Бедность-Элита

      Кухня в квартире Кан Сери напоминала мне рекламы мыломоющей продукции, где каждый квадратный сантиметр блистает от чудо-средства, и все предметы мебели точно хромированные диски на дорогой тачке.       Отвожу взгляд от натяжного потолка со встроенными светильниками и оглядываюсь на кухонный гарнитур. Шкафчики на верхнем ярусе отражают глянцем, как и всё вокруг. В этом помещении, кажется, только паркетный пол не разъедает оболочку глаза хромом. Кухня в квартире Кан Сери меньше всего похожа на кухню, скорее на офис, в который по нелепой случайности занесли холодильник, духовку и меня — слишком дешёвого и потрёпанного для всего этого минималистического хай-тека.       — Садись, — женщина проходит вперед, кивком указывая на столик в углу помещения.       На стеклянной поверхности тарелка с салатом и, судя по запаху, чашка кофе. Абсолютно черная жижа обтекает белые края фарфора, а я вспоминаю как такую же дрянь готовил отцу. Он любил кофе, но наше положение не позволяло покупать настоящие зерна, поэтому приходилось наслаждаться лишь жалким подобием, в который пожалели добавить даже ароматизаторы кофейных зерен.       Отец любил свой искусственный кофе, от которого схожесть с настоящим лишь в цвете и названии.       Меня же сейчас стошнит от одного только вида этой смоляной жидкости.       Чувствую, как в груди сжимает и подавляю лицевой спазм. Больше алкоголя я ненавижу только кофе.       Стаскиваю с плеч рюкзак, который не потрудился снять даже разувавшись при входе, и кладу его рядом с собой, на пол.       Это привычка и заповедь каждого, кто хоть раз сидел в исправительных учреждениях. Никогда не оставляй личные вещи без присмотра, иначе останешься ни с чем. Голым. Во всех смыслах.       В колонии степень влияния обуславливалась количеством вещевого имущества собственного использования. У «серых» и «опущенных» собственности было до ничтожного мало, как правило — зубная щетка, мыло, комплект постельного белья и рабочая униформа, за остальное приходилось платить, даже если это временное пользование. Самым большим количеством вещей распоряжались «чёрные»: несколько смен одежды, предметы личной гигиены, в распорядке были даже книги, шахматная доска и колода карт. Активы и фраера имели доступ в тренажёрный зал и библиотеку. Высшая каста могла покидать пределы строя и выходить на спортивную площадку в любое дневное время.       Возможно, если бы в подобных социальных общинах царствовало равноправие каждого заключенного, существовать там было бы легче.       Трудно наслаждаться тишиной и покоем, когда на соседней кровати насилуют одного из «серых», клеймя человека статусом «опущенного», ломая ему жизнь, психику и пару костей, чтоб меньше рыпался.       Трудно наслаждаться более-менее сносной пищей, когда в углу столовой поливают объедками новеньких. Напуганных и еще надеявшихся на чью-то защиту, поддержку.       Трудно наслаждаться игрой в баскетбол, да и вообще попадать в корзину, когда за спорт-площадкой несколько «красных» избивают до полусмерти тщедушного парня, попавшего сюда за мелкое воровство.       Здесь ведь больше никто не ребенок. И даже выйдя, больше никогда им стать не сможет. В таких местах человек либо ломается, либо закаляется. И ничто не закаляет лучше, чем звук с которым ломается в дребезги живой человек.       Трудно наслаждаться.       Даже жить трудно, когда объясняешь представителю администрации колонии, что всё было хорошо, и ты понятия не имеешь, почему этот парень, заперевшись в кабинке отхожего места, покончил с собой, вспоров вены ржавым перочинным ножиком.       Трудно.       — Мне будут нужны твоё свидетельство о рождении и справка об окончании средней школы, — Кан Сери ставит электрический чайник на панель, кнопка загорается синим, и вода внутри начинает греться. Она в мою сторону даже не смотрит, тянется к ящику, доставая белую кружку. Такая же стоит напротив меня, полная кофе.       — Зачем? — невольно подбираюсь.       Я одежду-то никогда никому не отдавал, а тут речь даже не о предметах гардероба, а о документах идёт. Документы — это не шутки. Без них любой человек — уже не человек. Пустое место, не имеющее имени, личности и прав.       — Ты будешь продолжать учиться, — говорит безучастно совершенно. Просто ставит перед фактом. — Насколько я знаю, из-за… по семейным обстоятельствам, ты бросил школу, так и не закончив старшие классы.       Киваю, хоть и понимаю, что этот жест останется незамеченным. Киваю, хоть и понимаю, что это чушь полнейшая.       Школа? Что?       — Поэтому, дабы у тебя было достойное образование, а потом — и постоянная работа, ты всё-таки должен закончить среднеобразовательное учреждение и получить диплом с положительными оценками.       — Я сидел в колонии, — напоминаю, потому что кажется, эта женщина действительно забыла, что меня упекли за решетку на два года за взломы квартир. — Меня не примут в школу. Ни в одну, даже в самую дешевую на окраине какого-нибудь поселка.       Чайник щелкает выключателем, а я — пальцами на правой руке.       Какая к херам школа?       Я уже к четырнадцати годам понял, что не смогу учиться. Сидеть за книжками и учить правила и теоремы — не мое это. Почему я вообще должен разбирать какие-то алгоритмы и уравнения, когда они совершенно не пригодятся в жизни?       Что делать, когда твой отец по пьяни швыряет в тебя стеклянные бутылки? Зачитывать в слух формулу дискриминанта?       Что делать, если ты остался в незнакомом районе, а в кармане только монетка в пятьдесят вон? Перечислять натуральные и ненатуральные числа? Таблицу Менделеева? Почему в школе не учат важным вещам?       Бóльшая часть из того что проходят в школе совершенно не ввязывается в стандартные реалии бытия.       Зачем знать какие произведения написал несколько сотен лет назад какой-то иностранец-наркоман? Эта информация поможет справиться с паническими атаками? Возможно стихи Аккерман реабилитируют человека, попытавшегося повеситься на собственной простыне?       Нет.       Школа — это такое говно.       О чём я тут же сообщаю Кан Сери.       — Я не планировал продолжать учебу. Я найду себе работу.       Женщина ставит передо мной чашку с зеленым чаем. И наконец смотрит мне в глаза. Подумать только, как, оказывается, стеклянный заслон в комнате посещений уменьшает чужое давление. Сейчас этот пристальный взгляд не разбавлен прозрачной стенкой с сетью мелких, едва различимых царапин. Он концентрировано тяжёлый, недовольный и осуждающий настолько, что хочется извиниться за свои слова и опустить голову как можно ниже. Но на меня смотрели и похуже, поэтому просто повожу плечом, но не отвожу взгляда. Знаю я такие гляделки, будто с удавом играешь, и стоит лишь моргнуть, как сожрёт одним махом, даже взбрыкнуться не успеешь.       В колонии такая игра была самой популярной.       — Ты уже как-то нашел себе работу. И это стоило тебе дороже, чем полученная в итоге зарплата, не так ли?       Поджимаю губы и внутренне подбираюсь:       — Не Вам меня учить.        — А больше некому, — придвигает к себе чашку с горькой жижей и, взявшись за миниатюрную ручку, отпивает.       Зелёный чай так и остаётся между нами, пар поднимается вверх, растворяясь в пространстве над моим лицом. Кипяток обжог бы мне пальцы, посмей я коснуться фарфоровых краев. Это было бы больно, но не настолько, как слышать с чужих уст это бьющее под дых «некому».       Сжимаю в пальцах ткань на джинсах. Больше, чем впиться в горячие бока чашки, хочется этой самой чашкой заехать по чужому ухоженному лицу.       Кан Сери старше моего отца на семь лет, а выглядит как минимум на десять моложе. Жаль только, что за приятным фасадом скрывается старая брюзга, озлобленная на весь мир, а от того и замкнувшаяся в своей ледяной броне и которая, скорее всего тоже никому не нужна.

***

      Студия была разделена раздвижной перегородкой для зонирования большого пространства на несколько комнат. В одну из них мне было велено пройти со своими манатками. Спорить с этой женщиной было себе дороже, притом, что свою позицию она объявила бескомпромиссной, а каждое свое слово — беспрекословным. Подчиняться чужим правилам я никогда не любил, однако без умения приспосабливаться к окружающей среде долго не протянуть…       Ведь, как говорилось в колонии: «Выживает не сильнейший, а самый приспособленный».       Приспособленец из меня, как оказалось, отличный.       Открываю дверь, ведущую в, ого (это действительно так?), мою собственную комнату.       Внутренний трепет от слов «собственная комната» никак не удается подавить, поэтому замираю у порога оглядывая небольшое помещение, и неожиданно ловлю себя на мысли, что анализирую за сколько вон можно вбагрить вот этот ноутбук, всё тем же хромом отсвечивающий на небольшом письменном столике с несколькими навесными полками. Или, например, эти стеклянные вазочки с ручной росписью, стоявшие на подоконнике скорее как предмет декора, нежели выполняющие реально утилитарную функцию.       А потом вспоминаю наш недавний диалог и въевшиеся до категории привычки «профессиональные» издержки уступают место чувству, отдалённо напоминающего стыд, и неловкость за самого себя.       «Не боитесь оставлять вора в своей квартире?»       «Нет. За два года в колонии с бандитами и убийцами тебя должны были научить, что воровать — это плохо. Удовольствия мало, зато сколько последствий».       Сколько последствий. Действительно.       Тяну с плеча рюкзак и кидаю в сторону кровати, та одноместная, но выглядит настолько мягко и гостеприимно, что лечь в неё желанием становится невыносимым. Определённо, ни в какое сравнение с железными койками, пружины которых пересчитывают все позвонки сквозь неплотное одеяло и простыню. Однако упасть на мягкую перину не дает внутренняя взбудораженность. Рой мыслей, что беспорядочно от одного к другому. Подобная возбудимость и взволнованность была мне не свойственна.       Подхожу к не занавешенному окну, напротив в отдалении стоит здание-близнец, такие разбросаны по всему кварталу в строго установленном порядке, да так, чтобы каждый дом освещался с восточной стороны и имел балкон в сторону юга или запада. Слышал, что самое неудачное расположение, когда окна направлены к северу. Такие квартиры стоили дешевле.       Дёшево. Дорого. Подумать только, от скольких параметров зависит цена.       Всё учесть очень трудно.       Ту или иную вещь я привык обдумывать долго, с расстановкой, смакуя каждую понравившуюся идейку. В общем, тянул время, скрашивая целые дни заточения ленивыми, медленно перетекающими мыслями и планами, как только мог.       После освобождения, думал, что пойду разнорабочим. Потом, поднакопив денег, поступлю в какую-нибудь вечернюю школу для даунов и буду грызть гранит науки ради диплома, благодаря которому смогу получать хоть какое-то пособие и бесплатный профилактический медосмотр раз в полгода.       О том, что Кан Сери решит вспомнить о существовании племянника я перестал надеяться ещё лет так в пятнадцать, когда отец только заболел, а единственный номер в его порванной записной книжке так и не ответил ни на один из многочисленных звонков.       Подхожу к письменному столу, оглядывая выдвижные ящики и гладкую поверхность, не сдерживаюсь, провожу пальцами. Кожа встречается с лакированным дубовым покрытием.       Своего собственного стола у меня никогда не было, уроки обычно делал на полу, если вообще оставались силы на то, чтобы открыть учебник. Я ведь в начале старался заработать деньги честным трудом. Как мог оттягивал момент признания — работаю всё дольше, всё больше, однако денег не прибавляется, их почти ни на что не хватает.       Вот и пришлось пойти на риск.       Оправдался ли он? Определенно.       Но стоил ли того?       Вздыхаю, усаживаясь на стул. На рабочем месте, помимо ноута, настольная лампа, стопка новых тетрадей и упаковка с ручками.       «Ты пойдешь в частную школу Джэхва. С некоторого времени я занимаю должность заместителя директора и председателя вступительной комиссии. Ты говорил, что занимался на курсах тхэквондо — в нашей школе есть команды по видам боевых искусств, каждый год они принимают участие в городских соревнованиях. Не буду таить: чтобы попасть в Джэхва нужно быть либо богатым, либо умным. Ты не подходишь ни под первую категорию, ни, к сожалению, под вторую. Однако есть и другие критерии отбора. Недавно Сеульская ассамблея по тхэквондо значительно изменила правила поединков в разделе спаррингов, с целью повышения зрелищности. Победители межобластных спортивных олимпиад так же имеют шанс учиться в Джэхва. Поскольку в правила команды восточных единоборств были внесены коррективы, борцы стали попадать в категорию приоритета, чтобы школа не потеряла свой дифференцированный статус».       Откидываюсь на спинку стула, сдувая со лба прядь волос. Надо бы немного подстричься, а то уже реально скоро за этой ширмой нихера видеть не буду.       «У тебя нет выбора, Чон Чонгук. Ты либо поступаешь в Джэхва на спортивную стипендию, усердно учишься и побеждаешь на олимпиадах, либо пренебрегаешь моими советами, идёшь работать на стройку и подыхаешь через несколько лет или в канаве пьяный и больной, или в тюрьме от какого-нибудь недуга».       С такой сестрой не грех и спиться, да, отец?       «Ты должен понимать, что элитная частная школа с международным статусом открывает для тебя многие двери, даже не смотря на пометку в личном деле. Никто из работодателей не будет зацикливаться на двух годах в колонии для малолетних, если ты выпускник Джэхва, понимаешь?»       Только тупой бы не понял.       И только на голову больной ублюдок от такого отказался.       Меня по голове хоть и часто били, но мозги вытряхнуть из черепной коробки еще не успели. Поэтому, конечно, я согласился.

***

***       — Чувствую себя как в ёбаном чехле, — говорю вслух не столько для того чтобы разбавить гнетущую тишину, а чтобы жалоба действительно достигла адресата.       — Не матерись, — морщится Кан Сери, подпирая дверь в комнату спиной, обтянутой почти таким же пиджаком. — Ты таких вещей ни разу в жизни не носил, и не поносишь, если будешь дальше продолжать жаловаться.       «Таких» — это каких? Дорогих или неудобных?       Выражайтесь понятнее, женщина.       Одёргиваю полы пиджака, под которым ещё и жилетка, и рубашка, и майка. На улице 28 градусов, почему бы не надеть ещё и курточку? Может, кто-нибудь предложит мне свой лифчик, а то вдруг у меня соски замерзнут?       Вздыхаю, стараясь смириться. И больше не материться.       — Хорошо, я понял, — смотрю на своё отражение во встроенном в дверцу шифоньера зеркале.       Выгляжу глупо, непривычно и буквально зажато. И чувствую себя точно так же, если не хуже.       Всё, что на мне сейчас надето: выглаженный пиджак, тонкая жилетка, хлопковая белая рубашка и брюки со стрелками, — я таких вещей действительно ни разу в жизни не носил. Удобными они мне не казались: застёгнутый пиджак сковывал движения в районе плеч, жилетка слишком сильно обтягивала лопатки — трудно поддаваться корпусом вперед и поворачиваться, про воротник рубашки, впивающийся в кадык — и говорить нечего. А брюки… Интересно, если я сделаю шаг длинную в чуть больше сорока сантиметров, ткань в районе задницы разорвётся по швам или просто врежется мне в промежность?       Отхожу от зеркала от греха подальше. Казалось, что чем больше я смотрю на свое отражение, которое, к слову, сейчас совершенно не узнаю, тем более глупо и несуразно я выгляжу.       Откидываю голову назад и, взлохматив челку, чтобы меньше падала на глаза, поворачиваюсь к Кан Сери.       — Можно я хотя бы в своих кроссовках пойду? — прекрасно понимаю, что в сочетании с этим черным планктоновским костюмом они как пятое колесо и будут делать из меня ещё большего клоуна, но ничего не могу поделать, хоть что-то удобное из одежды должно на мне остаться.       Хорошо хоть привычные боксеры не заставили поменять на семейники. Хотя бы член чувствует себя в знакомой атмосфере.       — Нет. Я купила тебе школьные туфли.       Туфли.       Туфли.       Блять…       Увидел бы кто-то из «чёрных» меня сейчас и то, что я собираюсь надевать «туфли», содрали бы татуху вместе с кожей.       И я бы даже подсобил.       Однако спорить с человеком, обеспечившим кровом, питанием и образованием даже для меня, вора-домушника и, проводящего «профилактические беседы» для слабых, актива, стало бы перебором.       В конце концов она даже пометку из органов следственного управления по делам несовершеннолетних и городского суда согласилась скрыть, не вбивая в базу данных личного дела.       Снова вздыхаю. Учебный день еще даже не начался, а я уже устал от этого грёбаного вторника.       Верните меня на восемь часов раньше, я хочу снова лечь на кровать, уставившись в потолок, и думать о свойствах тяжелого бытия и разницы между вербальными и ментальными посылами.       Так, кстати, и не понял.       — Не говори никому о том, кем мне приходишься, — Кан Сери садится за руль иномарки. Кто бы мог подумать, серой. Серая квартира, серая машина, взгляд, лицо. Серая жизнь. — Если кто-то узнает, что мы родственники, твоё дело перепроверят и скорее всего обнаружат, что табель с оценками поддельный, запросят подробную информацию и узнают о судимости. Не отсвечивай, усердно учись и спокойно заканчивай школу. В Джэхва строго следят за порядком. А помогать тебе избежать исключения я не стану. Понял?       «Обеспеченная женщина», — постоянно звенит в голове. И я разглядываю острый профиль Кан Сери, ведущей машину, расположившись на соседнем сидении. Одинокая и блеклая, такая же, как и ее огромная квартира, — вдруг проскальзывает мысль, и я отвожу взгляд.       — Понял.       Даже не знаю, что мне сейчас чувствовать. Сестра моего отца хоть и богата, но глаза её мало отличаются от взгляда бедняков. Они пустые, равнодушные к своей судьбе и судьбе окружающих, немного печальные и очень глубокие.       Злорадство во мне сочится неподдельной радостью, спросить хочется жёстко и прямо: не так уж и хорошо живется при деньгах, когда в душе ты злобная тварь, бросившая на произвол судьбы остатки своей семьи, хоть и вполне имела возможность дать шанс двум жизням на более безоблачное существование, не правда ли, Кан Сери? И всё же таится где-то глубоко под каркасом костей, маленькой блеклое чувство, что заставляло обращать внимание на ломающиеся души, ещё толком не успевшие окрепнуть, но уже смятые и очерненные, слабые.       Возможно, Вы все-таки чувствуете за собой вину, госпожа Кан? Иначе зачем Вам дался беспризорный, необразованный мальчишка. Вы могли не приходить ко мне, не передавать посылки с теплыми вещами, могли не предоставлять адрес своего дома и его же крышу. Могли просто исчезнуть, так и не взяв трубку.       Ведь у Вас это так хорошо получается.       Или же Вас грызёт не вина, а жалость?       Тогда, наверное, и мне следует Вас пожалеть, серая и пустая Кан Сери.       — Выходи здесь, — машина останавливается у обочины, возле остановки — до школы пятнадцать минут ходьбы, до начала урока двадцать три минуты, не смей опаздывать. Поднимайся вверх по аллее, там увидишь ворота и проездную дорожку, охранник у главного входа даст карту корпусов и скажет, как пройти в учительскую. Твой классный руководитель, Ким Намджун, проводит тебя на уроки и познакомит с классом. Всё понял?       Успеваю только кивать, стараясь запомнить, сколько осталось до звонка, что взять у охранника и как зовут препода. Перевожу взгляд на отсвечивающие в свете солнца цифры на панели автомобиля, запоминаю время и отстёгиваю ремень безопасности.       Кан Сери видимо отмечает вид, с которым я разглядываю часы, потому что тут же между ее бровей пролегает морщина. Взгляд становится недовольным.       — Я забыла купить тебе телефон.       Забыла, да. С кем не бывает?       Пожимаю плечом, у меня телефона уже года три как нет.       — Ничего страшного, Вы не обязаны.       Кан Сери досадно морщится.       Да ладно, не смотрите на меня, как на идиота, неужели я настолько безнадёжен?       — Это средство связи, а для молодежи даже больше. Как думаешь, подросток, не имеющий телефона, — это подозрительно?       Молчу.       — Сегодня после учёбы жди меня у парадного входа в Кингдом, знаешь, на чём туда доехать?       — Да. Хорошо, — хватаю чёрную сумку, напоминающую барсетку, только больше в размерах, и выхожу из машины. — Спасибо.       Получается тихо и запоздало. Машина отъезжает, а мои слова проглатывает весенний ветер.       Как я и хотел.       Закидываю сумку за плечо, удивляюсь несвойственной легкости, опять же передергиваясь с непривычки. Когда все так обернулось-то? Ещё дня три так назад я думал, куда бы мне устроиться с таким-то багажом за спиной: уборщиком или грузчиком. А сегодня я уже прогуливаюсь по центральной улице Сеула, направляясь в сторону элитной школы Джэхва, в форменной одежде и выглаженной рубашечке.       Господи, как же бесит!       В очередной раз спотыкаюсь квадратным носком туфли и запинаюсь о собственную ногу. И ведь это я ещё по ровной асфальтированной дороге иду. В такой-то обуви далеко не убежишь, и кто её, такую неудобную и ущербную, вообще придумал?       Останавливаюсь по середине дорожки, пахнет вишней и другими растениями. Была бы моя воля, поставил бы этот момент на вечный репит.       Не хочу никуда идти.       Особенно в таком идиотском и несвойственном мне наряде.       Вздыхаю, оттягивая воротник рубашки, а когда тот вздёргивается вверх к самому подбородку, в бешенстве тяну вниз. Очень резко и, должно быть, очень сильно. Замираю и почти с ужасом слушаю характерный для порванной ткани треск.       — Бля…       Приплыли. Теперь ты точно хотя бы чуточку, но похож на прежнего себя. Поздравляю.       Оттягиваю пальцами белый ворот, скашиваю глаза и тут же накрывает облегчением. Порвалось лишь крепление верхней пуговицы, сама рубашка цела и невредима, не считая чуть смявшегося воротника. Оглядываюсь по сторонам, смотрю под ноги, но отлетевшей пуговицы так и не нахожу. Ну и хрен с ней.       Дышать без её существования стало даже как-то легче. Кадык свободен и кожу шеи не раздражает накрахмаленный край ткани.       Прохожу метров пять, прежде чем понимаю.       А какого хрена я вообще должен себя ограничивать?       Я разве из колонии вышел, чтобы из одной униформы в другую перепрыгнуть?       Ок, уставам и законам я всегда следовал (с некоторых пор) и старался не нарушать, но, чёрт возьми, неужели я не могу ходить по улицам в удобной для себя одежде? Мы живём в свободной стране, и я такой же полноправный член общества.       Киваю и тут же сгибаюсь в раскорячку, делая то, что хотел с того самого момента, как только увидел эти прямоугольные штанины. Подцепляю край брюк и заворачиваю в несколько раз, поднимая ткань вверх. Когда заправленные штанины плотно обхватывают середину щиколотки, проделываю то же самое со второй ногой. Выпрямляюсь и оглядываю себя.       Чувствую некоторую удовлетворенность от того, что вижу.       Брюки сейчас чем-то напоминают джоггеры, но более расширенные книзу, да и ткань теперь не собирается на туфлях этих всратых, страшно пузырясь над стопой. Продолжаю шаг, так как до звонка около пятнадцати минут осталось и уже на ходу подворачиваю рукава пиджака, но лишь до предплечья, потому что вряд ли кто-то из учебной части обрадуется, если увидит татуировку на руке школьника.       А уж тётушка так вообще будет в восторге если узнает. Но кто ей расскажет? Точно не я.       Закончив с рукавами, решаю, что если гулять, так по полной программе, поэтому расстёгиваю мелкие блестящие пуговки чёрного пиджака, а затем и отдающей синим жилетки, и впервые делаю полноценный вдох, не боясь, что ткань на спине расползётся по ниточкам.       Верхняя часть формы была явно не для человека моей комплектации. В неё вполне можно было упаковать какого-нибудь худого парня, с покатыми плечами и маленькой спинкой, но точно не меня, проводившего время в тренажёрном зале вместе с другими «чёрными», и за два года довольно сильно для своих восемнадцати раздавшегося в плечах.       Потому что сильные руки и крепкая спина выглядели внушающе.       Потому что твёрдый пресс и тяжелый удар отбивали желание показать свои пылкие нравы у других заключенных.       Потому что если у тебя худощавое тело, так ещё и «смазливая физиономия, которую так и хочется растереть до крови о ближайшую стенку», путь остаётся лишь один — стать принимающим для «своих».       Подставлять филейную часть не хотелось не то что активам, вообще никому. Никогда.       «Прозрачные», как сперма, намёки и пристальные взгляды прекратились после полугода изнурительных тренировок, когда спина стала шире, ноги крепче, а хук с права больнее.       Вот только не учёл я по глупости, что вместе с икроножными мышцами, качались и бедренные, а соответственно подтягивалась и задница. Не учёл и того, что вместе с прессом начала подбираться и талия. И, конечно же, то, что от нагрузок на мускулы рук, плоская когда-то грудь так же обзавелась довольно значительным рельефом. Из-за чего принимать душ вместе с остальными стало не то чтобы страшно, а просто неприятно и раздражающе мерзко. Никто не подходил, не трогал и ничего не говорил. Вот только взгляды я чувствовал каждой клеткой своего тела. Они липли к коже и щекотали нервы, а образовавшуюся тишину только шум воды беспрестанно рассекал.       Если хорошенько подумать, меня действительно на протяжении целых двух лет окружали лишь отбитые на голову бандиты и маньяки-извращенцы. Только одни свои паскудные желания скрывали, а другие ни в чем себе не отказывали.       И я был таким же.       Вот только в силу своей природной брезгливости и какой-никакой скромности в некоторых отраслях, решил взять на себя роль отбитого на всю катушку. Ведь нанесение тяжких телесных редко влечёт за собой попытки суицида. Только не в колонии. А вот изнасилование может сломать человеку психику. У меня были извилины, немножко совесть и чуть-чуть жалость, поэтому я решил ломать кости, а не душу. С этим жить потом проще.       На светофоре загорается красный, а напротив меня начинает пиликать зеленый человечек. Оглядываюсь на всякий случай и прохожу по ровным полоскам зебры рассекая дорогу бандитской поступью в классических туфельках.       И смех и грех.       Подумать только, я вновь иду в школу. И это не какая-то шарага, на которую я рассчитывал, а элитное заведение.       Ахиреть.       Судя по внутренним подсчётам, у меня осталось ещё минут десять. А я уже стою возле массивных чугунных ворот. В метрах пяти высокая ограда, уходящая острыми шпилями вверх, прерывается на шлагбаум и въездную на территорию школы дорогу. Подхожу ближе и застываю возле главного входа. Здание это, выглядит, мягко говоря, впечатляюще. Был бы я человеком более чувствительным и чувственным, завизжал бы от восторга.       Как, я, такой отброс и учиться здесь? Как?       Но я немного уставший и чуть-чуть потрепанный жизнью, повидал многое, не всё из которого было предназначено для ребенка, поэтому величественное строение в четыре этажа с афигенным внутренним двором, беседками и огромным футбольным полем со спорт-площадкой, меня впечатляли, как бы, не особо.       Красиво? Красиво.       Дорого? Пиздец, как дорого.       Тебе нравится? Можно я просто заберусь обратно под, в кои-то веки, тёплое одеяло и посплю?       — Чего встал на проходе? В сторону отошёл, — и, так и не дождавшись, пока я всё-таки отойду, довольно ощутимо пихают плечом и проходят мимо. По инерции чуть отклоняюсь вперед, делая шаг для восстановления устойчивости. По инерции сжимаю ладонь в кулак, примериваясь в какое сочленение костей было бы больнее врезаться ребром ладони. Потому что, окей, это было грубо. Но не смертельно.       Конечно, в колонии такой трюк не был бы мною проигнорирован.       Конечно в колонии никто и не стал бы так по-детски пихаться плечами. Там на дворе правил мордобой до кровавых соплей, здесь же какие-то ребяческие шалости. Потому что это не исправительное учреждение для малолетних преступников, которые, несмотря на малолетство, уже не дети вовсе, — вдруг кристально ясно понимаю я.       Нет. Это же школа. Вот, где действительно обитают настоящие дети.       Что ж, Чон Чонгук, добро пожаловать в несколько иное учреждение для несовершеннолетних.