Знамение времён

Чуя скучающим взглядом обводит пьяных мужчин в темном пабе, где пахнет смолой. Они пьяны, они двигаются в такт старой музыке, проигрываемой на виниловой пластинке. Они танцуют близко, прижимаясь друг к другу, и на их лбах выступают испарины. Чуя пьет дорогое вино и попутно курит женские сигареты, тушит не докуривая. Его синие глаза приобретают темный оттенок грозового неба в тусклом свете старых люстр. Музыка бьёт ему по голове приятным потоком ветра, но он все не решается подняться с места и забыться в объятиях едва ли встречных мужиков, растягиваясь под голос Фредди Меркьюри. Он выпивает залпом бокал, вспоминая как опоздал на практику сегодня утром и закрывает лицо ладонью, глупо улыбаясь. Какой же дурак. Он аккуратно поглядывает на качающихся в такт друг другу пацанов и замечает на собственной персоне внимательный взгляд. Парень сидит в компании нескольких девушек за небольшим столом, наполненным бутылками коньяка, и с перчинкой смотрит на Накахару, который выдает робкую улыбку. У этого парня лукавый вид, он выглядит, как дорогой аристократ в изящной кружевной одежде, а белесые кудри спадают по его плечам. Даже с расстояния Чуя замечает, как блестят его глаза и это дразнит Чую. Мальчик бросает пиджак за спину, держа одним пальцем, и выходит на улицу, оставив на барной стойке пачку сигарет и стопку йен за выпитый алкоголь. Холодный воздух окутывает его лицо. На улице давно темнота, ничего не видно. Никаких фонарей, только вывеска паба тускло освещает улицу, периодически моргая, и бледное лицо Чуи приобретает красный оттенок из-за неоновых лучей. На улице свежо, что изо рта идет пар, но Чуя пока не замерзает, ощущая как алкоголь ударяет в щёки и они покрываются мягким румянцем. Дверь бара открывается и рядом с Чуей оказывается человек ненамного выше его самого. Ветер доносит до носа Накахары дух дорогого одеколона с запахом ядрёной мяты и краски для обуви. Уголки мальчишеских губ растягиваются в самодовольной улыбке. Он поднимает свободную руку, выставляя два пальца в знаке «peace», и рядом стоящий кладет меж ними сигарету. — Чуя Накахара, — говорит юноша в изящных одеждах, пряча руки в карманах. — Я наслышан. Чуя откашливается, устремляя глаза на красивое, едва ли не мраморное лицо оппонента. Ветер легко покачивает его вьющиеся волосы пепельного оттенка, словно норовя намотать их на легкие невидимые пальцы незримого дуновения. — Неужели? — он вскидывает брови. — Надеюсь, Вы слышали обо мне лишь хорошие вещи. — Едва ли, — улыбается парень, облокотившись о балясины и искоса поглядывает на Чую. — Мне нравится в пабах ощущение светской жизни, будто оказываешься на много десятилетий назад. Чуя улыбается и делает затяжку, тяжело откашлявшись. — Вероятно, здешнее вино сохранилось уж точно с тех самых времен, — улыбается Чуя и собеседник усмехается. Его глаза по цвету напоминают сапфировые камни, переливающиеся на солнце. Даже сейчас, при гадком освещении, они блистали. — Ты учишься на, — юноша сделал вращательное движение тремя пальцами, призывая Чую продолжить. — Психология, — ответил Чуя, но его голос прозвучал бледно и омертвело, будто сказанное им не являлось реальностью вещей, а его скудными фантазиями. — Психология — интересная наука, но не находишь ли ты её несколько бесполезной? — сказал юноша, и Чуя выбросил окурок на мокрый асфальт, повернувшись лицом к парню, который был удивлён так скоро выкуренной сигарете. — Вовсе нет, она помогает узнавать других людей, когда они сами не могут узнать себя, — ответил Накахара. Огненные волосы кое-как вились у его ушей, а жидкие отросшие пряди лежали на плечах. — А могут ли люди узнать о других что-то, пока те сами себя не знают? — хитро хмурится оппонент, щёлкая каблуком лаковых туфлей. — Люди знают о себе больше, чем хотят показать, им не всегда нравится истинное «Я», потому они ведут вечные размышления о том, кто же они. Лишь бы не быть теми, кем взаправду являются, — проговорил Чуя колеблющимся голосом и задрал голову к верху. Спутник покорено увел взгляд в пол. Чуя негромко хмыкнул. — А что насчет меня? — медленно проговорил юноша, заглядывая куда-то внутрь Чуи. — Что скажешь обо мне? Накахара призадумался, но ненадолго. Собеседник старался его озадачить и Чуе нравилась легко предоставленная возможность удивить окружающих. — Вы имеете огромное самомнение, скрывая нелюбовь к себе, вероятно, это было заложено ещё давным давно, когда Вас заставляли соответствовать границам, которое перед Вами возводило общество. Вы пытались потакать окружающим, соответствовать людям первой важности во всем. Вы делаете вид, что наслаждаетесь происходящим, однако лжете себе, стараясь разбавить скуку. Вас забавляет наш разговор и Вы пытались меня испытать, я прав? — Чуя обнажил зубы. — Полагаю, Вы любите идти против правил ради чужого мнения. Вы не местный, однако знаете лучшие из худших мест города, что наталкивает меня на мысль о том, что в Иокогаме Вы давно. Сначала я подумал, что Вы европеец, пока не заметил часы на Вашей руке — Романов, русская марка. Голос Чуи сорвался уже на выдохе и он, не скрывая довольства собой, взглянул на ни чуть не менее довольного юношу. Тот не выглядел ничуть смущённым, несмотря на то, что Чуя рассказал ужасную истину о его личности в манере, в какой в приличной обстановке редко говорят. — Я угадал? — спросил Чуя, склонив голову к плечу. — Угадали, — сказал мужчина, сбежавши по ступенькам. — В яблочко. Чуя шмыгнул носом и дернул головой, оглядывая убегающего собеседника в полный невеликий рост. — Так кто же Вы? — Мое имя Николай Гоголь, — громко воскликнул юноша, вкладывая в сказаное особую гордость. Он поклонился, что было несвойственно людям нашего времени. — Зовите меня просто Колей.

***

Чуе снился кошмар. — Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? — кричит шестилетний Чуя, в вприпрыжку идя по лесной тропинке. Мальчик улыбается, хватаясь за колени и довольно прислушивается, радостно улыбаясь. Но противное ощущение того, что воспоминание испорчено и изуродовано до непростительности, разливается по его крохотному неуклюжему телу, заставляя мальчика поежиться. У него нет одного из передних резцов, а лицо покрывают бледные веснушки. Рыжие волосы растрепанны, оттого что сильно отрасли, теперь они навязчиво лезут ему в лицо и мальчику вечно приходится смахивать их с глаз долой. Кто-то сильно тянет Чую за руку и закрывает ему уши. Сердце мальчика быстро колотится, а глаза встревоженно озираются вокруг, но стоит ему увидеть лицо отца — Мори Огая — как сердцебиение малыша начинает потихоньку нормализоваться. — Чуя, что я тебе говорил о кукушках? — спрашивает мужчина, опускаясь на колено перед сыном. Его черные волосы убраны назад в растрёпанный пучок, а лицо белое как снег. Мори укрывает ладонью покрасневшую щёку Чуи и нежно смотрит на мальчика, пока тот виновато качается из стороны в сторону. — Что не следует задавать им такие вопросы, — припоминает Чуя бурча и опускает голову. Мори берёт его за руки и заглядывает в голубые глаза, которые напоминают Огаю чистое безмятежное небо, скрывающее в себе жуткую мглу, способную поработить весь свет. — Ты один творишь свою судьбу, — тихо сказал мужчина чуть ли мальчишке не на ушко. — Кукушкам не стоит верить, ладно? — Ладно, — кивает Чуя. Мори целует его в лоб, крепко сжимая маленькую ладонь. В руках мужчины корзина с собранными им шишками, которые в будущем будут стоять в его кабинете на узких полках под висящими гербариями. Он подымается и ведёт маленького Чую дальше в лес. Мори ощущает тепло чужой ладони, но улыбка сползает с его лица. Чуя всегда любил птиц, несмотря на то, что произошло. Это тревожило Мори сильнее, чем он того хотел, и при всяком взгляде на Чую, он давил, скрывал глубоко внутри, но не мог избежать зловещего страха, что порабощал его. Он боялся Чую, боялся его прошлого, но так страстно хотел помочь Чуе перестать бояться себя самого, что Огая разрывало. Теперь в голове у Мори преобладали мысли о том, как же он живет вот так просто, будто прошлого для него не было, вместо мыслей о светлом будущем сына, которое он должен ему обеспечить. Чуя в свою очередь провожал взглядом кукушку, которая осталась сидеть на высоком дубе, глядя на маленького рыжеволосого мальчика, что хотел знать о своей судьбе. Она прокричала ужасным криком вслед уходящему Чуе. Они с отцом идут вглубь леса, а кроны деревьев все сильнее соприкасаются, над землей застывает могучая тень. В лицо Чуе дует неприятный зыбкий ветер, обволакивая детское лицо. Мальчик неуверенно опускает голову и боковым зрением замечает, как что-то змеится недалеко от него, в зарослях травы. Чуя сглатывает и крепко сжимает отцовскую ладонь, но рука Мори рассыпается в ладошке мальчика, оставляя меж пальцев мелкий песок. Чуя останавливается и кричит имя папы, но в ответ ничего. Тьма сгущается и он слышит шипящие голоса, окружающие его со всевозможных сторон. Накахара падает на землю и закрывает глаза. Вдруг вокруг все утихает и он нерешительно приоткрывает один глаз, вглядываясь во мрак, но в его ушах оглушительно раздается визгливое пение кукушки. Чуя подскакивает на кровати, тяжело дыша. Он хватается за висящую на его тощем теле футболку и чувствует, что она влажная. Холодный пот стекает с его затылка, на котором шатко держалась водянистая косичка. — Ты че? — доносится тихий голос с другой части комнаты, который срабатывает, как успокоительное, Накахара начинает успокаиваться. Рюноске Акутагава сидит, закинув ноги на стол, и читает сборник стихотворений Высоцкого, параллельно закуривая. На нем рубашка, клетчатые приталенные брюки и лаковые ботинки. Он полностью при параде, хотя на дворе ночь. Небольшую комнату общежития освещает только настольная лампа и свет фонаря, что склонился прямо над пыльным окном. — Ты че вырядился? — спрашивает Накахара, бросая мокрую футболку на пол. Поток воздуха обволакивает его мокрую спину и по коже пробегают мурашки, отчего юноша приятно щурится, но всё равно прибывает в напряжении из-за не совсем ушедшего сна. — В универ же, — отвечает Акутагава, туша сигарету о стол. — Не сейчас ведь, — Чуя прижимается спиной к прохладной стене, стараясь перевести дыхание. — Пара уже через четыре часа, — абсолютно серьезно говорит Рюноске, откладывая книгу в сторону. Он хватается за стул и подъезжает ближе к кровати Чуи, закинув ногу на ногу. Серые глаза блестят, а кожа чистая и белая, как будто светящаяся. Накахара всегда сравнивал Акутагаву с вампиром из-за бледной кожи, отсутствия меланина в глазах и подозрительно всегда красноватых губ. В первое время Чуя даже боялся, что сосед высосет его кровь или превратится в летучую мышь. И все это ученик психологического факультета, на минуточку. — Что тебе снилось, конопушка? Чуя скалит зубы и хмурит брови, но в ответ получает насмешливую ухмылку. Почти у всех в группе были прозвища, которые они получали в зависимости от особой ситуации, качества или внешнего признака. Чую первое время звали Чуя Прямоходящий, ссылаясь на то, что с его ростом он ещё под стол мог пешком ходить, но когда парочке таких умников пришлось наведаться в травмпункт, звать так Чую перестали. Теперь он был просто Накахарой или Чуей, но Акутагава почти никогда не звал его по имени, отдавая предпочтение тупым прозвищам, придуманным им на ходу. — Дурацкие кукушки, — буркнул Накахара, надувшись. Он не хотел встречаться с Акутагавой взглядом, потому что было в Рюноске одно дурное — по мнению Чуи — качество: он мог узнать о чем ты думаешь, только на тебя посмотрев. Чуя догадывался о человеке по его внешнему виду и манерам, но Акутагаве этого не нужно было. Он мог лишь раз взглянуть в глаза и счесть всё. Наверное, по этой причине у него не было друзей, он знал всех его окружающих слишком хорошо, чтобы идти с ними на сближение. Акутагава сглотнул, рассматривая лицо соседа. Он выглядел невозмутимо, его лицо совсем не изменилось, но взгляд обострился, а глаза, будто впали очень глубоко внутрь. — Они замолчат, когда ты будешь готов услышать тишину, — сказал Рюноске, недолго смотря на Накахару и быстро отодвинул стул обратно к стене, вернувшись к прочтению сборника. Чуя выпрямился. Он бросил взгляд к приоткрытому окну, за которым виднелся лишь надоедливый фонарь и верхушки деревьев парка, что находился буквально под окном. Его тело остужалось, но не голова. Она была переполнена токсинами, что уже из ушей готовы были вылиться. Выпитое им вино до сих пор дурманило голову и вызывало колющую боль в висках. Кошмары не снились ему уже очень давно, а пение кукушек он не слышал более полутора года. Что-то подстрекнуло их снова запеть в голове Чуи, возвращая, кипятящие кровь, грязные воспоминания. Это не могло предвещать ничего хорошего, в этом Накахара был уверен. Он вспомнил о странном знакомстве и таинственном юноше с красивым именем и голова Чуи разболелась ещё сильнее. Казалось, это было так давно.

* * *

Несмотря на то, что Чуя и Акутагава были готовы пойти на учёбу утром, в университете они так и не появились. Буквально перед выходом телефон Рюноске зазвонил и он застыл в дверях, а Накахара, шедший следом, который был одурманен ощущением гадкого осадка прошедшего сна, влетел Акутагаве в спину, выдав пару грубых ругательств и сострив светлые брови. Стоило Чуе увидеть увядшее лицо Акутагавы, все шутки и любые слова застряли в горле, не сумев вырваться. Плечи Рюноске опустились, а лицо стало тёмным и безжизненным. Прежде на нем не проявлялось признаков усталости и изнеможения, он всегда оставался холодно бледным и несколько завораживающим, но сейчас на его перекошенном от боли лице выступили все бессонные ночи и долгие дни. Акутагава был одним из лучших студентов всего университета, но учеба никогда не давалась ему легко. Все, что у него было — это дни без еды, отдыха и свежего воздуха. Рюноске Акутагава изматывал себя до голодных обмороков ради того, чтобы усвоить непонятную им тему и это всегда поражало Чую, потому что для Накахары не существовало понятия «учеба превыше всего». Не превыше собственного здоровья уж точно. Нередко Чуя приходил в общежитие уже поздно вечером и заставал Акутагаву, уснувшего на столе или полу. И это в лучшем случае, если уснувшего. Чуя положил руки на отяжелевшие плечи Акутагавы и тот закрыл колотящимися пальцами лицо. Он уже повесил трубку, но ничего не решался сказать. Мимо них, по коридору, проходили другие ребята, с интересом поглядывая на них, так что Чуя резко хлопнул дверью, отведя Акутагаву на середину комнаты. Мальчик все норовил заглянуть Рюноске в лицо, но тот не позволял. Чуя мёртвой хваткой вцепился в его плечи слабыми пальцами и легко потряс, ощущая под ладонями выпирающие острые кости. Акутагава рассеянно опустил руки по швам, подняв голову, которая так неожиданно стала чугунной. — Что произошло? — неуверенно спросил Чуя вполголоса, аккуратно рассматривая не моргающие глаза Рюноске. С лица мальчика сошла былая чернота, сменившись омертвелой бледностью, что была неестественна даже для Акутагавы. Чуя смотрел на друга очень долго, и внутри всё сжималось в крепкий узел. Ещё немного и он закричит. Это было слишком тяжело для него. Чуя Накахара ежедневно наблюдал за тем, как Акутагава себя рушит, как он отталкивает семью и Чую, уходя в учебу, отказываясь от помощи хоть в чем-то. Всё, что годами чувствовал Накахара — обгладывающую кости беспомощность. И сейчас его так злил вид Акутагавы, потому что вся боль, которую он ощущал за друга, превращалась в гнев. Он хотел изменить что-то, хотел, чтобы Акутагава задышал и понял, что может делать это без боли и тяжести внутри. Чуя схватил Акутагаву за предплечья так резко, что Рюноске вздрогнул, но опустошенный взгляд всё оставался таким же пустым. — Объясни мне, что происходит, я прошу тебя! — кричит Чуя, и Акутагава поднимает на него серые глаза, что заставляют Накахару замолчать. Акутагава делает шаг вперед, но утыкается в плечо Чуе — а для этого его ногам приходится сильно подкоситься. Рюноске вздыхает и зарывается носом в вязаный свитер друга, вдыхая запах табака. Ладони Чуи рассеянно виснут над спиной Акутагавы, а талия прогибается в желании грудью подпереть мальчика. — Моя сестра сегодня попыталась покончить с собой, — еле слышно, шёпотом, говорит Акутагава и глаза Чуи расширяются, а руки невольно касаются хлопковой рубашки. Он пытается выдавить хоть звук, но горло немеет, а зубы трещат. Накахара ощущает как ток прошел по всему его телу от пальцев ног до кончиков волос. Акутагава вдруг становится очень тяжелым и Чуя ощущает, как ноги мякнут, подгибаясь в хрупких коленях. Перед глазами встаёт его ночной кошмар и нитки сплетаются в узелок. Кошмары и птицы — это то, в чём Чуя никогда не будет силен. Сколько он бы ни пытался вырваться из пут, что сковали его щиколотки и запястья, у него не выходит. Он видит смысл там, где его нет — в этом недостаток его разума и Чуя не может перестать соединять события, которые происходят просто так. «Возможно, мой сон был предупреждением»…

***

someone to stay - vancouver sleep clinic

Акутагава и Чуя брели по дороге в то время, пока пара шла, но никого из них это не волновало. Они даже не обсуждали это, просто по умолчанию вышли из здания и пошли. Никто не решался сказать и слова. Чуя даже догадаться не мог, что именно Акутагаве сказали по телефону. Накахара курил одну за одной, — обычно Акутагава звал его паровозом и откашливался — пока пачка совсем не кончилась. Он держал меж белых пальцев тонкую розовую сигарету с серебристым ободком, и его руки подрагивали. Чуя вообще-то ничего не знал о сестре Акутагавы, тот почти никогда не рассказывал о своей семье. Чуя лишь пару раз видел её на фотографиях, что лежали у Акутагавы под подушкой — а нашел он их по чистой случайности, пока искал наушники. Всё, что Чуя знал — она была очень на него похожа, только казалась более живой, чем брат. Можно было даже подумать, что они близнецы, правда, та фотография была сделана лет 10 назад. Акутагава шёл быстро, несмотря на то, что его ноги подкашивались и ломились. Он дышал тяжело, с одышкой, не говоря уже о Чуе, который вообще задыхался, будучи заядлым курильщиком. Нос и щёки Рюноске приобрели непривычный его коже живой и насыщенный малиновый оттенок, сделавший его необыкновенно красивым и поразительно настоящим в этот момент. Они прошли за восемь минут путь, который обычно проходили за восемнадцать, и это ощущалось всем телом. Всякий раз, когда глаза Чуи задевали Акутагаву, неподъёмный камень опускался внутри его худощавого тела и давил на внутренности. Он не знал, что говорить и говорить ли вообще. — Ты никогда мне о ней не рассказывал, — решился Чуя, но его крепкий голос заскулил. Акутагава опустил голову и прядь волос вывалилась на его глаза. Он тяжело вздохнул, как бы думая, стоит ли Чуя того, чтобы ему довериться. Накахара терпеливо ждал и когда Акутагава поднял на него голову, мальчик вздрогнул. Глаза Акутагавы глядели сквозь Чую, заглядывая в самые чертоги синего взора мальчишки и Накахара чувствовал себя разоблаченным в вещах, которых никогда не совершал. «Дурная, дурная способность, Рюноске..». — Её зовут Гин, — голос юноши надламывался на каждой букве и говорить ему удавалось с трудом, Чуя было хотел сказать, что ему необязательно этого делать, но Рюноске решительно продолжал. — У неё биполярное расстройство. Оно начало обостряться пару лет назад и ей прописали курс лечения в виде таблеток, но они затормаживали её. Она училась на геолога и была отличной ученицей, а когда у ученого не работает мозг — это все равно, что художник, потерявший зрение. Она упала в успеваемости, начала себя перегружать и в конечном счете смыла все таблетки в унитаз, наотрез отказавшись их принимать. Она в психиатрической больнице сейчас. Последнее слово сорвалось, Акутагава еле его договорил прежде, чем голос подорвался и он умолк, поджав губы. Его глаза скрывались под покровом черных ресниц, но Чуя был уверен, что Акутагава смаргивает слёзы. Пусть он говорил с резью, решаясь на каждое сказанное им слово, но Чуя на секунду ощутил, что ему стало на самую малость, но легче. — Но с БАР не кладут в больницы, разве не так? — тихо проговорил Чуя, опомнившись. Рюноске шмыгнул малиново-розовым носом. — Родители и врачи решили, что раз Гин не принимает лекарства самостоятельно, тогда ей вкачают их, — глухо отозвался Акутагава. — Она вредила окружающим и себе. В маниакальный период она была так возбуждена, что расписала стены чужого дома именами погибших во второй мировой войне. Ей нужна была помощь, но не такая. Чуя шаркал ногами, пиная камни на дороге и не отваживался поднять голову. Он думал о Гин и каково это оказаться заточенной в клетке своего же разума и не знать как оттуда выбраться. Его руки тянулись к земле, а ужас осознания пронзал его по всей линии позвоночника. — Но если она начнет принимать таблетки самостоятельно? — спросил Чуя, но Акутагава покачал головой. — Она уже еле соображает, а если вывести её из больницы и пустить самой лечиться, ей будет тяжело адаптироваться, тем более, из университета её давно исключили, — промямлил Рюноске в пол голоса. Они перешли рельсы и углубились в более старую часть города, где жизнь текла по-другому. Здесь не было ни кафе, ни ресторанов, только старые здания, которые уже почти разрушились, запущенная растительность, хулиганы и барыги. Эта часть города не подверглась перестройкам и она стала стороной криминала, на которую люди из центра предпочитают не ходить. Однако психиатрическая больница находилась именно здесь из-за хорошего местоположения и доступа к чистой природе, которой пациенты могли изредка довольствоваться. Ещё когда они только приблизились к железнодорожной станции, Чуя понял, куда именно они идут и ему будто глухим ударом дали прямо в грудь. Мягкие губы одубели, а по всему телу расползался холод от предвкушения и ощущения ностальгии. На той стороне была одна больница и Чуя слишком хорошо её знал. Его мама, Коё, часто водила сына туда, когда была главным врачом. Чуя не был там уже больше полутора года и не ведал, что творилось с большинством людей оттуда, которых когда-то смел называть друзьями. Слишком многое связывало его с тем старым зданием, которое наводило свой особый ужас. Воспоминания и полученные там ощущения поражали его кожу, как зараза, и распространялись по всему телу, охватывая каждый участок. Скованная грудь изнывала от слишком сильной бури нахлынувшей памяти. Чуя помнил, как впервые оказался там и как сильно не хотел возвращаться, а в конечном счете полюбил каждый угол, потому что для десятилетнего Чуи эта больница была местом, где спасали души. Сейчас же он горел от стыда за такие мысли. Теперь они оба шли, глубоко зарывшись в свои мысли, и не могли найти оттуда выхода. Акутагава тонул в тревогах и страхах за сестру, а Чуя ощущал, как его прошлое легко от него убегает, прячась в неизведанных перекрестках будущего. Акутагава аккуратно взял Чую за руку, отчего Накахара вздрогнул. Холодная рука Рюноскэ скользнула по ладони Чуи и сжала его пальцы. Накахара слабо улыбнулся. Он любил этот жест, что изредка делал Акутагава. Он не подразумевал ничего романтичного, а выражал привязанность. Чуе нравилось ощущение, что у него взаправду есть друг.

* * *

Психиатрическая больница представляла из себя относительно небольшое здание с несколькими корпусами и отделениями. Окраска на фасаде уже сыпалась, но где-то частично её покрывали новыми слоями свежей краски. За больницей находилась небольшая сосновая роща, а позади здания была растянута колючая проволока. Это давало пациентам возможность изредка выходить на свежий воздух, их в каком-то смысле так вознаграждали за хорошее поведение. Больница находилась чуть дальше городской части, в уединенном месте и Акутагаве это никогда не нравилось. Здесь было слишком тихо, слишком спокойно, слишком жутко. Для Чуи весь этот лес был большим и красивым напоминанием об отце, которого он не видел так давно. Они воспринимали это место по-разному, но в одном сходились наверняка: все это напоминало жуткий мираж красоты, который смыкался на старом здании психиатрической больницы, где прямо сейчас кто-то кричал от боли. Акутагава на секунду закрыл глаза и Чуя позволил себе подумать, а не пойдет ли он сейчас назад. Но Рюноске решительно устремился вперед, вскакивая на бетонную лестницу. Чуя рванул за ним, но поток воспоминаний, окутавший его сознание, не давал пройти. Он стоял перед старым зданием, что было так ему знакомо, но находилось будто бы так далеко. Чуя мялся, переступая с ноги на ногу, но стоило ему увидеть лицо развернувшегося Акутагавы и это заставило его идти дальше, оттолкнув сомнения. Чуя вошел внутрь больницы и все предстало, как в его последний раз здесь полтора года назад. Ничего не поменялось. Комната ожидания, темно-коричневая мебель, серые стены, изрисованные раскраски для детей, ресепшн, гардероб, здесь даже лифт был. Накахара улыбнулся, ощутив на щеках приятное ощущение, как что-то, что однажды было твоим, к тебе вернулось. Он помнил, как играл здесь и ждал Коё, пока она решала какие-то дела. Она была здесь главной, без неё не решалось ни одного вопроса, всё всегда было под её надзором, потому всё было и хорошо, пока она не покинула эти стены навсегда. Все его хорошие эмоции, полученные здесь, показались Чуе такими фальшивыми. Он смеялся и знакомился с новыми людьми, он здесь рос, пока на несколько этажей выше кто-то страдал из-за изнеможения собственного рассудка. Акутагава прильнул к ресепшну, где стояла женщина, которую Чуя видел впервые, что его смутило. — Гин Акутагава. Могу я знать, что с ней? — машинально выдал Рюноске прежде, чем женщина успела отреагировать. — Извините, Вам придется дождаться её лечащего врача, чтобы что-то узнать, — мягко проговорила женщина, начав писать что-то в записную книжку. Акутагава сжал кулаки и они с грохотом ударились о стойку. Женщины, сидевшие на ресепшене вскрикнули и повскакивали с мест, хватаясь за грудные клетки. Леди, говорившая с Рюноске испугалась не меньше остальных, но осталась неподвижной, правда, чернильная линия ручки заехала аж на стол. — Я, черт возьми, хочу знать, ЧТО С МОЕЙ СЕСТРОЙ?! — лицо Рюноске вспыхнуло и покраснело так, что это казалось нереальным. Чуя быстро одернул его за плечи, пятясь назад, но мальчик вырвался. — Нахрена мне говорить с врачом, если вы в курсе того, что с ней? — У нас такие правила, я не имею права оглашать сведения о пациенте, я здесь ради того, чтобы консультировать гостей, — все также мягко отозвалась женщина с крайне спокойным взглядом. — Засуньте себе- — А где мы можем найти лечащего врача? — вмешался Чуя, закрыв рот Акутагаве ладонью, явно рискуя тем, что может остаться без пальцев. Женщина смерила Чую презрительным взглядом и наклонилась, продолжая делать записи. — У себя за спиной. Они обернулись и увидели в зоне ожидания высокую девушку с короткой косой цвета горького шоколада, она наливала себе кофе. Доктор была в белом халате, из под которого виднелись бежевые брюки. Чуя обомлел, он бы из сотен миллионов узнал эту девушку. Слишком сильно и отчётливо она отпечаталась в его памяти. Акутагава уже был на полпути к ней, как Чуя его нагнал. — Вы лечащий врач Гин Акутагавы? — с одышкой произнес Рюноске врачу в спину. Он выглядел более расслабленно, но скорее всего, он был уже на грани того, чтобы снести эту кофеварку вместе со всем зданием, так что девушке следовало поторопиться с ответом. Сердце Чуи билось так, словно способно было пробить ребра и врезаться ей в спину с криком: «Хей, помнишь меня?». Она выпрямилась и посмотрела на гостей. Её взгляд дважды остановился на Чуе прежде, чем он натянуто улыбнулся, а её глаза округлились. — Накахара? — изумленно сказала доктор, резко прижав парня к себе. — Поверить не могу! Её руки опутали бархатную шею Чуи, а щека омертвело прильнула к мягкой коже. От неё пахло древесиной и наскоро скошенной травой. Чуя расплывался в сладостной улыбке, ощущая как уголки губ невольно смягчаются. Девушка налегала на него, преобладая в росте, и Чуя ощущал себя так, словно вновь вернулся домой. Накахара наскоро оттолкнул её, схватив за плечи. Доктор озадаченно, но в тоже время и возбуждено, взглянула на него безумными глазами, явно им не веря. На её лице читался восторг от того, что её застали врасплох, но за пеленой минутной радости просачивались усталость и боль, оскверняя красивое и, в ту минуту, нежное лицо. — Йосано, это Рюноске Акутагава, — сразу сказал Чую, взглянув из-за плеча на друга. — Нам нужно увидеть Гин. Лицо Йосано тут же стало серьезным и жестким, а приятная встреча больше не казалась ей столь милой. Она кивнула и оставила кофе, к которому даже не прикоснулась, на подоконнике. Акико вбежала по лестнице взапыхах, а ребята следовали за ней. «Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах», — подумал Чуя. Чем больше он смотрел на девушку, тем больше её не узнавал. Когда они виделись полтора года назад, Йосано была девчонкой с миловидным лицом и детскими привычками, но сейчас перед ним была юная женщина с тяжёлым взглядом и впалыми чертами лица. Она изменилась, стала взрослее, но не в угоду минувшего года, а из-за всего ужаса, что видела здесь ежедневно. — Ты брат, верно? — спросила девушка, проведя мальчиков на второй этаж. Её халат развивался, а волосы вылезли из аккуратно собранной косы и теперь болтались отдельными прядями у лица и на затылке. Акутагава беззвучно кивнул, оглядывая закрытые комнаты, которые они миновали. Они шли по темному коридору, полному белых дверей, рядом с которыми стояли столы или каталки. Здесь почти не было людей, лишь изредка проходили неизвестные Чуе серьёзные дяди и тети в белых халатах, что-то заполнявшие в бумажках. Чуя невольно всматривался в стеклянные окошки дверей, заглядывая внутрь комнат. Он заметил, что психологи сидели внутри при беседе с пациентами. Может быть, это значило, что здесь нет опасных больных. Йосано остановилась у третьей с конца комнаты и с мокрыми глазами заглянула внутрь, Акутагава примкнул к двери, затаив дыхание. Злоба, страдание, боль и волнение сменились мимолетным облегчением, которое скоро разбилось, а острые осколки поразили больное сердце Рюноске и обрекли мальчишку на новую казнь. Чуя не решался приблизиться, а тем более заглянуть внутрь, но судя по лицу Рюноске, там таилось что-то ужасное. Увидев сестру, брови Акутагавы, сведясь, взметнулись вверх, рот невольно приоткрылся, а подбородок задрожал. Он зарылся лицом в рукав кофты и сдержал стоны. У Чуи рвало сердце при виде друга, его трясло в порывах броситься к нему, но он устойчиво стоял на ногих. Рюноске оперся и дернул ручку закрытой двери, но Йосано его удержала, оттащив назад. — Ей нужен покой, — тихо проговорила врач со стеклянными глазами. Акутагава выдернул руки из крепкой хватки Йосано и схватил плечи девушки, нависая над её лицом. Накипевшие слезы тихо скатывались с его щек, разбиваясь о пыльный пол больницы. Его лицо пылало, оно приобрело красный оттенок, а глаза почернели, на него страшно было смотреть. Чуя подался вперед, дабы оторвать Акутагаву от бедной Йосано, но то, что выдал друг невольно заставило его остановиться. — Ты лечащий врач! Объясни мне, чёрт возьми, как это случилось! — заскулил Акутагава, сжимая плечи Йосано, отчего она в неприязни поморщилась и закрыла глаза, дабы не видеть его лица. Чуя потянул друга назад и тот покорно отпустил Йосано, но побелевшие кулаки все ещё были крепко сжаты, а ногти впивались в ладони. Только злился он уже не на неё, а на самого себя. Акутагава сморщил лицо, оскалив зубы и сдерживая всхлипы. Йосано поправила морщинистые складки на халате и поджала губы, не решаясь взглянуть на Акутагаву. — Оставь нас, — глухо попросила она, подняв на Чую блестящие от слез глаза. Её брови и губы покраснели, а пальцы ходко подрагивали. Накахара уставился на девушку с полнейшим непониманием. Она кивнула, смерив его умоляющим взглядом. «Так надо», — беззвучно сказала Йосано и Чуя тяжело вздохнул. Ему не хотелось оставлять их наедине, потому что Чуя единственный, кто пребывал в более уравновешенном эмоциональном состоянии и мог успокоить накалившуюся обстановку, но Йосано настаивала. Чуя взглянул на Акутагаву, укрыв его плечо небольшой ладонью. — Я буду здесь, если что, — вполголоса произнес Чуя Рюноске на ухо и похлопал друга по спине, но тот и глазом не повел. Оставалось надеяться, что никто из этих двоих не пострадает. Йосано и Акутагава ходили по кругу, периодически останавливаясь у комнаты Гин. Рюноске прикусывал большой палец или хватался за голову, выслушивая, что говорит Йосано, а у той вид был чрезвычайно катастрофический, будто слова резали ей горло. Чуя ушел далеко от них, бродя между комнат и считая шаги от одной комнаты к другой. Шесть. Стоило ему остаться наедине с собой, как тревоги снова окутали его с головы до ног. Четыре с половиной, если расширить шаг. Перед глазами снова лес и кукушка, сидевшая в ветвях. Его воспоминания о сне изменились, изуродовались, и теперь он помнил самого себя, как разлагающийся сосуд с влажными волосами, а лицо отца представлялось ему как выражение дьявола с кроткой властной улыбкой. Чуя проморгался, стараясь отогнать навязчивые мысли, но если ужасные образы исчезали с его глаз, то кукушка все ещё куковала в его ушах и сколько бы Чуя не пытался сосчитать количество предсказанных ею лет, число всегда было разным. Он затряс головой, едва не крича, чтобы птица замолчала, и ускоренно зашагал, негромко считая вслух, как нога заступилась за другую и он споткнулся. Ноги подкосились, Чуя выставил одну вперед, оперевшись на неё, а другая ускользила. Во всем коридоре громко разнёсся глухой грохот, он влетел в дверь комнаты прямо лбом. Выкрикивая протяжные ругательства, он схватился за голову, оскалившись и с трудом приподнял веки. Боль разошлась по всей голове и в темени, будто что-то пульсировало. Он потер лоб, предвещая скорую шишку. — Ты в порядке? — крикнула Йосано с другого конца коридора. — Да! — отозвался Чуя, стараясь проморгаться. Мальчик выпрямился, погладив лоб и выдал глупый смешок. Вот же дурак. В его голове прояснилось, и все образы, что он видел, рассеялись, а пение ненавистной птицы быстро утихло. Он облегчённо вздохнул, хоть и чувствовал колющую боль в приводящей мышце бедра. Теперь все, что он слышал — это неразборчивый шепот Йосано, что-то объяснявшей Акутагаве. Чуя посмотрел на них. Акутагава облокотился о стену и склонил голову, выслушивая стоявшую над ним Йосано. Чуя помнил, как они с Акико вечно играли в прятки. Тогда Чуя долго искал подходящее место и прятался, способный терпеливо просидеть там часами, а Йосано благополучно занималась своими делами, сплавив рыжеволосого мальчугана и весело хихикала, думая об этом. Йосано часто приходила к ним домой, занося какие-то документы для Коё. Чуя обожал, когда она оставалась на ужин и они играли в настольные игры или танцевали, прыгая по всей комнате. Это была дружба, какой до появления Йосано у него никогда не было. Они виделись редко, но когда это происходило они делали лучшие вещи, которые навсегда останутся для Чуи согревающими воспоминаниями о подростковом возрасте, когда всё было хорошо. Йосано была весёлой и озорной, а Чуя замкнутым и поникшим, так что они идеально дополняли друг друга, хотя порой им было сложно найти общий язык, им просто нравилось проводить вместе время. Сейчас же, когда Чуя смотрел на Йосано, он понимал, что всё утекло сквозь изрезанные временем пальцы. Это больше не была та Йосано, которая осмелилась стать его первым другом, и Чуя знал, что он тоже больше не тот. Накахара смотрел на девушку, которая была так похожа на его старую подругу, но на самом деле ею не являлась. Он опустил глаза в пол, одарив его грустной улыбкой, погасившей отблеск былых дней. Стоило ему поднять голову, как он отскочил на несколько шагов назад, рефлекторно выпуская вперёд руку. Из-за двери, в которую он влетел, на него смотрели внимательные темные глаза, обрамленные густыми ресницами. Они были сощурены и жестоки, а под ними образовались тёмные синяки. На переносицу ложились густые локоны цвета туши на кончике кисти. Пальцы, заклеенные пластырями, мягко касались узкого окна, медленно проводя по его краю. Сердце Чуи взапыхах колотилось, отдаваясь эхом аж в ушах. От этого ядовитого, полного хаоса, страшного взгляда у юноши закружилась голова, расползаясь в жгучей боли, которая почему-то стала Чуе приятна. Вставшие дыбом волосы улеглись, а буря, вспыхнувшая в синих глазах успокоилась, дав шанс ясному небу. «Вот черт, как долго он так стоит.», — думает Чуя и выпрямляется. Накахара неуверенно подходит к двери, сам не понимая, что делает. Его губы приоткрыты и сухи, а сердце теперь кротко стучит в слепой неуверенности. Между ним и дверью остаются какие-то сантиметры, он подходит к ней вплотную, заглядывая оппоненту в лицу и замечает, что тот улыбается. Чуя сглатывая и собирается было попятится, как со спины к нему подходит Йосано, озадаченно смотря на больного, что наблюдал за Чуей. Стоит юноше заметить врача, как карие глаза удаляются от двери и скрываются где-то в комнате. Накахара облегченно выдыхает и оглядывается на Йосано, обнимавшую саму себя. — Это ещё кто? — срывается у Чуи дрожащим голосом. Этот парень не на шутку его напугал. Что-то было в нём, его взгляде и невидимой улыбке, что пробрало Чую до костей. Он заставил его подойти вплотную, отторгая собственный страх и примкнуть к двери, что их разделяла. Накахара тяжело дышал, но вскоре успокоился, подняв голубые глаза на врача. Йосано выглядела озадаченно, приложив палец к побледневшим губам. — М, это Дазай Осаму, — задумчиво пробормотала девушка, смотря глубоко в пол, как вдруг взглянула на Чую. — Идем, мы всё.