Знамение времён

Рюноске спускался с лестницы, убежав далеко от Чуи. Его руки были спрятаны по карманам, а нос опущен, он как будто прятал белёсое лицо в тенях лестничной клетки. После разговора с Йосано он выглядел более тощим, чем обычно, а кожа казалась ещё белее, вены выпирали и он был похож на мертвеца. Он не сказал ни слова с тех пор, как они попрощались с Йосано, оставшейся наверху с Гин. Чуя тогда вернулся и попытался выведать у друга, что произошло, но тот увернулся и рванул в сторону лестничной клетки, а Чуе ничего не оставалось как побежать следом за ним. Когда Чуя проходил мимо той самой комнаты, он краем глаза заметил, что тот пациент, Дазай Осаму, смотрит сквозь щёлку двери и у Накахары живот свернуло от этого безумного жуткого взгляда. Чуя не мог отделаться от мыслей об этом парне, что вывел его из колеи. Чуе прежде не приходилось так близко находиться к психически больным, а особенно к тем, что с обезумевшими глазами и сумасшедшей улыбкой выглядывают из-за двери. Ему казалось, что этот парень прочел его полностью, и Накахаре это не понравилось. Даже воспоминания о незнакомом сумасшедшем вызывали у него озноб, будто по его спине стекала ледяная вода, просачиваясь к пояснице. Карие глаза встали чёткой картинкой перед взором Чуи и, как бы он ни мотал головой, у него не получалось её рассеять, будто эти страшные тёмные глаза отпечатались у Чуи на сетчатке. Он старался сосредоточиться на впереди идущем Акутагаве, жмуря глаза и чуть ли не спотыкаясь на пыльных ступенях. Чуя откашлялся, привлекая внимание Акутагавы, но тот не отреагировал. Нельзя было даже точно сказать, слышал ли он это. Рюноске всегда был утопленником собственных мыслей. Чуя хотел было сбежать с лестницы и схватить его за клочок одежды, потрясти и спросить, что сказала ему Йосано, но сил у него не хватило даже на то, чтобы поднять руку. Накахара похрамывал, нога скулила после неудачного падения. Глядя на Акутагаву, Чуя ощутил необъяснимый упадок сил, он даже подумать не мог, что Рюноске сейчас чувствует после всего, что произошло. У Накахары никогда не было сестры или кого-то, о ком он бы заботился, но глядя на Акутагаву, он понимал, что случись такое с ним, Чуя умер бы. Его сердце неприятно сжалось от таких мыслей и он стиснул низ мягкого свитера в крепком кулаке. Они продолжали молча спускаться, Чуя всё искал слова, чтобы подбодрить или разговорить Акутагаву, а тот еле шаркал ногами и тяжело дышал. Что бы там ни сказала ему Акико, это поломало Рюноске пуще прежнего. Страшно было то, что Йосано не была тем человеком, что говорит просто так, дабы больше напугать, она всегда говорила лишь о точных убеждениях. Губы Чуи дрогнула слабая улыбка от воспоминаний о старой Йосано, которая вечно вставляла свои пять копеек и умничала, опуская все познания Чуи в чертоги земли. Она великолепна, что была, что осталась, только по-разному, по-своему. Акутагава уже почти спрыгнул с последней ступени — Чуя почти его догонял — как в него врезалась невысокая девушка с короткими светлыми волосами цвета пшеницы, убранными назад. Рюноске тут же остановился, глядя на неё сверху вниз. — Господи, — сорвалось с сухих розовых губ девочки и она, закрыв глаза, облегченно вздохнула. Акутагава неподвижно глядел на неё несколько секунд, после чего рухнул, объяв её всем телом. Хигучи еле удержалась на ногах, обхватив мальчика за талию. Её лицо было красным, а дыхание неровным, светлые волосы липли к мокрому лицу, она явно сюда бежала. Впервые за день Чуя ощутил настоящее облегчение, надежду на то, что все будет в порядке. С Хигучи всегда приходила легкость и вера в лучшее, таким она была человеком, как будто все тучи расходились перед ней. Это было полной противоположностью Акутагаве, который нагнетал и пугал. Потому они так хорошо друг друга дополняли, как Чуе казалось. Ей всегда удавалось заставить его говорить, и этот секрет она все никак не могла раскрыть Чуе, пытавшемуся его выведать. Порой Рюноске при ней рассказывал о таких вещах, о каких, как Чуя считал, мальчику даже думать не приходится. Акутагава не плакал и не хныкал, он молча обнимал Хигучи, пока та ломилась под его весом. Он тяжело дышал и казалось, что вот-вот закричит, но он смолчал, задушив всю боль внутри. Чуя спустился к ним, благодарственно глянув на Хигучи, в ответ девушка кивнула, но выглядела она страшно безжизненно. Она любила Рюноске, а видеть его в таком состоянии было мучением — Чуя это отлично понимал. Накахара ощутил противный холодок, прошедший по его затылку, и невольно обернулся, глядя на темную лестницу. В висках кольнуло, и его глаза будто окрасил янтарный цвет, когда в захламленной голове загорелось имя, уже успевшее ему надоесть. Он поднял голову к потолку, ощущая на себя всё тот же внимательно пугающий взгляд, не желающий отрываться от румяного лица и рыжих локонов, что убраны в аккуратную косичку, вот-вот готовую распуститься. Чуя не мог понять, что это за чувство играло с его внутренностями, завязывая их в крепкие узлы, но что-то глубоко внутри его хрупкого сердца выдавало мимолетное желание вернуться.

* * *

Они вышли из леса, когда Акутагава заговорил. На улице уже сгустился поздний вечер, и по лесу идти было крайне жутко. Чуя вздрагивал от каждого шороха и не мог сосредоточиться на словах Акутагавы из-за волнения, засевшего внутри. Его фантазия разыгралась настолько, что он стал замечать в темноте очерченные силуэты и воображать, как что-то выпрыгнет на них и убьет одного за другим. Чуя примкнул ближе к Хигучи, которая подтолкнула его локтем, догадавшись о мыслях друга. Накахара слабо улыбнулся ей, давая понять, что все в порядке, но продолжил тревожно озираться. После психиатрических больниц у него всегда оставался жуткий осадок, а когда он соединялся с нездоровым воображением это превращалось в катастрофическую паранойю и вечные вздрагивания. Рюноске пинал камни, валявшиеся на дороге, и игнорировал наступившую тьму, его голос тихо звучал в давящей тишине леса. — Йосано сказала, что если всё это продолжится и дальше, Гин придется перевезти в Токио в более профессиональную лечебницу с ожесточенной терапией, — проговорил мальчик, выдавливая из себя слова как остатки пасты из тюбика. — Она сказала, что Гин тяжело дается лечение. В смысле, тяжелее, чем остальным и хуже, чем раньше. Как будто мания и депрессия смешались в ней и разрывают её на части. Голос Рюноске сорвался и Хигучи сжала его руку, положив другую ему на плечо. Акутагава всхлипнул, и у Чуи сдавило горло. Ему резко стало все равно на всех монстров, что поджидали его в чаще темного леса, потому что внезапно все монстры будто оказались в людях. Чуя не знал Гин, но все происходящее вызывало в нем ужас, о котором не догадывался никто. Его крыли собственные воспоминания, которые он предпочел бы навсегда оставить в прошлом и никогда больше к ним не возвращаться, но оно предательски тянуло его назад, завлекая в кошмары, неведомые никому. Он хотел схватиться за голову, которая была готова взорваться от напряжения и такого ожесточенного боя прошлого с настоящим и, к сожалению, настоящее жалко проигрывало. Чуя сжал губы, снова услышав клич кукушки, и перед глазами вновь разлетелись пушистые перья, затрещали переломанные кости и леденящий смех пронзил его насквозь, вырвав не бьющееся почерневшее сердце. Он тяжело дышал, чувствуя как задыхается, Чуя бы растянулся на асфальте и его непременно бы стошнило, как это обычно и бывало, но Хигучи мягко дотронулась до его плеча, заглядывая мальчику в лицо. Карие теплые глаза врезались в него, заставив Чую собрать остатки больных сил и взять себя в руки, переводя дыхание. Холодные руки коснулись мокрого лица, он распустил косу и волосы рассыпались по его хрупким плечам прежде, чем Чуя успел собрать их в высокий пучок. Тошнота проходила и жар тела снисходил до пронизывающего холода. Он закрыл глаза, мечтая оказаться сейчас дома. Но он не оказался. Чуя брел по дороге с двумя лучшими друзьями и старался подавить панику, врезавшуюся в него резким и внезапным толчком. Накахара смотрел в упор на Хигучи и Акутагаву, всматриваясь в изнуренные лица и старался сосредоточиться на настоящем моменте, но его разум словно был очень далеко отсюда. Чуя изо всех сил пытался не пойти у прошлого на поводу. Вновь. Рюноске больше не был таким поникшим и даже обратил внимание на Чую, молча спрашивая все ли хорошо, на что Чуя также молча ответил согласием, но он солгал. Его руки поразила дрожь, и он учащенно вздыхал, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Мальчик избегал малейших соприкосновений собственных мыслей с чудовищными воспоминаниями, прогрызавшими его рассудок. Они совсем и не заметили как вышли в город, но до другой стороны им оставалось ещё далеко. Напряжение от молчания нарастало и это ощущали все, но никто не решался сказать что-то, боясь что это окажется лишним. Чуя почти уже сошел с ума от такого бардака внутри. — А ты как вообще узнала, где мы? — спросил Накахара, выдавая тревогу в голосе. — Я ей позвонил, — отчеканил Акутагава прежде, чем Хигучи успела понять, что вопрос адресован ей. — Когда ты на кого-то уставился, а Йосано пошла за тобой. — И ты так быстро пришла? — быстро спросил Чуя, игнорируя вопросительный взгляд Хигучи на сказанное Рюноске. — Да я рядом была, — ответила девушка, вглядываясь вперед. Где-то кричала сигнализация машины, а где-то слышался звук битого стекла. Не стоило забывать, в какой части города они идут. Казалось, вся падаль собиралась на этой стороне и праздновала пятницу тринадцатое каждый день. Мать Чуи всегда говорила об этом месте так: «Проститутки, гомики, бедняки, алкаши и наркоманы — их притон по ту сторону железных путей.» Чуя часто вспоминал эту фразу, сказанную ей с отвращением к собственной матери, и задавался вопросом, почему всех их так жестоко откинули в другую часть города, как людей, не достойных жить с остальными. Он находил в этом некоторую иронию, потому что те, кто жил по одну сторону с ним, был обречен выполнять один и тот же алгоритм, обязывался жить как подобает человеку, но здесь каждый жил так, как хотел жить. Эта часть города олицетворяла ночную, грязную, свободную жизнь, в то время, как другая была чистым днем, над которым хорошо поработали, заключив всех её жителей в заточение. Чуя смотрел на улицы, что они проходили, на моргающие фонари, еле светившие, и не замечал ничего выдающего грязь, но стоило присмотреться и под ногами валялись шприцы, а в переулках кто-то кричал. Это было страшным местом, в котором никто не любил бывать из-за страха быть убитым. Чувствовал беспокойство не только Чуя. — Может заказать такси? — предложила Хигучи, поднимая глаза на Чую и Рюноске. — Как хочешь. — ДА! Одновременно сказали мальчики, и Хигучи, на то и рассчитывавшая, быстро набрала номер такси, надеясь, что те приедут за ними в эту часть города, а не оставят троих ребят наедине с темной неспокойной ночью, которая продолжала нарастать и пугала все сильнее, ослабляя дух. Они остановились около переулка, встревоженно озираясь по сторонам. Хигучи обнимала себя, но не из-за холода, Акутагава положил ладонь ей на плечи, прислонившись щекой к её виску. Чуя мерил ногами асфальт, подпрыгивая над землей из-за малейшего шороха. Он никогда не был здесь так поздно и не хотел знать, что скрывает в себе темнота. — Знаете, я ведь больше расстроился не из-за разговора с Йосано, — сказал Акутагава настолько тихо, что Чуя сначала подумал, что ему просто показалось. Накахара остановился, уставившись в лицо Рюноске, который смиренно прикрыл глаза, глядя в даль и не желая встречаться взглядом с Чуей потому, что знал, тогда он не сумел бы продолжить говорить. — Я вообще Йосано практически не слушал, честно говоря, — признался Акутагава, и черты его лица на секунду разгладились, но после снова искривились и отяжелели. — Я просто увидел Гин, и у меня как все отрубило. Она лежала привязанная к кровати и смотрела в потолок, будто не видела ничего. Она выглядела так, так плохо... Рюноске закрыл глаза и уткнулся Хигучи в макушку, зажмурив нос и сдавливая слезы. Лицо девушки поразила сильнейшая боль, а на глазах выступили слезы, которые она скрывала с того момента, как увидела Акутагаву в больнице, спускающегося с лестницы. Она сжала его руку в своей, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. Чуя не знал, что ему делать и как себя вести, он знал, что нужно подбодрить Акутагаву, но не находил слов. Их просто не было. Так что он рывком обогнул его и на долю секунду прижался к Рюноске со спины. Он чувствовал, как тихо и спокойно бьется сердце Акутагавы, и как быстро бежит его собственное. Чуя отстранился, мысленно отругав себя за слезы из-за чувств, что не сумел обуздать, и ломанные ногти впились в холодные ладони. Он успел перевести дыхание прежде, чем едва не свалился с ног из-за крика в переулке прямо за ними. Акутагава машинально завел руками Хигучи и Чую за себя. Девочка растерянно уставилась в одну точку, расширив глаза, а Чуя рефлекторно схватился за рукав Хигучи в то время, как его грудь парализовало от щекочущего страха. — Пошли отсюда, — тихо взмолил Накахара, уже собираясь уйти, но Рюноске не спешил последовать за ним. Юноша неподвижно стоял, пытаясь понять, откуда исходил крик, потому что в переулке было пусто. Чуя сжал зубы и встал рядом с Акутагавой и Хигучи, которая успела выйти из-за парня и встать наравне с ним. — И что это было? — прошептала Ичие, всматриваясь в темноту. Там никого не было, так что ребята даже сумели позволить себе расслабиться и уже было собирались уйти, как одна из дверей, рядом с которой стояли большие бочки и коробки, открылась, выпуская на волю плутливую музыку и худощавое тело, ударившееся об асфальт. Сразу за ним вышел мужчина, громко хлопнув дверью и навис над человеком, что уже привстал и забился в угол, укрывая лицо руками. Чуя растерянно смотрел, ощущая как он онемел от растерянности и ужаса. Он не понимал, куда себя деть, отойти или вмешаться, убежать прочь или остаться, смотря на это. Он не смог даже повернуть голову на друзей, которые остались более стойкими. Словно все это происходило не с ним. Мужчина был не очень худым и даже по силуэту в темноте не выглядел опасным, он не собирался применять физическую силу, но исходя из того, как скулил человек у стены, он ждал увечий. — Я сказал тебе один раз и больше повторять не стану, — кричал мужчина, облокотившись одной рукой о стену здания. — Ты моя шлюха и если тебе нужна эта работа, оставляй свои закидоны за дверью, усек? Он ударил по стене так, что из под его кулака посыпались кусочки камня. Мужчина схватил свой кулак и в неприязни зажмурил глаза, злобно рыкнув. Мальчик, полностью лежавший перед ним, трясся всем телом, и с его языка невольно срывались жалостливые всхлипы. Худыми руками он все ещё прикрывал лицо в случае, если мужчина обозлится до того, что сделает неожиданный шаг и ему навредит. Он опустил руку и с неё струями стекала кровь, оставляя на асфальте мокрые дорожки. Он одарил мальчика суровым взглядом, полным ненависти и отвращения, после чего громко хлопнул дверью и исчез с темной улицы. Мальчишка остался сидеть в углу и все не мог перестать дрожать. Он охватил себя за худощавые руки и начал плакать, громко хныкая. Он с трудом ловил ртом воздух, стараясь не задохнуться. Мальчик жал к себе ноги, всем телом прижимаясь к ним. Несколько секунд Чуя, Рюноске и Хигучи стояли в полной растерянности. Накахара приоткрыл рот, вглядываясь в темноту, и страх за собственную жизнь внезапно сошел на нет, желание помочь мальчику и надрать жопу этому уроду охватывала верх над всеми его потребностями и желаниями. — Мы поможем, — выдохнула омут страха и сожаления Ичиё. — А надо? — неуверенно сказал Акутагава, всматриваясь в темноту, но тут же сам нашел ответ на поставленный вопрос. — Да, — девушка вскинула руками, Чуя поморщился. Хигучи сорвалась с места, едва не споткнувшись, и побежала к мальчику, Акутагава тут же рванул за ней. Чуя несколько секунд смотрел на убегающих в сторону бедолаги друзей и не знал, куда себя деть. Он оглянулся, такси ещё не приехало, выбора у него не оставалось. Он побежал следом.

* * *

Юноша забился в угол пуще прежнего и сильнее сжался, когда трое приблизились к нему. Хигучи рухнула перед мальчиком на колени, всматриваясь в закрытое детское личико. Чуя обомлел. Это был совсем ребенок, ему было не больше пятнадцати. Густые пепельные волосы лезли ему в лицо, пряча темно-карие глаза за ними. Он был очень худым, а руки покрывали многочисленные ссадины и шрамы. Худые выпирающие колени в страхе дрожали и невольно вздымались к подбородку. Он был одет в красные блестящие шорты на высокой талии и просвечивающуюся блузку, на его ногах аккуратно сидели поношенные кеды и были неровно натянуты высокие гольфы. — Мы тебя не тронем, — прошептала Хигучи, вознеся над мальчиком хрупкое осиное запястье. Юноша заскулил, сильнее зарываясь в собственные колени. Хигучи обернулась на друзей, глазами прося о помощи. Чуя сторонился, Акутагава стоял над девушкой и рассматривал мальчишку искоса, не решаясь ничего добавить. Она опустила глаза и нежным голосом продолжила: — Меня зовут Ичиё Хигучи, — сказала девочка так, что даже Чуя ощутил, как стало спокойнее и светлее. Он не знал, как она делала это. — Мы здесь, чтобы помочь. «Почему же не помогли, когда он на меня кричал?», — пронеслось у Чуи в голове за этого парнишку. Он все не решался открыть глаза и от каждого жеста дергался и дыбился. Ещё немного и он целиком вошел бы в стену, так он к ней жался. Пальцы, замурованные в пластыри, дергали пушистые волосы. Он плакал и скулил, не имея возможности успокоиться. Он был ребенком, и страх его парализовал настолько, что сил не хватало даже убежать. Он ударял коленом о колено и ерзал по грязному сырому асфальту, царапая сценический наряд. Лицо мальчика сложно было рассмотреть, но оно явно было мокрым от слез и соплей, разошедшихся по всему лицу. Акутагава и Чуя сели к мальчику по обеим сторонам, аккуратно переглянувшись. — Он ушел, его здесь больше нет, — тихо проговорил Чуя, сверкая синими глазами в уличной темноте. — Мы здесь только вчетвером и даже если он выйдет, мы не дадим тебя в обиду, клянусь. — Нет! — взвизгнул мальчик, смахивая слезы грязными руками, оставляя на красных щеках темные разводы. — Мы не причиним вреда, — заверил его Акутагава, но его голос звучал тяжко и колюще, что Чуя даже на секунду испугался, как бы это не ухудшило положение. — Тебе больше не придется справляться со всем в одиночку, потому что ты не один. Мы здесь, рядом, и если ты нам позволишь, мы во всем разберемся, ладно? — Ты не хочешь завести новых друзей? — выпалила Хигучи и улыбнулась, расплываясь в добродушной улыбке перед пареньком. Мальчик оторвал лицо от своих колен, но те продолжали дрожать. Он оперся руками об асфальт и смерил ребят испуганным взглядом. Его лицо выражало такую боль и отторженность, что только глядя на него все внутри сворачивалось и тянуло вниз, заставляя корчиться от непосильной боли. Его лицо было округлым, с большими выразительными глазами, некогда яркими и говорящими, теперь же потухшими и притупленными. Он был смазливым, со слишком правильными, чересчур мягкими чертами лица. Чуя даже на мгновение подумал бы, что это может быть девочка, если бы он не проронил одно единственное сказанное им слово визгливым мальчишеским голосом. Веснушки на покрасневших щеках играли невеселую песню. Густые ресницы слиплись от горьких слез, а брови вздымались кверху, подрагивая. Губы сильно разбиты и искусаны, а в их уголках таились сорванные крики, которые он сдерживал комом в горле, что его раздирало. Он был красивым, но ужасно-ужасно изуродованным жизнью, и от одного его тяжелого взгляда, выдающего все кошмары, что только могла предоставить жизнь, становилось тоскливо, настолько, что конечности отнимались и сердце ускоренно билось в желании хоть чем-то помочь. Он был по-особому красив, как показалось Чуе, он был красив, как скульптуры или картины, — нес в себе трагичную историю, но все, что можно было увидеть — ослепительная красота юного лица. — Как тебя зовут? — еле слышно проговорил Чуя, заглядывая вглубь карих глаз, что блестели от слез при свете полной Луны и тусклого освещения, вырывающегося из окон старого дома. Мальчишка долго разглядывал лицо Накахары, изучая его глаза и родинки, подбородок и вьющиеся волосы, будто думал, стоит ли доверять ему, и Накахара ощутил дежавю.. Чуя сидел на одном колене, сведя брови в суровую линию, в которой читалось, что с ним лучше не шутить. Мальчишка сглотнул. Его колени немо вздрагивали, а хилые мышцы периодически напрягались, подбородок дрожал, и он как будто хотел что-то сказать, но голос не слушался, а слова застревали в глотке. Он невольно повернул голову, округленными глазами смотря на погрустневшую Хигучи, которая пристально рассматривала мальчика. Чуя заметил, что его волосы на затылке были темными, как молочный шоколад. Он, кажется, собирался убежать прочь, но стоило ему встретиться глазами с Хигучи, он расслабился, и Чуя хмыкнул. Он очень хорошо его понимал. Акутагава выдвинулся вперед, и это мальчишку будто бы оттолкнуло. Он часто заморгал и пристально взглянул на Чую, который преграждал ему путь, прежде, чем быстро подняться и толкнуть парня так, что тот упал на землю. Мальчик неаккуратно побежал, спотыкаясь и чуть ли не касаясь носом асфальта, а Накахара, сидя на земле, смотрел ему вдогонку. Его нога ныла из-за вероятного растяжения, полученного в больнице, он терпел до этого момента, но сейчас страдательно скорчился, схватившись за внутреннюю сторону бедра. Хигучи быстро выпрямилась и крикнула несколько визгливых «постой!», но мальчик даже не подумал останавливаться. Чуя вздохнул и смерил близ стоявшего Акутагаву — который сложил руки на груди и выглядел хмурым — усталым взглядом. — Хреновый ты психолог, — бросил Чуя. — Сам такой, рыжая морда, — прорычал Рюноске. Хигучи закатила глаза, тяжело вздохнув.

* * *

Рюноске лежал на кровати в уличной одежде, в какой пришел, он даже не снял ботинки. Его глаза были закрыты, но Чуя знал, что он не спал и не будет. Акутагава никогда не отличался особой любовью ко сну, но сейчас его голова не позволит парню даже на учебу утром пойти, настолько она захламлена и загружена. Он тяжело и редко дышал, Чуе подумалось, не пытается ли он остановить собственное сердце. Накахара, облокотившись о стену, листал книгу, но уже не старался вникать в смысл прочитанного. Его веки опустились, скрывая голубые глаза под занавесью черных ломанных ресниц. Он прокручивал все произошедшее за сегодня, и его плечи начинали самостоятельно вздрагивать от такого обилия череды странных вещей. Чуя всю жизнь влипал в неприятные истории, которые не хотел бы помнить, но сегодняшний день отличился. Он не чувствовал ног, что скулили из-за усталости, а глаза произвольно закрывались, настаивая на заслуженном отдыхе. Он прокладывал сам себе путь в чертоги кошмарных воспоминаний прошедшего дня и ему так хотелось избежать встречи с ними, но единственным верным решением избежать навязчивых мыслей — хорошенько о них подумать. Этот мальчишка оставил тень собственного присутствия на всем, что Чуя делал. Стоило ему только вспомнить об искалеченном и запуганном пятнадцатилетнем мальчике, что закрывал милое лицо острыми локтями в страхе, что его ударят, и Чую прошибало неприятным ознобом, от которого хотелось избавиться. Он хотел отмыться от убийственного ощущения, что расходилось по его телу с током крови и парализовало конечности. «Это мог быть я», — эта мысль никак не могла покинуть его голову и заставляла воспроизводить самые дурные варианты событий, где Чуя скитался, просил милостыни и умирал с голоду. Накахара крепко сжал кулаки, сдавливая горестные слезы, выдававшие всю его самоненависть. Он как никто понимал мальчика, но все равно остался в стороне, не сумев помочь. Потому и не сумел. Накахара смотрел на мальчишку и не мог перестать видеть себя самого. Это его ужасало. — Ты слышишь, придурок? — дал как по лицу голос Акутагавы, и Чуя потеряно поднял голову на все также лежавшего Рюноске. — Че? — буркнул Чуя. Он заметил как заламывает собственные пальцы и тут же отмахнулся, сжав ткань простыни в обеих руках. — Мы клоуны, — заключил Акутагава, и Чуя растерялся ещё сильнее. Рюноске не приподнялся, все также лежал с закрытыми глазами, которые скорее всего были полны слёз. — О чем ты? — раздраженно рявкнул Чуя, хмуря покрасневшие брови. Его волосы были убраны в аккуратный колос, к которому Накахара никак не мог привыкнуть. Ему все хотелось распустить волосы, чтобы они рассыпались по плечам, но Акутагава так старательно собирал их, что Чуя бы себе этого не простил. «Я Гин когда-то заплетал, — сказал грустно тогда он. — Да и Хигучи заплетаю. У тебя волосы как сопли, но в руках мастера сойдет.» — Всё, что произошло. Это просто цирк, — пробормотал Акутагава, укрыв ладонью белое лицо, которое сейчас искривилось в жуткой улыбке. — Как будто это все не со мной происходит. — Не можем помочь даже себе, — тихо проговорил Чуя. — Говорю, клоуны, — ответил Рюноске и повернулся лицом к стене, поджав колени и уткнувшись в них острым носом. Чуя прикрыл глаза, но воспоминания снова как ударили по затылку. Он пытался игнорировать их весь день, загнать в дальний угол и никогда не вспоминать, потому что не было на то причин. Его никогда не волновали столь крохотные и незначительные вещи, как эта, не дававшая ему спокойно дышать. Накахара ощутил прилив жуткой бодрости внутри, заставившей мальчика широко распахнуть глаза и выпрямиться в спине. Лоб кольнуло, возвращая его в преисподнюю не моргающих карих глаз, что лукаво, с дьявольским блеском, следили за каждым его кротким вдохом. В нем загорелось новое чувство, давно для него забытое. Интерес. Искренний интерес к этому искалеченному душой парню, следившем за ним. Он ощущал столько эмоций, что из-за одного неаккуратного движения мог с головой провалиться в их самое пекло. Волнение, любопытство, азарт и, в некотором смысле, страх сковывали его, завлекали, шептали ему скверное имя, словно притчу, несущую в себе безысходность, апатию, полнейшее ощущение горькой свободы, что сжимало легкие и ставило на распутье всей жизни — Дазай Осаму.