Санжировка

У моего отца была мечта, и я точно помню день, когда его мечта стала моей. День, когда я впервые увидел хрупкую фигурку, замершую под самым куполом в схлестнувшемся свете софитов, и сердце бешено застучало, вторя тревожной барабанной дроби оркестра… Прибрежный маленький городишко, не привыкший к развлечениям. Я любил такие: заскучавшие провинциалы играли отчаянно, ставили все, надеясь выжать хоть каплю адреналина из своей тусклой, расписанной по часам жизни. Там всегда можно было сорвать куш. Я возвращался с очередной игры, и карман приятно оттягивала толстая пачка купюр. Субботний вечер был в разгаре, а я был в поиске очередного приключения. До слуха доносилась музыка и гомон толпы — город собирался на набережной. «Какая-то очередная ярмарка», — тоскливо подумал я, уже прикидывая, что кроме румяной простушки мне сегодня ничего не светит, но внимание привлекла афиша на автобусной станции: «Парадайз. Цирк братьев Рейсс», и я замер как вкопанный. Прошлое, давно забытое, похороненное в таких темных подвалах памяти, что я и сам боялся туда заглянуть, вдруг всколыхнулось, воспряло и ожило. Я вырос в этом цирке. Мой отец — человек удивительной судьбы и воли. Лишь сейчас, став взрослым, увидев и познав другую жизнь, я понял, какой невероятной личностью он был, как умел мечтать, как умел любить. Что же еще, кроме любви, могло заставить юного учителя сельской школы бросить все, порвать связи с родными и броситься в погоню за хрупкой эквилибристкой из заезжего цирка? Пройти унизительный путь от разнорабочего, что по утрам разгребает лопатой слоновье дерьмо, а вечерами с размалеванной клоунской физиономией крутит детям надувные шарики, до знаменитого иллюзиониста с номером, ставшим гвоздем программы? Отец безумно любил мать, которую я, увы, никогда не видел. Она была миниатюрной, тонкокостной, ее крошечное тело не справилось со мной. Окажись они в мегаполисе, в хорошей больнице, ее, возможно, удалось бы спасти, но это были очередные гастроли, и мать наотрез отказалась оставлять труппу, даже на сносях. Наверное, тогда у отца впервые появилась эта мечта — о цирке, таком великолепном, что ему не будет нужды колесить по миру, потому что люди будут приезжать из разных городов и стран, чтобы увидеть невероятное шоу. Цирковые поговаривали, что отец сильно изменился после ее смерти: вопреки ожиданиям, он не оставил труппу, напротив — его номера становились все сложнее, все опаснее. Наверное, так он мог почтить ее память, продолжить их общее дело… Не знаю, но отец был одержим своими трюками. Детство в цирке — самое счастливое время моей жизни. Несмотря на то, что я рос без матери, у меня была огромная семья, где все заботились друг о друге. Мне было около десяти, когда произошел раскол. Я так и не узнал причины конфликта между братьями Рейссами, но они поделили труппу, договорившись сохранить общее название, и продолжили гастролировать по стране, но уже по отдельности. Отец остался с Родом Рейссом. По малолетству я больше симпатизировал Ури: помню этого седого тихого мужчину с мягким голосом и лучистыми серыми глазами и его ручную обезьянку Имир, с которой он разрешал нам играть. В отличие от Рода, который был конферансье и лицом цирка, Ури держался в тени, занимался счетами и бухгалтерией, договаривался о новых гастролях. И тем более странно, что самые серьезные, топовые номера отошли ему: дрессировщики диких животных, наездники и, самое страшное для маленького меня, мотоциклетная семья каскадеров Захариус. Вместе с Ури уехал мой лучший друг — Майк. Помню, как после представлений его отец сажал нас на руль и мы гоняли по пустой арене… Род забрал себе акробатов, клоунов и моего отца. Для нас всех это была трагедия. Наверное, так же чувствуют себя дети во время развода родителей. Я очень переживал, и отец, чтобы отвлечь меня, всерьез занялся моим образованием. Обычно от цирковых детей не ждут слишком многого: умел бы читать и писать, и то радость. Но отец был другой породы: прирожденный педагог, он строго спрашивал с меня каждый урок — к математике и литературе вскоре добавились химия, физика и астрономия. Он учил меня карточным фокусам, посвящал в тайны своих номеров… Наверное, никогда мы не были так близки, как в те годы, и, конечно, я мечтал поскорее выйти на сцену, ассистировать своему отцу. Я представлял, как меня, а не его заковывают стальными цепями и бросают с вышки в глубокий бассейн, откуда я должен успеть выбраться не позже чем через сорок пять секунд под ликующий рев толпы. Я был чутким ребенком и не мог не замечать напряженности, которая усиливалась между Родом Рейссом и моим отцом. Труппа разрасталась, нам нужны были новые номера взамен тех, что отошли Ури. Отец горячо убеждал Рода не покупать больше номеров с животными, а вкладываться в технику и оборудование, развивая акробатические номера и усложняя его собственные иллюзионистские трюки. Но Рейсс не хотел и слушать, он словно бы застрял в прошлом веке. А новости о том, что у цирка Ури дела идут намного лучше, только подливали масла в огонь. Я так и не знаю, была ли смерть отца случайностью, нелепым стечением обстоятельств или… чем-то иным, но не могу выбросить из памяти особенно серьезную ссору между моим отцом и Родом Рейссом, случившуюся за пару месяцев до события, разделившего мою жизнь на «до» и «после». Толстушка Кирштайн попросила меня отнести ужин нашему конферансье, но на полпути я замер с подносом, услышав из-за занавески разговор на повышенных тонах: — Род, так продолжаться не может. Ты серьезно собираешься выкупить этих индусов с их слонами? Ты хоть представляешь, сколько стоит их транспортировка и содержание? — взывал отец к голосу разума своего оппонента. — Это мои деньги! — Вообще-то, нет. Если помнишь, когда ты решил оставить Ури — я вложился в твое предприятие. — У меня больший процент! Это мой цирк, и мне решать, каким он будет. Нам нужны новые номера. — Даже твоя дочь согласна со мной. Она еще не отошла от смерти любимого мерина, а ты уже подсунул ей этого дикого необъезженного жеребца Титана. Каждое выступление для нее — мука. Ты настоящий садист и думаешь только о себе! — Не примешивай сюда Фриду! Не бывает цирков без животных! Люди приходят поглазеть на экзотику. — Тогда единственный выход, который я вижу — это пойти каждому своей дорогой. — Ты не можешь, у тебя контракт. Бессрочный. — Бессрочный контракт у меня был с тобой и твоим братом, а сейчас у нас обычный годовой, с автоматической пролонгацией, и он истекает через три месяца. Ты что, не смотрел документы, которые готовил Ури? В комнате повисла звенящая тишина. Я стоял и не знал, что делать дальше: войти, сделав вид, что только что появился? Оставить поднос тут? Но я просто развернулся и отнес еду обратно на кухню, втайне радуясь тому, что не застал там тетки Кирштайн. Отец изменился с того дня: стал заговаривать со мной о других цирках, посвящать в секреты своих трюков. Казалось, он готовит из меня настоящего ассистента. Но один фокус особенно не давал ему покоя: исчезновение в зеркальном коридоре. Никто прежде не делал ничего подобного. — Это не магия, это наука, чистая физика, — объяснял он мне, демонстрируя чертежи в записной книжке. — Гляди, если встать вот в эту точку, лучи преломляются особым образом… Но со дня той ссоры изменился не только отец. Труппа перестала быть мне семьей с самого раскола цирка, но теперь казалось, что остальные ополчились против нас. Со мной и отцом почти никто не общался. Моим единственным другом была Фрида, но и она, опасаясь отца, старалась не проводить в моей компании слишком много времени. А потом случилось это… Номер отца — падение пленника в стеклянный куб — всегда стоял в финале: кульминация шоу. С детства я не пропускал ни одного его выступления, и потому, как обычно, стоял за кулисами и наблюдал, вцепившись в бархатную занавеску и затаив дыхание, глядя, как отец взлетает по веревочной лестнице на узкую площадку на десятиметровой высоте, где его уже поджидали два ассистента с тяжелыми цепями и навесными замками. Я смотрел, как его вяжут под тревожную музыку, как стальные путы сковывают его по рукам и ногам. Переживал ли я? Разумеется. Каждый раз. Но я был уверен в отце: он проделывал этот трюк сотни раз. Вот сейчас застучат тревожно барабаны, в полной тишине раздастся громкий всплеск, и сорок пять секунд в зале будет висеть гнетущая тишина. Потом вновь всколыхнется вода, на поверхности покажется знакомая макушка, а я и еще полторы тысячи зрителей вновь вспомнят, как дышать. Я стоял и считал: «Триста двадцать два, триста двадцать один, триста двадцать… Триста девятнадцать?», но ничего не происходило. Я помню это чувство стекленеющего ужаса, сковавшего все тело, когда я все продолжал считать, а в голове билось безумное: «Ну давай же, папа, давай, где ты?». На «триста пять» я сорвался с места, готовый броситься на сцену, но меня схватили чьи-то руки. На «двести восемьдесят один» свет в зале погас. На «двести шестьдесят три» раздался всплеск, потом еще и еще, и за кулисами началась суматоха. На «двести пятьдесят восемь» заиграла музыка из финала отцовского выступления, и на узкой подножке в свете софитов появилась фигура, победоносно потрясающая мокрыми цепями. Даже я на секунду поверил, что это отец. Не знаю, заметили ли зрители подмену, но зал взорвался аплодисментами. На «сто восемьдесят четыре» я наконец-то увидел его. Вокруг суетились люди. Ян Дитрих, один из клоунов, пытался реанимировать отца: делал непрямой массаж сердца и искусственное дыхание, пачкая его рот красным гримом. Фрида пыталась утащить меня оттуда, но перед глазами стояла эта картина: мокрые волосы, прилипшие ко лбу, бледное, почти синее лицо отца и кровавые кляксы растекшегося клоунского грима вокруг губ. Я все стоял, не в силах поверить в произошедшее, а старшая дочка Рейсса тянула меня на воздух, уговаривая: — Пойдем, не нужно тебе смотреть, с папой все будет в порядке. Ребята справятся. Мир будто покинули звуки, слова долетали как сквозь вату, но вместе с ее голосом я услышал, что там, на сцене, шоу продолжалось и Род бодрым голосом анонсировал заключительный номер с клоунами-дрессировщиками и их забавными собачками. Наверное, тогда я впервые узнал, что такое настоящая ненависть, потому что цинизм этого человека не имел никаких границ. Эквилибристки окружили меня плотным кольцом: совали в руки чай, какие-то конфеты, тормошили за плечо и попеременно прижимали к груди, повторяя: «Все будет хорошо, малыш, все будет хорошо». Но я сидел словно деревянный. Отца не спасли. Помню, как уже под утро, выпутавшись из сонных объятий девчонок-гимнасток, я выполз на улицу. Там, в рассветных лучах на пороге своего трейлера, пьяный в дупель сидел второй ассистент отца — Джер Санес. Увидев меня, он рухнул на колени, приговаривая: — Прости меня, прости, чертовы стержни… Я не вытащил чертовы стержни из петель замка. Я стоял, смотрел на этого человека и мог думать только о том, что он убил моего отца. Случайно? Не знаю. Но всю следующую неделю Санес, у которого никогда не было и гроша лишнего, пил беспробудно, причем в таких заведениях, на которые ему никогда не хватило бы денег. Даже меня, четырнадцатилетнего пацана, это наводило на определенные мысли. В труппе шушукались, ведь все знали, почему отец так и не смог выбраться — его подвел ассистент. Человеческий фактор. Но это цирк, тут каждый день люди ходят по краю, рискуя жизнью: каскадеры, акробаты, дрессировщики… Одни смотрели на меня с жалостью и старались опекать, другие прятали глаза и всячески меня избегали. Особенно Род. Это было невыносимо. Когда прах отца развеяли над Колорадо, я окончательно понял, что мне больше нет места в цирке братьев Рейсс. Теперь, когда каждый в семье казался предателем, лишняя минута рядом с ними была в тягость. Все мое богатство: джинсы, пара маек, фото родителей да папина тетрадка с чертежами и секретами его трюков. А еще семьдесят долларов, которые вручил мне Род перед тем, как я окончательно покинул место, которое было мне домом долгие годы. Почему я не заикнулся о доле отца? Сам не знаю. Наверное, из-за глупой гордости, а может, со злости. Я знал, что смерть отца не случайность. Но что у меня было против слова Рода? Ничего. Автостопом я добрался до маленького городка на побережье. Просто ходил по улицам, заглядывая в каждую лавчонку, гостиницу и ресторан с одним-единственным вопросом: «Нет ли для меня работы?» Мне повезло оказаться там в самый разгар сезона, и уже очень скоро я подрабатывал в небольшом пансионе уборщиком, официантом и разнорабочим за койку, кормежку и двадцать пять долларов в неделю. Мое первое лето взрослой жизни. Тогда случилась и первая девчонка, и первая любовь, и первые серьезные стычки. Странно, но я не боялся ничего, принимая реальность такой, какая она есть. Мне хотелось одного — забыть прошлое, выжечь из сердца все хорошее и плохое, что связывало меня с цирком. Однажды я увидел, как аниматоры развлекают гостей, и мне пришла в голову мысль давать собственные представления. Ловкость рук и никакого мошенничества: отец неплохо натаскал меня на простейшие фокусы вроде исчезающих монеток и угаданных карт. Хозяин пансиона был не против, и уже совсем скоро я веселил гостей, зарабатывая неплохие чаевые. Я хорошо сходился с людьми, и, несмотря на то, что сезон заканчивался и пансион закрывался, меня наперебой приглашали на работу местные барчики и рестораны, которые работали круглый год. Но кровь бродяги гнала меня дальше, в новый город, я не мог усидеть на одном месте дольше пары месяцев. Я скитался по стране, подрабатывая то официантом, то грузчиком, то уличным фокусником. Знания, которые подарил мне отец, всегда могли меня прокормить. Я подделал айдишку, отдав за нее все деньги — целый месяц откладывал, питаясь в кришнаитском храме. Накинуть себе возраст было несложно: я был крупным и рослым парнем и в свои пятнадцать легко мог сойти за совершеннолетнего. Мне нужна была настоящая работа — в клубах, где продавали алкоголь и играли в азартные игры, платили в несколько раз больше. А потом в мою жизнь пришел покер… Никогда не забуду тот день. Я сдавал смену и порядком устал, когда в наш бар завалились типичные техасские рейнджеры: с сигарами, в шпористых сапогах и ковбойских шляпах. Они заняли столик в самом дальнем углу и принялись метать карты. — Твою мать, — тихо выругалась Саша, цепляясь за мой рукав. — Давай махнемся сменами? Пожалуйста. Я боюсь этих мужланов. Сил бегать меж столиками у меня уже не было, но оставлять девчонку одну с толпой мужиков было как-то не по-джентльменски, и я пообещал, что останусь и подстрахую ее до конца смены. — Чего уставился, малец? — грубо окрикнул меня один из гостей. А я просто залип на игру, залип от усталости и от того, что мозг отчаянно жаждал переключиться. — Можно мне с вами? — брякнул я первое, что пришло на ум, и ответом мне был раскатистый хохот. — Мы тут не на поцелуйчики играем, а на деньги. Есть они у тебя? — ухнул басом самый старый из всех, лихо закручивая седой ус. — Есть. — Ну, садись, коль не боишься, что мы обдерем тебя как липку. Я не знаю, как это объяснить, но стоило мне взять в руки карты, как я почувствовал покалывание в самых кончиках пальцев, а еще тепло и приятное возбуждение. Игра — это было мое. А дальше мир перестал существовать. В голове были только цифры и комбинации. Игроки за столом шептались: «Новичкам везет», «Идет карта пацану, ой как идет». Но покер это математика, он не имеет отношения к везению, просто я был внимательным, запоминал каждую карту и точно знал, кто блефует, а кто идет ва-банк, имея реальные шансы. В тот вечер я сорвал куш. Никогда прежде я не держал в руках такой огромной суммы и в какой-то момент даже предложил вернуть деньги, потому что попросту испугался. Но проигравшийся в пух и прах старый техасец лишь устало вздохнул: — Ты чертов дьявол, пацан, но это твои деньги. Хочешь скрасить нам горечь поражения — угости выпивкой. Я был так счастлив, что поставил мужикам бутылку самого дорого бурбона. Этот вечер изменил мою жизнь раз и навсегда. Я знал: теперь мне больше никогда не придется бегать с подносами и мерзнуть на улице, показывая дешевые трюки. Я продолжал колесить по всей стране, но теперь мог позволить себе есть в дорогих ресторанах и останавливаться в фешенебельных отелях. Я все бежал и бежал от чего-то… Лишь однажды я дал осечку. Пару лет назад, в Вегасе, залип, как подросток, на маленькую белокурую бестию со звучным псевдонимом Криста Ленц, что танцевала в одном кабаре. На самом деле ее звали Хистория, и это было самое милое существо на свете. Такая наивная и смешная, я не мог перестать удивляться тому, что даже в такой клоаке, как Вегас, она оставалась по-прежнему чистой и доброй. Из-за нее я прописался во всех местных казино, потерял бдительность и контроль. Она ничего не просила, не требовала, в ней вообще не было этого меркантильного злого кокетства, часто присущего женщинам ее профессии, но мне самому ужасно хотелось осыпать ее цветами, водить в дорогие рестораны, покупать ей подарки. Фишек на моем столе было на добрых пять-шесть тысяч, когда ко мне подсел грузный господин в дорогом костюме, предлагая хэдз-ап. Он не был похож на типичного игрока, который ищет в покере адреналина и новых ощущений. Буквально с первой партии я почувствовал, что он, а не я, контролирует ситуацию. Ощущения были в новинку, и я дал слабину. Когда добрая половина моих фишек перекочевала в банк, я впервые почувствовал волнение. На флопе у меня уже был гарантированный флеш, до стрит флеша не хватало одной карты, и я не знал, что окажется на ривере, но внутренне понимал — у моего соперника тоже хорошие шансы. Я не был азартным человеком и давно взял за правило вовремя останавливаться и никогда не вставать из-за стола пустым. Я откинулся и тихо сказал «пас», мысленно прощаясь с тремя тысячами долларов. Чутье меня не обмануло, потому что мужчина небрежно бросил на стол свои карты с полным каре и, усмехнувшись в усы, произнес: — Впечатляюще. В чем твой секрет? — Я просто внимательный и у меня хорошая память. — Нет, иначе бы ты помнил старое доброе правило: казино всегда остается в выигрыше. Дариус Закклай, я владею этим местом, — он протянул мне руку. — Эрвин Смит. — Ты знаешь, я мог бы запретить тебе появляться в моем заведении. И не только в этом — во всех. Ты уже порядком намозолил тут всем глаза. Я судорожно втянул носом воздух, проклиная себя за неосторожность: я слышал про такие истории, когда особо удачливые игроки или те, кого заподозрили в мухлеже, оказывались персонами нон-грата в крупнейших игорных заведениях мира. — И останутся тебе лишь подпольные клубы. Знаешь, как заканчивают такие парни в этом деле? Особенно такие расчетливые и умные, как ты? С пулей промеж глаз, где-нибудь на свалке в Нью-Джерси, — продолжал мой новый знакомый. — Вы мне угрожаете? — Напротив. Я хочу предложить тебе работу. Играй на моей стороне. Тридцать на семьдесят с каждого выигрыша. Но если тебя понесет — долги будешь выплачивать сам. У меня три десятка заведений в разных концах планеты, я уверен, ты найдешь, где тебе по душе. Подумай о том, что я тебе предлагаю: хороший заработок, стабильность, а главное — безопасность. Даже здесь ты можешь оказаться за одним столом с неправильным человеком. Я молчал. Предложение и впрямь было заманчивым, и, прежде чем все хорошенько обдумать, я выпалил: — Сорок на шестьдесят. Без потолка. — Идет, — отозвался Дариус, и мы ударили по рукам. — Но из Вегаса тебе все-таки лучше убраться, тут ты бесишь не только меня. Поезжай в Макао, я только недавно открыл там новое заведение. — Но у меня даже нет загранпаспорта. — С этим я помогу. Знакомство с Закклаем вывело мой бизнес на другой уровень, открыло новые двери, а покер стал не просто работой — он стал моей жизнью. Я хотел, чтобы Хистория поехала вместе со мной, но она наотрез отказалась. Мне думалось, что я буду страдать, но, видимо, душа бродяги не умела привязываться, и, как только мой самолет взмыл в небеса, я понял, что всё, что у меня осталось от этих отношений, — это приятные воспоминания и легкая грусть. Я продолжал накручивать километры вдоль земного шара: Азия, Европа, Америка и снова Европа. Множились города, страны, штампы в паспорте… Я все бежал и бежал, не понимая, куда и зачем бегу. Каждый раз, натыкаясь на очередных цирковых гастролеров, я чувствовал злость на самого себя и острое чувство вины, словно предал что-то очень важное, предал отца. Я все еще бережно хранил тетрадь с его записями и чертежами и вместе с тем надеялся вытравить, выжечь из души все цирковые воспоминания. От прошлого осталась лишь горечь, и я поклялся себе, что никогда не вернусь в цирк. Так было много лет, ровно до того дня, когда теплым субботним вечером в маленьком прибрежном городке я увидел афишу цирка «Парадайз» и шагнул внутрь полосатого шатра, где меня встретил такой знакомый запах детства: опилки, сахарная вата, конский пот, мускус и аммиак. До того дня, когда я впервые увидел хрупкую фигурку, замершую под самым куполом в схлестнувшемся свете софитов, и сердце бешено застучало, вторя тревожной барабанной дроби оркестра…