ИВЛ

Минхо человек не сентиментальный и, как кажется тем, кто знает его хотя бы немного, обделён способностью чувствовать хоть что-то. Вывести его на эмоции — дело настолько сложное, что человек, который каким-то волшебным образом всё-таки умудрился это сделать, прыгает от счастья так высоко, как будто миллион в дурацкой лотерее выиграл. Минхо называют роботом, который только и может, что работать, работать и ещё раз работать. Говорят, что его в жизни кроме карьеры ничего больше не волнует, а Ли на это каждый раз легко пожимает плечами, говоря, что просто заботится о своём будущем. О своём будущем с Хёнджином. У Минхо есть причины не показывать то, что теплится у него в груди, окружающим его людям. Есть причины быть закрытым и сдержанным для них. Причины веские и выходят ещё из детства, когда отчим бил за малейшую эмоцию. Маленький Минхо был улыбчивым парнем на самом-то деле. Весёлым, открытым, отзывчивым. И до одури счастливым, как казалось одноклассникам. А отчего не быть счастливым в свои 10 лет? Есть мама, папа, пускай и не родной, есть дом и даже кошка, о которой кто-то мог только мечтать. Одет, обут, всегда сыт, но почему-то прячет шею за высоким воротником водолазки постоянно и от лёгкого, безобидного удара по лопатке шарахается, хотя вроде дружеский жест. Никто из друзей и одноклассников не знал о том, что по приходе домой Минхо получал по лицу широкой ладонью псевдоотца. Того самого улыбчивого Минхо за эту его широкую и совершенно искреннюю улыбку припечатывали к стене, оставляя болезненные следы от пальцев на шее, и кричали. Так громко кричали ни за что, что перепонки в ушах лопались. А на тихий вопрос «зачем?» получал один и тот же ответ: «Бесишь ты меня своей отцовской улыбкой». А за его спиной стояла мать и, обливаясь слезами, ничего не могла сделать. Лишь мычать и с мольбой в глазах говорить «прости». Никто об этом не знал. Кроме Хёнджина. Отчима давно парализовало, он не может ни двигаться, ни говорить. Словно овощ, за которым ухаживает мать, иногда звонящая, чтобы узнать, как у сына дела и когда он сможет дать деньги на какие-то бесполезные лекарства. Минхо её любит на биологическом уровне и, наверное, лишь поэтому каждый раз, не раздумывая, перечисляет определённую сумму на чужую карту. Отчим больше не страшен, не опасен и даже выглядит жалко. Он больше не ударит, не станет душить, выплёвывая в лицо пропитанные ядом оскорбления в сторону его родного отца, который так рано ушёл из жизни. Минхо больше не страшно, но он не может улыбаться. Бесит он себя своей отцовской улыбкой. Но Хёнджина не бесит, потому уголки его губ часто поднимаются в его присутствии. У Минхо довольно серьёзная должность в не менее серьёзной компании. Генеральному директору холдинга по статусу не положено проявлять какие-то эмоции на рабочем месте. В его подчинении много людей, которые должны уважать его и в чём-то даже бояться до тряски в коленях. Он к этому долго шёл и прощаться с этим не собирается. Поэтому на работе никаких улыбок. А вот дома, смотря на Хёнджина, можно позволить себе и смех. Минхо человек не сентиментальный, но сейчас, сидя в больничном кресле и смотря на того самого, для кого он по-прежнему открыт и улыбчив, благодаря кому он счастлив как никогда раньше, готов дать волю слезам, которые так и норовят брызнуть из глаз. Месяц без него кажется адовым с самого его начала, что уж говорить о конце. Глаза закрыты, изо рта торчит трубка, на пальцах какие-то гребаные датчики, а в вены через капельницу поступает какая-то очередная медицинская дрянь. Помогало бы хоть что-то из этого — Минхо полюбил бы врачей и медицину в целом. А пока его Хёнджин лежит без сознания уже какой день, ни за что он не поверит во все эти врачебные действия, сделанные якобы от чистого сердца. «Мы делаем всё, что в наших силах, молодой человек», — раздаётся в стенах больницы снова и снова в ответ на очередной вопрос Минхо о состоянии Хёнджина. Но ему ни разу за это время не стало легче от этой банальной фразы, за которую близкие пациентов обычно цепляются, как за спасательный круг. — Я отойду покурить, Хёнджин, ладно? — Минхо касается щеки Хвана пальцами и ведёт кончиками по скуле, борясь с мыслью о том, что возможно вскоре он не сможет сделать и этого. В ответ привычная тишина, нарушаемая бесячим писком медицинских аппаратов, к которым подключен Хёнджин. Минхо не отходит: надеется, что прямо сейчас Хван откроет глаза и по привычке нахмурит брови, показывая, что против, что не отпускает никуда. Но глаза всё так же закрыты и веки даже слегка не дрогнут. Больно. Возможно даже больнее, чем было Хёнджину при столкновении с машиной, летящей навстречу. Минхо научился курить быстро, чтобы не опоздать в случае чего и быть первым, кто увидит, как Хёнджин приходит в себя, но сейчас эта способность куда-то вдруг исчезла. А в голову влезли воспоминания трёхлетней давности.

15.10.2016 Вашингтон. Офис генерального директора Ли Минхо

Минхо стучит пальцами по поверхности деревянного стола и смотрит на девушку перед собой, которая явно запуталась во всех этих бумажках с вопросами, которые ей дало начальство. Внутри начинает медленно закипать, и нервозность массивным потоком вот-вот выйдет наружу, спугнув и так довольно скованную посетительницу. — Вы, наверное, уже думаете, как я вас достала и когда уже уйду, да? — интервьюер неловко смеётся и смотрит на лицо Минхо, наивно надеясь на то, что прямо сейчас до жути серьёзный, покрытый толстой коркой льда он оттает. Улыбнётся, оценив ужасно глупую шутку. Но Минхо так и не меняется в лице — лишь мельком смотрит на часы на руке и расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. Заебался, откровенно говоря. — Время вашего посещения ещё не закончилось. У вас есть ещё двадцать минут, — холодно бросает он, — продолжайте. Минхо кажется, что девушке стало ещё неуютнее, чем было до этого замечания, но максимум, что он может сделать — поднять графин с водой и наполнить чужой бокал наполовину. Успокаивать очередного охотника за его личной информацией нет никакого желания, да и сил, в принципе, тоже. — Вы переехали из Сеула в Вашингтон несколько лет назад. Являлись ли одной из причин переезда отношения с девушкой? — Минхо выгибает бровь и плавит девушку-интервьюера взглядом. Ей, кажется, хочется провалиться прямо на этом месте, в офисе Ли, и стереть из его памяти всё это интервью. Минхо, если честно, хочет сделать то же самое. Только ещё быстрее. — Вы уже задавали вопрос про мой переезд, если я не ошибаюсь. И я уже говорил, что причиной тому является желание работать и получать хорошую прибыль, чтобы в будущем мне не было стыдно жить. Вот и всё. — Значит, вы не состоите в отношениях? — Нет. Следующий вопрос. — Но почему? Минхо щурится, не понимая суть вопроса. Почему что? Почему следующий вопрос или… — Почему вы не состоите в отношениях? Хочется вздохнуть, закатить устало глаза, откинуться на спинку кресла и совершенно спокойно сказать золотую фразу «Вон отсюда». Почти во всех газетах и журналах, статьях на популярных молодёжных сайтах в интернете и, конечно, в жёлтой прессе можно прочитать о том, что мир так и не знает, кто является спутницей Минхо. Потому каждый интервьюер любыми способами, заходя в кабинет генерального директора холдинговой компании, пытается воткнуть свои клыки в личную жизнь Ли Минхо и высосать всю нужную информацию из неё. Всё самое интересное, новое, а главное, личное и тайное должен знать народ, как всем кажется. Но Минхо так не думает, потому недовольно качает головой, не отрывая взгляда от девушки. — Любовь — бесполезная трата времени, — по слогам, слегка хрипя, произносит Минхо. — Я не умею любить и учиться этому не хочу. Тем более отношения отнимают уйму времени, за которое я могу сделать много полезного для города и страны в целом. — А если в вас вдруг влюбится кто-то из вашего окружения? — Мне жаль. — А если вдруг влюбитесь вы? — Такого не будет. «Потому что это уже произошло». Уже произошло примерно год назад, когда тот самый мальчишка со школы, ещё с тех самых ужасных времён пребывания в Сеуле, налетел на него в супермаркете. Не узнав лица Минхо в маске, он долго кланялся, лепеча извинения то на корейском, то на ломаном английском. А Минхо пытался наконец прийти в себя и остановить поток объяснений и оправданий этому столкновению, но никак не мог. Взгляд тогда зацепился за родные точёные черты лица и не собирался отрываться от них: слишком уж они напомнили Минхо о былом. О том, как отчим разбивал кулаками губы, и о том, как Хёнджин, отчего-то лезущий всё время не в свои дела, обрабатывал его раны. О том, как Минхо был против заботы со стороны Хёнджина, и о том, как этот самый Хёнджин припечатался своими губами к его, заставляя его замолчать и перестать возмущаться. О том, как рвал на себе волосы, боясь даже вспоминать тот поцелуй, и о том, как хотел его повторить. — Я позволю себе не согласиться с вами, мистер Ли, — продолжает девушка, пытаясь вывести Минхо из задумчивости, в которую сама же его и ввела. — Любовь — это прекрасное чувство. Наверное, даже самое чистое и светлое из всех. Вам определённо стоит найти того, ради кого вы будете жить. Уверена, многие хотят оказаться этим самым человеком. — Спасибо за совет, — вежливо выдыхает Минхо. — У вас есть ещё вопросы? — Нет. Спасибо за интервью, мистер Ли. — Всего доброго. Минхо провожает взглядом девушку и устало закрывает глаза. Очередной интервьюер вновь надавил на больную точку, вызвав море негативных эмоций, бьющих почему-то куда-то в живот. Любовь — это и правда бесполезная трата времени, иначе как объяснить то, что все попытки Ли вновь сблизиться с Хёнджином как тогда, в школе, оказываются тщетными снова и снова? Как объяснить то, что та самая школьная интрижка ни к чему хорошему их не привела? Минхо, честно, хочется избавиться от этих чувств и не ощущать больше ничего, как и до возвращения Хёнджина в его жизнь. Пускай называют роботом, пускай говорят, какой он холодный и скучный, пускай говорят, что зациклен лишь на работе. Пускай. Главное, чтобы голова и побитая ещё в детстве душа не болели. Потому что заебало. Заебало чувствовать себя уязвимым, заебало зависеть от какого-то Хёнджина, заебало жить одним лишь им. И не получать того же самого в ответ. Минхо тошно и работать дальше сил нет. Плевать, что до конца рабочего дня ещё шесть часов, а встреч ещё больше, чем шесть — он забирает телефон со стола и хватает сумку, покидая офис. — Перенесите все встречи на завтра, Клер, — кидает Минхо секретарю за небольшим столиком, — скажете, что я уехал по важным делам. Дела действительно крайне важные, потому что с точностью в сто процентов будут касаться Хёнджина. — Хорошо, мистер Ли.

21.04.2019 (наше время) Вашингтон. Больница Бофорт Мемориал

— Мистер Ли, — Минхо оборачивается на голос и, увидев перед собой врача, не задумываясь бросает окурок в урну, надеясь на то, что он услышит то, чего давно ждёт. — Прошёл месяц с тех пор, как Хёнджин впал в кому. Мы не можем… — Нет, — обрывает Минхо, — я знаю, о чём вы сейчас начнёте говорить и мой ответ — нет. Нужны деньги? Я заплачу. Заплачу сколько нужно. — Мистер Ли, я понимаю ваше… — Доктор Даррен, я уже всё сказал. И решение своё не поменяю. Врач лишь ободряюще хлопает по плечу, в какой раз получая на свой вопрос один и тот же ответ, и уходит, не вымолвив больше ни слова. Раздражает. Раздражает врач, раздражает этот грёбаный аппарат жизнеобеспечения, раздражает больница, раздражает всё. Прошло три года, но Минхо до сих пор не расстаётся с желанием жить без дурацких чувств, которые с каждым днём делают только больнее, не давая даже секунды на то, чтобы отойти от этой боли. Минхо пару раз бьётся затылком о стену и смотрит в сторону двери, ведущей в палату Хёнджина. В груди щемит, а перед глазами всё расплывается, кажется, из-за слёз, которые больше невозможно сдерживать. Ему бы вырвать из себя душу, лишиться её полностью и не ощущать себя таким разбитым и бессильным лишь при одной мысли о Хёнджине. Он там, за деревянной дверью, не слышит, не видит, не двигается и даже не дышит. А Минхо, тот самый, кто обещал всегда быть рядом и уберегать от опасности и бед, ничего не может сделать. Осознание этого бьёт по голове с бешеной силой, и ещё больше хочется разрыдаться. Из-за этой своей ничтожности. Не был рядом. Не уберёг от опасности и бед. Одним словом — предал. Не сдержал обещание и предал. Должен был предвидеть катастрофу, остановить, сделать всё возможное, чтобы Хёнджин не влип в это дерьмо. Вместо этого сидел в своём дурацком офисе на не менее дурацком совещании и даже на телефон не смотрел. И теперь оба здесь, в городской больнице: один в коме, другой в полнейшем шоке и незнании, что будет дальше. Оба с травмами: у одного сотрясение и сломанные рёбра, у другого сердце треснуло по швам, разлетевшись лоскутами в разные стороны. А врачи бессильны в обоих случаях, и даже деньги впервые не спасают. Минхо входит в палату, закрывает плотно за собой дверь и не спешит включать свет. За почти панорамными окнами ярко светят огни погружающегося постепенно в ночь Вашингтона, и Минхо не хочет ломать эту красоту, которую всегда любил, любит и будет любить Хёнджин. — А помнишь, когда мы в первый раз поссорились, я сделал так, что знаменитые огни ночного Вашингтона переливались? — начинает Минхо, сглатывая мерзкий ком, что встал в горле. — Я тогда пришёл к тебе, в твою старую квартиру, чтобы показать эту красоту. Ты ломался долго, как сейчас помню. А потом увидел своё лицо на одном из самых больших билбордов города и назвал меня идиотом. Потому что там было написано: «Прости меня, Хёнджин», — смеётся, — ты сказал, что тебе стыдно за всё то, что я устроил. Особенно за твоё лицо во весь экран. А я сказал, что никакие огни города, даже переливающиеся, не сравнятся с тобой, Хёнджин. Что население Вашингтона должно понимать: главная красота этого города — ты. Простил ведь. Ещё пару раз назвал идиотом, но простил. Минхо вновь усмехается, но молчание в ответ заставляет улыбку медленно сползти с его лица. Он негромко кашляет и шагает к окну, цоканьем каблуков помогая пищащим медицинским аппаратам нарушать уже въевшуюся под кожу тишину. Не таким должен быть ответ Хёнджина. Хван должен смеяться, вставлять свои отрывки из воспоминаний и заставлять Минхо улыбаться всё шире и шире, ведь только с ним эта улыбка необходима и проста в использовании. Но за спиной всё так же пикают аппараты, а от Хёнджина не слышно ни слова. Минхо суёт руки в карманы брюк и прикрывает глаза, касаясь лбом холодного окна. Кожа вот-вот зашипит, словно раскалённый уголь облили водой, потому что переживания впервые так сильно давят на голову, что жарко и дурно становится. Без чувств было намного легче, Минхо в какой раз в этом убеждается. Но без Хёнджина настолько хреново, что жить вообще не хочется. — Я до сих пор так думаю, Хёнджин, — продолжает Минхо, всё так же уткнувшись лбом в холодное стекло. — Ты же не подумал, что я это тогда сказал лишь для того, чтобы ты меня простил, верно? Хотя… наверное, я бы тоже так подумал. Нашим отношениям ведь на тот момент было несколько месяцев… Четыре по-моему. Я прав? — Минхо ровно две секунды молчит, всё же надеясь получить что-то большее, чем просто тишину в ответ, но, к сожалению, так и не дожидается: — Конечно, я прав. Я ради тебя до сих пор все эти ванильно-сопливые штуки учитываю. Ведь «у нас должно быть всё, как у настоящей пары», — улыбается, чувствуя, как слёзы вновь скапливаются в уголках глаз. — И как меня только угораздило влюбиться в тебя? Минхо всхлипывает слишком громко, как ему кажется, и пытается подавить в себе крик. Хочется не просто кричать. Хочется орать, что есть мочи, раздирая глотку. Чтобы все слышали, как больно и ужасно на душе. Чтобы Хёнджин услышал и наконец очнулся. Потому что надоело жить без него. Засыпать и просыпаться в палате, в жутко не удобном кресле, а не на большой тёплой кровати с Хваном в обнимку. Сидеть на совещаниях и думать никак не о работе, а о том, как он там. Проверять телефон на наличие новых сообщений и звонков не каждые пять минут — каждую секунду. Думать о том, что делать дальше, если вдруг исход будет не тем, каким он хочет его видеть. Надоело настолько, что дышать нечем; что не знаешь, куда себя деть и как справиться с переполняющими эмоциями, в которых захлёбываешься, словно солёной морской водой, из которых выплыть нет ни единого шанса. Минхо так сильно устал, что банально не сможет описать свою усталость, если вдруг кто-то спросит об этом его прямо сейчас. А спросил бы только Хёнджин. «Вот же незадача». Минхо трёт пальцами глаза, заставляя себя перестать плакать и сделать хоть что-то, потому что один Хёнджин не справится. Говорит постоянно, что самостоятельный, что может сделать всё без чьей-либо помощи, но эту самую помощь всегда принимает, хоть и ломается перед этим долго. Так и Ли: соглашается с этой самостоятельностью Хёнджина, но не помочь не может. Вина лишь поддаёт жару, подливает масло в огонь внутри Минхо, что обжигает все органы. Вина за свою невнимательность и отсутствие мозга. — Как я мог так проебаться, Хёнджин? — спрашивает Минхо, хотя вопрос скорее звучит в сторону себя же самого. — Как я мог не уследить за тобой? Когда ты очнёшься, точно спросишь меня о том, почему я не забрал тебя с работы сам, почему не ответил на твои звонки и сообщения в тот день. А я… Я сидел на гребаном совещании и орал на всех за то, что не делают ничерта. И сам оказался тем, кто ничего не сделал, когда я был так необходим. Минхо обессиленно вздыхает и отходит от окна, ещё раз оглядев ночной город. Хёнджин не ответил ни на один его вопрос, хотя задано их было за этот месяц достаточно. Врач говорит, что с ним нужно разговаривать, ведь есть шанс, что он всё слышит и когда очнётся, сможет что-то вспомнить. И как же, чёрт возьми, Минхо на это надеется. Он говорит, говорит и ещё раз говорит с надеждой, что Хёнджин его слышит, понимает, а главное, принимает каждое его слово «Прости». Потому что оно пропитано чувством вины и злостью на себя идиота. Он предельно искреннен с ним и так же искренне верит в то, что Хёнджин это чувствует. — Из-за меня ты вляпался в это дерьмо, Хёнджин, и я помогу тебе из него выбраться, — Ли говорить сложно: в горле мешается ком, который он пытался убрать раз десять уже, наверное. Он садится в неудобное кресло, которое подумывал сменить, но к которому всё же сумел привыкнуть, и накрывает ладонь Хёнджина своей, нащупывая пальцами датчики-прищепки. — Я весь этот месяц разговариваю с тобой без остановок. Много говорю на будничные темы, надеясь, что ты резко вскочишь и попросишь меня заткнуться, потому что моя работа тебе никогда не нравилась. Но, — Минхо замолкает лишь на секунду, чтобы сглотнуть вязкую слюну, что скопилась в горле и мешает дышать, — ты так и не очнулся. Я бы мог обидеться на тебя, как порой это делаешь ты, и не разговаривать с тобой. Но ты же знаешь меня: я не могу на тебя долго злиться. Поэтому я выбираю другой вариант. Ли смотрит в закрытые глаза Хёнджина и сильнее сжимает его ладонь своей, пытаясь всеми способами показать, что он здесь, рядом, больше никуда не уйдёт и будет здесь сидеть до последнего. Пускай ночь на дворе, а завтра с утра нужно выезжать на работу. Пускай не позавтракает, не выспится. Главное, что он будет с ним — остальное не важно. — Я напомню тебе о наших моментах. Напомню обо всём, что было. Я расскажу тебе все свои самые счастливые воспоминания. Во всех них есть ты… Потому что я счастлив только с тобой, Хёнджин, — Минхо аккуратно приподнимает руку Хвана и нежно, прикрыв глаза, целует тыльную сторону его ладони. Этот жест всегда заставлял Хёнджина смеяться, скрывая тем самым всё своё смущение, которое так-то не особо присуще ему. — Ты готов? «Потому что я — да».