есть метро, что уже не так омрачало положение, как со студией подобранной агентом.       — Я, знаете ли, стендап-комик.       — Неужели? — прозвучало саркастично и невежливо. 

Может, высмеивать свои изъяны это своего рода терапия? Ты шутишь над этим, кто-то смеется, и вот, толпа потешается не над тобой, а вместе с тобой.       — Да, я не шучу.       Если это его настоящий голос, лишенный притворства, то это было смешным. Он говорил как большой ребенок, что не могло не умилять. По крайней мере, в настоящий момент.       Когда Джон сидел на софе, переплетя пальцы, в ожидании, что сейчас Райан поправит ему ворот клетчатой рубашки и обязательно поцелует в щеку, переполненная любовью, она испытывала тоже самое.       Салли снова усмехнулась. Артур тоже.       14-я улица. Настоящая помойка. Вдали показалось движение — промчался поезд.       — Дальше я думаю, что вы найдете дорогу, как и я, — Райан махнула в сторону подземки. Было бы неплохо по дороге зайти в какой-нибудь «Макдональдс» и набрать с собой сытных бургеров, а в ожидании поезда клевать картошку фри. Это звучало как хорошая идея.       — Вы могли бы прийти на мое выступление, — снова невпопад. Артур сжимал через карман куртки бумажный сверток. Вероятно, нервничал и думал, что это будет незаметно. — Это в центре города. Ну, клуб.       — Ага, я знаю.       Теперь прозвучало заносчиво, ебаная дура, Райан, будто ты выскочка-всезнайка, которая не может заставить себя заткнуться, хоть на минуту. Она впилась ногтями левой руки в ладонь.       — Придете?       Конечно же, нет. В «Пого» по пятницам действовала акция «1+1» на разливное пиво, а еще там подавали отменные луковые кольца и спиральную картошку фри.       — Надо бы.       — Артур Флек, — Мистер Комедиант протянул свою худощавую ладонь, позабыв, что они уже представлялись друг другу.       Она выдавила из себя дружелюбную улыбку и снова назвала свое имя, принимая рукопожатие. Надо бы приучить снова называть девичью фамилию, но «Райан» было куда ближе, куда звучнее, куда роднее.       Артур закурил и двинулся в конец 14-й улицы, аккурат до пересечения, пока Салли провожала его взглядом, пока этот чудной не скрылся из виду. Заляпанные грязью штанины серых брюк, бежевая куртка, выглядывающие застиранные манжеты рубашки, спутанные волосы, сутулые плечи. 
       Салли тяжело выдохнула и развернулась в противоположную сторону, к метро, где витал креозот, тяжелый парфюм мексиканок, запах пота и плесени.       В задницу такие поездки в Готэм. В задницу такие прогулки по городу.