Санжировка

Никогда я не питал иллюзий, еще в детстве осознав, как всё вокруг устроено: сильный жрет слабого, богатый всегда прав, а мир жестокий, злой, и никому ты в нем нахрен не сдался. И проще всего в нем не любить, не привязываться и ни во что не верить. Но я помню день, когда впервые усомнился в этом, день, когда, выходя на поклон, собирая овации очередным дэ капо, разглядел в первом ряду отчего-то смутно знакомую белокурую шевелюру, и разбитое усталое сердце ёкнуло на мгновение… Я дерьмовый рассказчик — мне проще слушать, а языком я трепать не привык, да и меньше риска выхватить по уху. Про малолетство свое почти ничего не помню, разве что жрать постоянно хотелось, и вонь еще помню — затхлый такой, отвратительный запах подвала и крысиного дерьма. Мать… Знаю, что была у меня когда-то, но в памяти словно ластиком прошлись. Все какими-то обрывками: руки у нее были красивые, узкие с длинными пальцами, мужиков каких-то помню, хохот их пьяный, подзатыльники… Каша, в общем, полная в голове вместо детства. Да и было ли оно у меня? Мне всегда казалось, что Кенни меня таким уже и нашел — взрослым. Нашу первую встречу, кстати, хорошо помню: как появился в дверях этот огромный амбал в надвинутой на глаза шляпе, смердя табаком и перегаром, присел передо мной на корточки и басом своим: — Ну, иди сюда, малец, знакомиться будем. Я твой дядя. А на меня в тот момент напало какое-то странное оцепенение. Он слишком сильно напоминал всех тех мужланов, что толкались в комнатушке моей матери, и совершенно невольно я отпрянул. Кенни ничуть это не смутило, он схватил меня своей лапищей и потащил за собой: — Со мной жить будешь, в цирке. Знаешь, что такое цирк? Я не знал. Вообще ничего не знал. Мир оказался огромным и враждебным, на дворе стояла осень, и все ветра продували мою тонкую курточку, но Кенни было наплевать. Мы приехали глубокой ночью. Цирк стоял в каком-то дешевом мотеле, помню ряды трейлеров на парковке, неоновую вывеску и темные слепые окна. Кенни с пинка открыл дверь нашего убогого номера с обоями, пожелтевшими от времени и никотина, плюхнулся на кровать и, закурив, внимательно оглядел меня: — Че вылупился, крысеныш? Раздевайся давай, посмотрим, на что ты годишься. Слышишь меня? Я стоял, не шелохнувшись, потому что даже тогда все это казалось мне каким-то неправильным, и единственным желанием было спрятаться, убежать. Не дожидаясь моего ответа, Кенни дернул меня за руку и, зажав между колен, принялся стаскивать одежду. Я сопротивлялся отчаянно, бился пойманной птахой в его руках, не понимая, чего он от меня хочет, кусался, царапался, рычал, как дикий загнанный зверек. — Да успокойся ты, крысеныш. Ничего я тебе не сделаю, — шипел Кенни, пытаясь меня урезонить. Помню его шершавые ладони, мозолистые пальцы, которые больно давили на какие-то точки, помню, как он поставил меня на колени, потянул за плечи, вынуждая прогнуться. Он мял и растягивал меня, как куклу, больно было так, что искры из глаз сыпались, но я не издал ни звука. — Мяса на тебе совсем нет, силенок, как у дохляка, — недовольно проворчал Кенни. — Но зато гибкий и легкий. Ничего, отмоем, откормим, и ты у нас еще звездой станешь. Топай в душ, надо еще патлы твои сбрить, а то, не дай бог, вшей сюда натащишь. Вот так началась моя новая жизнь и цирковые будни. Первое время меня все пугало: шумные люди с разрисованными лицами, дикие звери, мотоциклы. Я одинаково дивился и маленькому вертлявому пуделю, и величавому бенгальскому тигру — потому что прежде не видал ни того, ни другого. До встречи с Кенни мой мир был размером с горошину — в нем была мать, ее клиенты и товарки, и дальше внутреннего дворика нашей квартиры я никогда не выходил. В цирке были и другие дети, но все обходили меня стороной. Вот тогда-то я и понял, что Кенни Аккерман, приютивший меня, внушает ужас не мне одному. Первым человеком, который хоть немного расположил меня к себе, был Ури Рейсс. У него была тощая и беззубая от старости мартышка по имени Имир, и он разрешал мне кормить ее перетертым бананом. С моим опекуном у него были какие-то особые отношения. Даже я, будучи совсем пиздюком, понимал это — старик был единственным, кто не боялся и уважал Кенни, тогда как остальные презирали и обходили его стороной именно из страха. Я часто засиживался в трейлере Рейсса — мерное щелканье печатной машинки и его тихое бормотание меня всегда успокаивали. Наверное, это единственное место, где мне было по-настоящему хорошо. Вечерний цирк и сами представления я не любил, потому что… там было слишком много громких звуков, яркого света, острых запахов, а сама арена ассоциировалась у меня только с болью. Кенни не стал откладывать мое обучение в долгий ящик и занялся им самостоятельно. Шпагаты, растяжки, кувырки, которые нередко заканчивались ушибами и порванными связками. За каждый неудачный трюк я получал звонкую затрещину, за каждый успех — скупую похвалу сквозь зубы. Я видел, что остальные смотрят на меня с сочувствием, но никто не вмешивался — все боялись Кенни. И я быстро понял, что мой удел — молчать и терпеть. Остальные действительно были семьей, но я в этой семье был чужаком. Приюти меня любой другой из артистов, возможно, мои воспоминания о детстве были бы совсем иными. Кенни держался особняком, а я был вынужден держаться его. Как часто, забившись в угол кровати в нашем трейлере, я с завистью слушал доносившийся снаружи смех цирковых, их рассказы у костра, как сильно мне хотелось к ним присоединиться, но всегда в такие моменты я ловил на себе тяжелый взгляд исподлобья: — Не нужен тебе никто, крысеныш. Мы сами по себе. В десять я впервые вышел на сцену в качестве его ассистента. Номера Кенни были до одури простыми, но эффектными. Одним из самых моих любимых было метание ножей, потому что от меня ничего, в общем-то, и не требовалось: меня привязывали к деревянному колесу, и я просто становился живой мишенью. Под конец колесо раскручивали, Кенни все продолжал метать ножи, и единственной моей задачей было не блевануть. Страха не было, напротив, была надежда, что когда-нибудь он все-таки промахнется и этот кошмар закончится, но он был метким, как черт. Другой наш номер — простые акробатические трюки: на высоте восьми метров я забирался ему на плечи, крутил сальто, а он перебрасывал меня в воздухе, как пушинку, под удивленные возгласы толпы. Говорят, что все акробаты и цирковые работают на кураже, что это их кайф и наркотик. Может, у кого-то так и было, но только не у меня. Мне просто было глубоко насрать: сверну ли я себе шею или грохнусь из-под купола прямо на опилки. Но тело всегда опережало разум, срабатывал инстинкт самосохранения, и на арене я не давал ни одной осечки. А потом в моей жизни появились Фарлан и Изабель, и моя мертвая, заскорузлая душа обрела надежду. Брат и сестра — сироты из разорившегося цирка, Ури выкупил обоих за какие-то копейки и на их беду отдал на воспитание Кенни. — У Рода прекрасная акробатическая труппа — его девчонкам нет равных, — говорил он за ужином моему опекуну. — Мы должны поставить номер не хуже, чем у него. Займешься этим? Изабель была настоящей красавицей: медно-рыжие волосы, раскосые зеленые глазищи. Брат от нее не отставал — высокий, атлетично сложенный шатен, рядом с которым я казался настоящим хлюпиком. Нам было по четырнадцать, и, кажется, я влюбился сразу в обоих. Я чувствовал, что у нас есть общая боль, что они такие же несчастные и никому не нужные, как и я. Задиристым и уверенным в себе пацанам вроде Майка никогда было этого не понять: он вырос, обласканный родительской любовью, а на арену смог попасть только пару лет назад, когда ему стукнуло шестнадцать. Полгода мы ставили новый номер, серьезный и сложный, со множеством каскадов, кабриолей и сальто, но самым опасным были наши поддержки под куполом. Я и Фарлан должны были перебрасывать друг другу Изабель, раскачиваясь на трапециях, а кульминацией номера был их тандем и мое соло на двадцатиметровой высоте. Мне было странно, что Ури проявлял столь живой интерес к программе, нередко присутствуя на наших репетициях. Впервые в жизни у меня появились друзья, и я все больше отдалялся от Кенни. У нас был свой маленький уютный мирок с шутками, понятными только нам, с фразочками, с секретами. Помню, как растерялся, когда после множества неудачных попыток нам все-таки удалось идеально отработать поддержку, и Изабель, взвизгнув, бросилась меня обнимать. Меня никто и никогда не обнимал прежде. Тогда-то я окончательно понял, как мало знаю о мире, в котором живу, и о человеческих отношениях… Из одной маленькой коробочки — съемной комнаты в каком-то борделе — я просто перекочевал в другую: в цирковой трейлер, который колесил по миру. Я наконец смог взглянуть со стороны на Кенни и Ури, на их нездоровую привязанность друг к другу. Прежде я не задавался вопросом, почему порой, даже когда мы ночевали в чистом поле, Кенни не возвращается в наш трейлер. Фарлан как-то дернул меня за рукав после очередной репетиции, на которой был Рейсс, и смущенно пробормотал: — Слушай, а Кенни и Ури, они… ну, это? — он что-то изобразил руками в воздухе. И я как-то подсознательно понял, о чем он, но ответить утвердительно так и не решился, хотя об этой стороне человеческих отношений мог только догадываться. Но все встало на свои места, когда Ури умер. По странному стечению обстоятельств старика нашел именно я — Кенни отправил меня в его трейлер отнести завтрак. Он лежал, навалившись грудью на стол, а рука все еще сжимала ручку, прочертившую тонкую синюю линию недописанного послания, финал которого я успел углядеть: «…мы обретаем счастье и покой в людях, которых встречаем. В тебе я обрел и друга, и напарника, и верную стену, последние годы защищавшую меня от многих невзгод…» Где-то еще, в середине письма, я успел выхватить знакомое имя, но и без этого было понятно, кто адресат. После похорон Кенни напился вдрабадан. Мы с Фарланом оттащили его в бывший трейлер Рейсса, и, когда я уже остался с ним один на один, Кенни внезапно приоткрыл глаза, оглядывая обстановку, и судорожно сгреб меня в охапку, прижимая к себе: — Так и думал, что все это просто кошмар… Я ничего не понимал, пытаясь вывернуться из этих медвежьих объятий, но его руки уже требовательно мяли мой зад, лезли под футболку. Меня аж подбросило, не знаю, где нашел силы, но я изловчился и зарядил ему снизу в челюсть затылком. Помню, как выскочил в ночь, тяжело дыша, меня трясло, как в лихорадке, и я отчего-то понимал, что эту часть человеческих взаимоотношений захочу узнать еще нескоро. Наутро Кенни ничего не помнил или делал вид, что не помнил. В любом случае эту тему мы больше никогда не поднимали. Стоило ли удивляться, что Ури оставил Кенни все? Цирк, оборудование, контракты с артистами — все унаследовал мой опекун. Был ли он рад этому факту? Не думаю. Он сделался еще более мрачным и молчаливым, а общая атмосфера в труппе накалилась до предела. Воздух, казалось, звенел от напряжения. В конце концов, Аккерман — не Рейсс. К нему не завалишься в трейлер по-свойски, между делом решить какой-нибудь вопрос. Но Кенни стоило отдать должное — меньше чем за месяц все встало на свои места: нас ждали новые гастроли, а артисты подуспокоились. Но цирковая семья по-прежнему была по одну сторону баррикад, а мы с Кенни — по другую. Как-то я застал его в глубокой ночи, корпящим над какими-то бумагами и тихо матерящимся. — Может, сделаешь это завтра? — осторожно спросил я. — Нет, иначе налоговая вздрючит нас по первое число! Мы должны подать декларации до обеда. Я не могу похерить его цирк. В глазах Кенни было столько беспробудной тоски и отчаяния, что впервые в жизни я подумал, что даже такой конченый ублюдок и сухарь, как он, способен на сильные чувства, но почему-то все они схлестнулись на одном человеке — Ури Рейссе. Наш номер с Фарланом и Изабель быстро стал гвоздем программы, по популярности у зрителей мы составляли достойную конкуренцию семье Захариус с их «Шаром отваги». Труппа здорово обновилась: многие ушли, как только закончились их контракты, не захотев работать с Кенни. Но в том вдруг проснулся невиданный организаторский талант — замена старым номерам нашлась быстро: так у нас появились Райнер и Бертхольд со своими хищниками и невероятная наездница Энни, которая показывала чудеса джигитовки. Из старого состава остались лишь Захариусы да полуспившиеся клоуны во главе с Пиксисом. Новая труппа уже не смотрела на нас свысока, а у меня была своя семья — Фарлан и Изабель. Кенни отдал нам свой трейлер, окончательно перебравшись в бывшие владения Ури. Он был занят работой и наконец оставил меня в покое. У нас установились прохладно-доверительные отношения, никто никому не лез под кожу, и нас обоих это устраивало. Так странно, но именно эти неспокойные, суетливые три года, полные перемен, перетасовок в труппе, переездов, стрессов, когда цирк несколько раз оказывался на грани банкротства, стали самыми счастливыми в моей жизни. Почувствовав свободу, мы начали ставить сольные номера — Изабель порхала на полотнах, Фарлан демонстрировал красоту силовой акробатики, а я упражнялся в эквилибристике. И когда мне уже казалось, что я наконец-то живу по-настоящему, и сердце мое оттаяло, произошло то, что разбило его вдребезги… Как самый темный час — перед рассветом, так и самый яркий луч — заходящего солнца. Мы стояли в Майами и каждый день вместо репетиций сбегали на пляж, где Иззи напропалую кокетничала с местными серфингистами, а Фарлан клеил девчонок. Я же не чувствовал интереса ни к тем, ни к другим. В семнадцать мне окончательно стало понятно, что я вряд ли еще прибавлю в росте, и на фоне Фарлана я смотрелся плюгавым подростком. Иногда меня брала зависть — к их живости, умению вот так просто поболтать с незнакомцами. Я по-прежнему настороженно реагировал на чужаков и не умел общаться. Но, тем не менее, это были лучшие наши дни. Наш старый номер. Самый первый, с полетами на трапеции, мы делали его сотни и сотни раз. Поддержка. Переворот. Кульбит. Сальто. Можно было даже не включать мозги — тело делало все на автомате. До конца жизни буду помнить этот момент: слепящий свет софитов и темнота под нами, привычная, совершенно не страшная. Ловлю Изабель в предпоследнем прыжке, перебрасываю и возвращаю Фарлану, цепляюсь за трапецию ногами, уходя в свое соло. И вдруг резкий, режущий ухо свист справа, а потом глухой удар и женский визг откуда-то из зрительного зала. Я даже не понял, что произошло, когда все погрузилось в кромешную тьму, а внизу началась возня и послышались возгласы: «Сорвались!», «Упали!». Механизм пришел в движение, опуская меня на арену. Под утробное «Уважаемые зрители, приносим извинения и приглашаем вас на антракт, шоу скоро продолжится» софиты подсветили выходы из зала, и толпа потянулась наружу, тревожно оглядываясь. Фарлан погиб сразу. Изабель скончалась в больнице. Врачи лишь разводили руками — ей ничем нельзя было помочь. До сих пор мне снятся эти кошмары: безликие, залитые мертвенно-бледным светом коридоры с тысячей дверей, и я мечусь по ним в панике, пытаясь отыскать друзей… Я бы хотел, как Кенни, уйти в запой, забыться. Но от первого же стакана вискаря меня выворачивало наизнанку. В их смерти был виноват протертый старый трос — не выдержал нагрузки. Вся труппа скорбела вместе со мной, и хоть последние три выступления не стали отменять, атмосфера в цирке стояла мрачная и гнетущая. А вот от зрителей, как ни странно, не было отбоя. И это вызывало во мне еще большее отвращение — жалкие падальщики. Впервые на моей памяти Кенни проявил деликатность, осторожно предложив убрать из программы мой сольный номер: — Я пойму, если ты не захочешь выступать в Майами. Но я отказался, потому что понимал, что если сейчас не выйду на арену, то больше не вернусь на нее никогда. А еще потому, что ко мне вновь пришло то старое, уже почти забытое чувство из детства — надежда, что не справлюсь, сорвусь, и тогда все закончится, раз и навсегда. Первые недели после их смерти я жил в какой-то прострации. Иногда по привычке, едва проснувшись, я рвался рассказать им какой-нибудь дурацкий сон, но с ужасом обнаруживал, что один в трейлере. Спустя пару месяцев Кенни решился заговорить со мной о будущем и о новых шоу: — Я знаю, что ты чувствуешь. — Нет. Не знаешь, — меньше всего на свете мне хотелось говорить с ним о Фарлане и Изабель. — Они были единственным хорошим, что у меня было за целую жизнь. — Человек, чье имя носит этот цирк, был единственным хорошим в моей, — тихо отозвался Кенни, и я внезапно осознал, что он действительно понимает мою боль. — Мы можем объявить кастинг. Я слышал, у венгерских гимнастов скоро заканчивается контракт с Магатом… — Нет, — жестко отрезал я. — Теперь я буду выступать только один. Хочешь новых номеров? Опасных, щекочущих зрителям нервы? Будут тебе номера. Мои. Сольные. И я заберу номер Изабель на полотнах, и номер Фарлана. Они будут в каждой программе. — Как скажешь, — внезапно легко согласился он. Никогда я не питал иллюзий, еще в детстве осознав, как всё вокруг устроено: сильный жрет слабого, богатый всегда прав, а мир жестокий, злой, и никому ты в нем нахрен не сдался. И проще всего в нем не любить, не привязываться и ни во что не верить. Но я помню день, когда впервые усомнился в этом, день, когда, выходя на поклон, собирая овации очередным да капо, разглядел в первом ряду отчего-то смутно знакомую белокурую шевелюру, и разбитое усталое сердце ёкнуло на мгновение…