Бедность-Элита

      — Погода в Сеуле ожидается без осадков, утром небольшая облачность — температура воздуха +20 градусов тепла, к полудню нагреется до +26, а ночью упадет до +14 градусов. Геомагнитное поле: спокойное, а ветер: лёгкий, южный. Всем приятного дня и хорошего настроения…       На небольшом мультимедийном телевизоре в пол оборота ладный силуэт в костюме; сквозь вырез на прямой юбке выглядывает обтянутое бежевым капроном бедро, позади, на хромакее, расцветают над другими перечисляемыми городами то мультяшные облака, то круглые пёстрые солнышки. Над Сеулом в довесок к заученной приторной речи расплывается жёлтое пятно, знаменуя прекрасную погоду. На лице ведущей тоже солнышко, только отдает слащавостью, немного может усталостью, чуть-чуть волнением, лучики подрагивают в уголках губ, но светят исправно, когда широко раскрывается рот в приятно-искусственной улыбке.       Если у некоторых людей улыбка — это солнце, способное согревать, то у этой барышни лишь жалкий фонарик, от света которого хочется в раздражении отмахнуться.       — Следующая остановка Ёндэ, — раздаётся в колонках механический женский голос. — Дорогие пассажиры, будьте уважительны по отношению друг к другу. Уступайте места пожилым, людям с ограниченными возможностями движения, беременным, пассажирам с детьми…       Автобус притормаживает, и вместе с ходом пропадает поток воздуха, бьющий прохладой в лицо сквозь приоткрытое окошко.       Встаю с сидения, на ходу закидывая рюкзак на плечо; жёсткая, но упрямо не рвущаяся за все четыре года передряг и эксцессов, лямка неудобно впивается в кость сквозь неплотную поношенную футболку. Вид у меня, конечно, настораживающий, сам знаю, да и вряд ли приевшийся за эти два года к оболочке глаза взгляд можно назвать хоть сколько-нибудь приятным или располагающим. О впечатлении, которое произвожу на окружающих, я особых надежд никогда не питал и о том, что в рамки приличных граждан нашего светского государства не вписывался, всегда знал, всю сознательную жизнь просуществовав под ярлыком «Подозрительно», а иногда и «Осторожно. Злая собака». Потому совершенно не удивился, когда стоявшая передо мной женщина вдруг покосилась в мою сторону с подозрением, прежде чем достать из кошелька оплату за проезд, а потом прижала к себе дешёвую сумочку, намертво (судя по побелевшим костяшкам) впиваясь пухлыми пальцами в кожаную ткань.       Захочешь — не оттащишь. Тётка буквально слилась со своей сумкой, став единым организмом. Поделом, что мозгов, как у тряпочки.       Устало вздыхаю. Достало.       Возможно эта женщина действительно считает меня карманником, может даже наркоманом (тёмные круги под глазами не красят никого — ни первых, ни вторых) и ведь досаждает даже не это. Она реально думает, что ради нескольких тысяч вон в её, почти такой же затрёпанной сумочке, повидавшей жизнь, как и мой многострадальный черный рюкзак, я поставлю себя под угрозу вновь связаться с полицией, которая не упустит шанса упечь меня за решётку?       Нет, спасибо. Мне на учёте в комиссии по делам несовершеннолетних еще полтора года числиться.

***

      Квартал, в котором жила Кан Сери, был испещрен новостройками и считался элитным. Возможность купить квартиру здесь — признак хорошего достатка и высокого социального статуса.       Хотя, насколько я помню, старшая сестра моего отца была всего лишь преподавателем в какой-то частной школе. Вот, значит, как зарабатывают учителя? А у меня отец-то дурак, на банковском деле учился. Финансист хренов.       Пинаю носком кроссовка попавшийся под ноги камушек, тот отскакивает по асфальтированной дороге и еле слышно бьётся о железный бок мусорной корзины.       Сказать, что в тихом дворе, одну сторону которой занимает огромная детская площадка, пестрящая ярким цветом каруселей и турников, а другую — ухоженный палисадник с цветочками и обстриженными кустами, я чувствую себя неловко — не сказать ничего. Тупо плюнуть в воздух. Ощущаю себя сейчас даже не человеком, а огромным ходячим бельмом. Лощённый квартал для «элиты» кажется глазным яблоком, безукоризненную чистоту и непорочность которого я омрачаю одним своим существованием.       Как все-таки в жизни-то бывает. Одна семья. Брат и сестра. Почти ровесники на протяжении двадцати лет прожившие бок о бок друг с другом. Однако вскоре один ютился в крохотной коммуналке, разбивая ущербное пространство на себя и малолетнего сына, а другая жила в просторной студии, слишком большой для одного единственного человека.       Что ж, так бывает. Кто-то должен быть сверху, а кто-то снизу, поддерживать это «сверху». Жаль, конечно, что жизнь как айсберг. И бóльшая часть глыбы тонет на дне в течении всего своего существования.       Оглядываюсь на высотные постройки: у каждого подъезда отполированная табличка с номером дома и цифрами квартир. И везде так чистенько, что, кажется, даже листьям стыдно падать с деревьев, чтобы не нарушать эту идиллию. Для меня, прежде жившего в неблагополучном квартале, эти безукоризненно чистые, целые скамьи и турникеты, кованные ограды и отражающие свет мусорные баки — были будто чуждые эфемерные видения из другого мира. Мира, где полноценная семья, друзья, собака, хорошие оценки, дорогая одежда и светлое будущее, не омрачённое двумя годами лишения свободы.       Вспоминаю о бумажке с адресом, которую Кан дала мне во время своего последнего посещения, и тут же лезу в карман джинсов. В левом нащупываю мелочь, которой должно хватить только на один проезд в автобусе и твёрдый корпус зажигалки, от которой сейчас никакого толку, потому что у меня нет сигарет.       Ведь припиреться к Кан Сери с отдушкой никотина во рту или на одежде — всё равно что пойти ночевать на ближайшую скамейку или проситься обратно в колонию, где хотя бы была кровать и кормили. А, поскольку ни в одно из вышеперечисленных мест я пока не хочу, пришлось пойти на малые жертвы и даже не смотреть в сторону блестящих от полиэтилена заманчивых упаковок. Смятый за три дня абсолютной ненадобности листок, в передних карманах так и не находится. К счастью, обнаруживается в одном из задних. Сознание на время поисков в спешке обрисовывает несколько вариантов действий в случае утери адреса и контактных данных.       В единственном, мать его, экземпляре.       Первый: орать на весь двор имя своего родственника, в надежде на отклик, — что довольно унизительно и не совсем в моём стиле. Второй: вылавливать прохожих, в попытке узнать хоть что-то о живущей в этом квадрате новостроек Кан Сери       Второй вариант, кстати, осуществить было бы сложнее, хотя бы потому, что на протяжении всего того времени, что я здесь стою, мимо прошла только пожилая пара, заняв одну из скамеек на площадке. Двор был пуст, как и парковка. Неудивительно, сейчас только полдень — самый разгар рабочего дня, а чтобы проживать в таких вот районах работать нужно как не в себя. Ну или родиться уже в таком вот районе.       Квартал этот конечно хоть и элитный, но живут здесь отнюдь не богачи, а просто состоятельные люди, ухватившиеся за прибыльную должность. В провинции Кёнгедо есть целые зоны, куда вход только по пропускам, и отдалённые территории ближе к Чеджу, где не просто квартиры, а целые особняки в несколько этажей на вершинах холмов или у бамбукового леса. Проникнуть в одно из таких вот поместий — мечта каждого уважающего себя вора-домушника.       Вспоминаю, как мечтал обокрасть один вот такой вот «склад», пока захожу внутрь подъезда, предварительно введя код от домофона, запихнув бумажку на этот раз в передний карман.       Было время, когда я действительно думал, что кража чужого имущества — выход из ямы бедности, в которой я оказался благодаря пьющему отцу и безразличной к судьбе своих родственников тётушке, — вспоминаю, когда вжимаю в панель кнопку с цифрой нужного мне этажа.       Было время, когда я действительно думал, что заплатив деньги можно излечить все болезни, — вспоминаю, направляясь в сторону бронированной двери с золотящейся на свету табличкой «№24».       Было время, когда я почти поверил, что мне удалось вырваться из этой глубокой ямы, но так и не успев сделать вольного шага, передо мной закрылась тюремная клетка, в которую я упорно гнал себя на протяжении полутора года.       Было же время…       После непродолжительного звонка, похожего на мелодию новогодней песенки, вновь наступает тишина. Хмыкаю, когда вижу в блеске начищенной кафельной плитки своё размытое отражение.       Черное недовольное пятно.       Неимоверно сильно хочется оттереть его от этого сверкающего стерильностью пола. Чон Чонгук, ты сюда не вписываешься.       Входная дверь открывается с тихим щелчком механизма, на звук которого я и реагирую, поднимая голову от своего замыленного отражения на полу.       Чон Чонгук, тебе здесь не место.       Взгляд Кан Сери меньше всего похож на гостеприимный. Взгляд Кан Сери вторит моему отражению.       Ты здесь чужой.       Да я, блять, знаю.       Заткнись.       — Здрасьте, — откидываю со лба челку, резко дёрнув головой, и инстинктивно поднимаю подбородок, чтобы казаться выше, смотреть будто бы сверху. Тяну гласные подольше. Хочется разбавить голосом неуютную тишину. Не люблю, когда тихо. Это бесит.       За свою жизнь я повидал многих. И только перед Кан Сери мой гнев оставался пустым, бессильным. Тихим.       Он не давил на оппонента, не был внушительным и грозным. Он становился каким-то детским, из ярости превращался в обиду.       Где ты была?       Почему не помогла умирающему брату?       Почему я должен был проходить через это один?       Я ведь был просто ребенком…       …Пока не попал в колонию.       Там было множество различных типов. Буквально ассорти на любой вкус, вот только без какого-либо участия и мало-мальского снисхождения. Такие единороги не грабят людей, не толкают наркоту, не избивают никого до полусмерти, не портят государственное имущество и не насилуют. Соответственно и свободы не лишаются в колониях. Или как сейчас их называют?       Точно.       «Институты коррекции поведения».       Вот только, несмотря на пафосную обёртку, говно шоколадом не стало. И «несовершеннолетний» более не считался «ребенком». Только не за решеткой. Там все было по-взрослому.       Как и в любой социальной группе, на «малолетке» была своя иерархия. За порядком смотрели активы, так называемые «чёрные» — высшая каста, их было по одному на каждый отряд, в общей численности всего шесть человек, они держали под контролем всю зону. Дальше шли фраера или же шестерки — «красные», те следили за дисциплиной и выполнением наказаний, установленными «черными». Были и обычные заключенные — «серые», они старались не высовываться и досиживать свой срок в тишине. Получалось редко. Активам нужно было самоутверждаться за чей-то счет, подтверждая непоколебимый статус главенствующей касты. «Профилактические беседы» проводились часто, по поводу и без, каждый день, а иногда и по несколько раз, причём над одним и тем же человеком. Управление колонии всегда стояло в стороне.       Вся эта иерархия была только на руку администрации. И она никого не трогала, никогда не вмешивалась, отдавая свободу действий «черным». Она была законом, а активы — руководящей силой, что не брезговали самыми грязными наказаниями, запугиваниями или просто паскудными желаниями. Жертвы подобных несдержанностей назывались «опущенными», их объявляли представителями самой низшей касты — пассивных гомосексуалистов. «Опустить» могли любого, включая «красных», неприкосновенными были лишь активы.       Неприкосновенным стал и я.       Конечно, если ты худой парень с более-менее смазливой мордашкой, тут же пойдёшь в разряд «опущенных», нравится или нет. Никто спрашивать не будет, в первый же день пребывания поставят раком и установят статус. Вот только когда ты вор-домушник, хочешь-не хочешь разовьётся и реакция, и смекалка, а когда ты еще и тхэквондист, решивший не коротать одинокие вечера в гниющей квартирке, а записаться на секцию ещё в средней школе, тут уже не только реакция, но и прочный блок на паскудный удар со спины, а затем и болевой с удушающим.       Проще говоря, после того, как я сломал несколько лицевых костей одному из «красных» и вывернул локтевой сустав, желающих присунуть тогда еще тщедушному мне резко поубавилось.       Потом была татуировка. Это больно, но получать бутылкой по виску от отца — больнее. Это больно, но убегать от копов с пораненным сухожилием на стопе из-за неудачного прыжка с балкона — больнее.       Это… если хорошенько подумать, даже и не боль вовсе.       Поэтому сейчас у меня на предплечье зияет смоляной росписью знак «чёрной» касты. Знак незыблемого постоянства и нерушимой стойкости. Фраера могут стать «опущенными», а любой «серый» принять статус «красного». И только главенствующая каста никогда не сменит своего положения. И если ты смог не только выжить в этом серпентарии, где каждый только за себя, но еще и выбить себе высокую позицию, это что-то да значит. Есть стержень — стальной, тяжёлый. И именно им я собираюсь выбить передние зубы сучке-судьбе, если она ещё раз попробует надо мной усмехнуться.       В конце концов, я — тот, кто бьёт, а не тот кто эти удары принимает.       Я ведь больше не ребенок.       Я — «Чёрный».