ИВЛ

12.12.2008 Сеул. Квартира отчима Минхо

— Дорогой, отвезёшь Минхо в школу? — женщина средних лет ярко улыбается, надеясь, что её улыбка сделает это утро живым, добрым и светлым, однако Минхо так не думает — лишь со скукой в глазах перебирает палочками яичницу в своей тарелке. — Отвезу. Отчим Минхо — не тот человек, от которого стоит ждать чего-то хорошего, потому Ли Виен — мать Минхо — даже, кажется, удивляется такому ответу со стороны второго мужа. А Минхо просто плевать; он старается не слушать разговор и не привлекать особого внимания к своей персоне: так будет спокойнее и лучше для всех. Переговариваться с отчимом и действовать ему на нервы приравнивается к попытке суицида, потому что после его реакции уже вряд ли останешься живым. — Сколько уроков сегодня? — Чо Инсон даже не пытается выглядеть заинтересованным, потому никак не меняется в голосе или лице. Вопрос задан скорее из вежливости, нежели из интереса; просто, чтобы хоть немного порадовать вечно грустную из-за ссор между ним и Минхо жену. Минхо всё это прекрасно понимает и в ответ говорить ничего не хочет. Не потому что обидно — ему, если честно, плевать вообще на своё взаимоотношение с отчимом. Просто всё, что устраивает каждое утро Инсон за завтраком, — цирк. Дешёвое представление, в истинность которого поверили бы лишь шестилетние дети, но никак не Минхо. Он в этом цирке принимать участие не желает, да и сил с энергией с утра как обычно нет. — Минхо, Инсон задал тебе вопрос, — кашлянув, напоминает мать. Ну конечно. Инсон же не любит ждать, даже если прошла всего минута с того момента, как он задал вопрос. — Не помню. — Не испытывай моё терпение, щенок, — злится. Минхо тоже злится, хоть и обещал себе держать себя в руках. Опять нарывается на неприятности, хоть и обещал себе не связываться с отчимом и не давать ему лишнего повода на очередной скандал, в котором победит явно не он сам. Минхо уже думает прекратить давать себе обещания, раз он всё равно не в силах их выполнить. Инсон начинает уже краснеть от злости, прожигающим взглядом смотря на Минхо, который даже повернуться, чтобы посмотреть в глаза противнику, не может. Бедная Виен вновь вздыхает, уже давно сняв улыбку с лица, потому что ни черта она не помогает. Каждое утро одно и то же. Каждый день словно ад. Каждая ночь — надежда на то, что не проснёшься. А самое обидное для Минхо — то, что этого не исправить. Много раз пытался. Сбежать, нажаловаться в полицию, найти родственников со стороны отца, даже убить — уверен, он бы даже глазом не моргнул, а рука бы не дрогнула от испуга. Выход, кажется, только один: закончить свою жизнь своими силами. Только вот сил этих нет, и храбрости тоже. Минхо встаёт из-за стола, так и не попробовав завтрака, и, поглубже затолкав телефон в карман школьных брюк, идёт в коридор. Ссылается на то, что, чем быстрее он уедет в школу, тем быстрее всё это закончится. Так бы быстро ещё и саму школу закончить, чтобы свалить подальше от отчима, его дома, этого города, а ещё и страны желательно — чтобы уж точно никак не встретиться со своей «семьёй». «Лучше бы в детдом отдали». — Я даже и не начинал его испытывать. Минхо уже подходит к дверному проёму, ведущему в коридор, когда его грубо хватают за плечо и толкают в стену. — Какой дурак тебе разрешил язык распускать, а? — Инсон без стыда сжимает в кулаках школьную рубашку Минхо на груди и сильнее вжимает в стену. — Я ничего такого не сказал, — Минхо всегда старается смотреть ему в глаза, как когда-то советовал ему Хёнджин. Ведь только заглянув страху в глаза, мы сможем больше его не бояться. Однако он не может. Кишка тонка, слабак, трус, маленькая девчонка — говорите, что хотите, но в расширенных зрачках Инсона черти бесятся, угрожая убить, сжечь дотла. Такому монстру сложно противостоять. — Ты так думаешь, да? — Инсон скалится и оторвав Минхо от стены, вновь припечатывает его к ней лопатками, наслаждаясь болезненным вздохом Ли. — Мне напомнить тебе, как я отношусь к тому, что ты думаешь? — Нет. — Мне наплевать, — игнорирует, несмотря на какие-то фоновые мольбы Виен, которые даже Минхо не слышит. Наверное, так сильно уши заложило от удара. Он должен был привыкнуть к этому. — Извинись за своё поведение. «Но я ничего не сделал», — хочет сказать Минхо, но молчит. Вновь молчит, потому что и так натворил делов, потому что усугублять ситуацию не стоит. Молчит и лишь жмурит глаза, замечая взмах руки напротив. Через секунду — оглушительный удар, и левая щека начинает пылать от боли, что медленно растекается по коже красным цветом. — Извинись, сынок, — подаёт голос Виен, прикрыв лицо руками. Страшно смотреть на то, как любимый мужчина поднимает руку на родного сына. Ещё страшнее — сгорать от стыда, замечая мольбу и боль в глазах Минхо. Ничего сделать не может — только плясать под дудку мужа, иначе жить будет негде и не на что. — Предлагаю тебе послушаться мать. — Извини, — Минхо давит из себя такое простое на первый взгляд слово, но такое до жути противное, скребущее горло когтями. Лицо напротив становится довольным настолько, что хочется плюнуть в него ядом, щёлочью, кислотой — да чем угодно, если честно, лишь бы не видеть его больше перед собой. Инсон скалится, отчего к горлу Минхо подкатывает тошнота, и сжимает пальцами нижнюю челюсть. Так сильно, что недавно зажившая губа вновь лопается: Минхо чувствует, как тёплая жидкость тонкой струйкой начинает стекать с губы на подбородок; видит, как нравится эта картина отчиму, и на душе становится ещё поганее. — И запомни, сынок, я не буду терпеть твои выходки. Не надо мне показывать свой характер. Мне это не интересно, — Инсон отталкивает Минхо в сторону, наконец отпустив его. — Иди в машину. Минхо больше ничего не говорит, потому что и сказать-то нечего. Мать о чём-то вновь просит отчима, а тот лишь закрывает ей рот, говоря, что не её это дело. А та послушно выполняет его приказ заткнуться и закрывает тему. Ослушаться мужа? Она так не может, потому что собственное здоровье намного важнее чужого. И кому какая разница в этой недосемье до того, что под понятием «чужой» скрывается по теории самый близкий ей человек — сын. Минхо бы поскорее отсюда уйти, чтобы не видеть их и не слышать. Проще делать вид в школе, что всё хорошо, чтобы никто не доёбывался с вопросами про отношения в семье, чем сидеть в стенах дома и стараться не дышать, чтобы не заметили и не наказали. Минхо зашнуровывает ботинки и выходит из дома, громко хлопнув дверью — теперь ещё и за это влетит.

* * *

— Поменьше с учителями переговаривайся. Не хочу потом краснеть перед директором, — Инсон глушит мотор, останавливая машину у высокого здания сеульской школы, в которую забегают довольные и не очень школьники. Слова отчима портят настроение всё больше и больше, хотя казалось бы, куда ещё больше? Минхо вздыхает, закатывая глаза так, чтобы Инсон вдруг не увидел и не ударил. Ведь его вряд ли остановит тот факт, что они находятся на парковке школы и кто-то из детей из чистого интереса заглядывает в их машину. Инсону не будет стыдно, ведь он «отец» и все его действия это своего рода воспитание. И когда его уже посадят за такое «воспитание» — Минхо не знает. — Ага, — давит из себя Минхо, крепче сжимая в руках рюкзак и челюсти от злости, — могу идти? — Свободен. Минхо выскакивает из машины буквально за две секунды и вздыхает, понимая, что наконец-то выбрался из этого ада хотя бы на какое-то время. И тут он в какой раз понимает, как же сильно отличается от других своих друзей. Его одноклассники, сонно моргая, медленно и нехотя шагают по тропинкам в здание школы, мечтая поскорее уйти обратно домой. Минхо же сделал бы всё возможное, чтобы домой не возвращаться вообще: ночевал бы на лавочках в спортзале, умывался и принимал бы душ в спортивных раздевалках, несмотря на все неудобства. Он бы рискнул и стал ночевать на улице, лишь бы не быть дома. Хёнджин, который постоянно суёт свой нос в отношения Минхо и его так называемой семьи, говорит, что он преувеличивает. Но Минхо знает, что нет: эти отношения уже поперёк горла стоят. Из кабинета математики, которая по расписанию стоит первым уроком, доносятся визги и крики одноклассников. И Минхо почему-то совсем не хочется туда заходить. Вновь цеплять улыбку на лицо, смеяться, шутить и главное — делать это всё максимально правдоподобно. Конечно, это гораздо лучше, чем разговоры с матерью и отчимом о том, каким непослушным он вырос, «совсем отбился от рук». Но вся эта игра тоже надоела, честно говоря. А быть собой не получится: сразу посыпятся вопросы, а-ля, что случилось, что не так. Отвечать на подобное нет желания, да и какой смысл? Получить порцию жалости? Она не поможет и вообще, Минхо терпеть не может, когда его жалеют. — Чего встал-то? — несильный толчок в спину. — Шагай давай, Минхо. Контрольная же, ну! — Контрольная? — Да? — Блять, — Минхо цокает языком и громко хнычет, заставляя одноклассника рассмеяться. — Джухо-я, прикроешь, чтобы я списал? — Ага, самому бы списать, — Джухо щурится и смотрит пристально, видимо, разглядывая вновь треснувшую губу Минхо. — Что с губой? Подрался что ль с кем? — Да, — усмехается, но смешного мало, — с входной дверью. Джухо вновь смеётся, продолжая пихать Минхо в кабинет, а у Ли нет настроения, чтобы поймать смех одноклассника и заливаться вместе с ним. Если заметил Джухо — заметят и все остальные, что значит лишь одно: утренний скандал, устроенный на ровном месте, будет преследовать его всё время, которое Минхо проведёт в школе. Не об этом он мечтал, когда рьяно пытался покинуть дом как можно скорее. Одноклассники встречают с улыбкой, смехом и какими-то дурацкими шутками, которые Минхо нехотя поддерживает. Пытается вникнуть в их смысл и отвлечься, забыться хотя бы на пару минут, но разбитая губа пульсирующей болью возвращает себе его внимание снова и снова. Нужно подумать о чём-то другом, представить что-то или завести безумно интересный разговор с кем-то из присутствующих, чтобы не поддаваться этой боли, которая подогревается болью в груди. От осознания всей глупости этой жизни, в которой из искреннего только ненависть отчима и жалость матери. Всё остальное — игра, которую он бы с удовольствием поменял местами с горькой реальностью. Только вот кто же позволит ему это сделать? — Привет, — звонкий голос заглушает резко все шумы вокруг. И это не потому, что он очень громкий, нет. Потому что в последнее время только этот голос хочется слышать, хоть иногда и раздражает немного. — Привет, Хёнджин, — Хван с улыбкой тянет за руку и заставляет Минхо приземлиться на свою парту. — Сейчас контрольная. Скажи мне, что ты готовился, иначе я прямо сейчас сигану из окна и будет suicide, Минхо. — Второй этаж, Хёнджини, — Минхо разводит руками, смотря точно в блестящие глаза Хёнджина, — никакого суицида. Сломаешь себе что-нибудь, но не умрёшь. — Даже тут не повезло, — Хёнджин, по мнению Минхо, довольно мило смеётся, прикрывая глаза и опуская голову вниз. На лицо как-то незаметно лезет улыбка от такой картины, а внутри становится спокойнее. Хёнджин умеет успокаивать, толком ничего не делая. — Мама убьёт, если вновь математику завалю. — Спишем. — Говоришь ты каждый раз, но в итоге что? — Ничего, — Минхо пожимает плечами, — но попробовать стоит. — Да-а, — Хёнджин кивает головой, поджимая в задумчивости губы, и бегает взглядом по лицу Минхо. Останавливается, щурится и… — Он опять тебя ударил? Лёгкость в теле вмиг пропадает, сменяясь тряской от злости и некой тревогой. Зачем Хёнджин постоянно лезет не в своё дело — Минхо до сих пор не понимает и иногда винит себя в том, что вообще когда-то рассказал ему про все свои беды в семье. Алкоголь и дикая заёбанность от всех ссор пожали в тот день друг другу руки и заставили выпалить все свои тайны какому-то однокласснику. Надеялся, что забудет или плюнет на это вовсе, ведь не его это дело, но всё обернулось иначе и Минхо не знает, хорошо ли это всё или плохо. — Не важно. — Важно, Минхо, — Хёнджин смотрит точно в глаза, от чего все мышцы разом напрягаются. — Мне важно. Искренне. Звучит настолько искренне и открыто, что смущает. Хочется спрятать лицо и убежать в какой-нибудь дальний угол, чтобы посидеть и подумать. Чтобы успокоить кипящий мозг, только что поймавший смущающую до кончиков ушей информацию, и остановить бьющееся с бешеной скоростью сердце хоть на секунду. Минхо думает, что выглядит глупо, когда с приоткрытым ртом пялится на Хёнджина и молчит. Нужно что-то ответить, потому что, наверное, нельзя оставлять такое без ответа, но слова на ум не идут. Хоть о стену головой бейся, сказать всё равно будет нечего. Но Хёнджин не выглядит так, будто ждёт от него ответа. Вид такой, словно ему всё равно, отреагирует Минхо или нет хоть как-то на сказанные им слова. От этого чуть легче, на самом-то деле, но напряжённость всё ещё летает в воздухе между ними, и Ли понимает, что это нужно остановить. — Спасибо? — Забей, — отмахивается Хёнджин. — Думай лучше, как списать. Сонсэним сегодня явно не настроен прощать нам плохую подготовку. Ну, вот и всё: тема закрыта, напряжение сошло на нет. Но вот некая недосказанность увеличилась в размерах и теперь, кажется, выльется во что-то более серьёзное.

* * *

— Папа собирается мне подарить машину, если я хорошо закончу школу, — Джухо цепляет палочками кусочек курицы и закидывает её в рот, восхищёнными звуками напоминая Минхо о том, что мать Бэка — шеф-повар в одном очень крутом ресторане, где еда просто не может быть не вкусной. — Появился стимул. А у тебя? — Ну, я не думаю, что если закончу хорошо школу, то твой отец подарит машину и мне, — ровно говорит Минхо и заставляет Джухо подавиться колой от смеха. — Я про твоих родителей, дурак, — Джухо продолжает смеяться, стерев следы напитка с губ. Но Минхо как-то вновь не смешно. — А, вот ты о чём… «Про твоих родителей», — повторяет про себя Минхо. А что можно сказать про его родителей? Ну, может быть, отчим перестанет наконец бить и орать просто так каждый день. Или, может, они разрешат гулять с друзьями до поздна. А может быть, закончат контролировать каждый его шаг. Вариантов много и, если честно, все они получше новенькой машины будут. Только вот никто ничего ему не обещал и даже намёков не давал. Так стоит ли Минхо на что-то надеяться? — Ну, — Минхо чешет затылок и думает, что же такого сказать Джухо, чтобы не соврать, но и правду толком не раскрыть, — они не говорили ни о чём. Наверное, сюрприз какой-то. — Ну, это тоже стимул. — Наверное. Сегодня странный день, думает Минхо, бежал из дома, чтобы не вспоминать об этом месте и родителях, но всё и все вокруг как будто бы назло напоминают обо всём. Ещё и губа не даёт нормально поесть, вечно ноя болью при открытии рта. Хуже, наверное, быть не может. — Ли Минхо, — сзади раздаётся довольно знакомый голос, который хотелось бы забыть, потому что ничего хорошего он не несёт. — Пойдём поговорим. Чон Джехён. Школьный выбивала денег с самого первого класса старшей школы. Одна из самых глупых ошибок Минхо — попытка влиться в компанию Джехёна и стать его другом. Ну, чтобы научиться драться и иметь возможность ответить отчиму на удары. Вместо дружбы с Чоном Минхо получил список с крупной суммой денег, которая по сей день является его долгом. То, что именно сейчас Джехён обратил на него своё внимание — плохой знак. Наверное, он устал ждать, когда Минхо выплатит всё до последней капли. Только вот это не меняет ничего: у Минхо нет денег. Зато есть большие проблемы. Минхо устало вздыхает и смотрит на Джухо, от которого так и веет сочувствием, но никак не желанием помочь. Он же не дурак, чтобы лезть к Джехёну, зная, что наживёт себе врага в его лице. Ему ещё машину надо ждать в подарок от отца, а инвалиду уже явно спорткар не понадобится. Чон дышит в спину, от чего желание повернуться к нему лицом становится всё меньше и меньше. — Мне на другом языке для тебя сказать? Другой язык, в понимании Джехёна, это не английский — это кулаки. Быстро это осознав, Минхо встаёт со своего места и хватает рюкзак с соседнего стула, направляясь за Чоном и его друзьями на выход из столовой. Ему и так в этой жизни хватает кулаков. Уже в одном из школьных туалетов Джехён стоит к Минхо довольно близко, чтобы быстро поймать в случае его побега. — Знаешь, Минхо, скоро экзамены, и у меня как-то нет времени выбивать из тебя то, что ты мне должен, — он говорит спокойно. — Так почему вместо подготовки к экзаменам я стою тут с тобой? — Потому что я не могу отдать тебе деньги уже месяца два, — честно отвечает Минхо. Хочется добавить, что и не отдаст он ему их вовсе, потому что накопить не успел, а у матери или отчима просить нет смысла: дадут не деньги, а по лицу. — Рад, что ты помнишь, — Джехён подходит ещё ближе, почти вжимая худое тело в стену. Сильнее Инсона он не изобьёт, но дрожь в теле всё-таки находит себе место. Минхо сглатывает вязкую слюну и не торопится поднимать глаза: поднимет — встретится с разъярённым взглядом Джехёна, которым он избить похлеще кулаков, наверное, может. — Сроки истекли. Деньги возвращаешь? Соврать? Не получится. Бежать? Поймает и будет только хуже. Надавить на жалость, сказав о ситуации в семье? Гордость не позволяет. Остаётся только сказать: — Нет. Джехён не медлит: хватает за лацканы школьного пиджака и со всей силы бьёт спиной о стену. Затылок больно касается стены, и Минхо чувствует, как боль отдаёт в виски. Перед глазами темнеет, а Чон бьёт кулаком в живот, выбивая из лёгких воздух. Минхо тяжело дышит, ощущая ослабление хватки, но резко делает глубокий вдох, когда ещё один удар снова прилетает в живот. Приходится согнуться от боли, зажать руками солнечное сплетение и стараться не издавать звуков: если их увидят, будет плохо. — Я верну, — шепчет Минхо, — правда верну. — Говоришь в десятый раз, Минхо. Джехён вновь прикладывает лопатками к стене и больно до жути; от боли звёзды перед глазами плывут. — Я давал тебе столько шансов. Не моя же вина, что ты их проебал. Кулак проходится костяшками по и так травмированной губе, лопая её до конца. Тёплая кровь тонкой струйкой течёт по подбородку, а у Минхо голова кружится от ударов, на которые даже ответить нет возможности. Да и смысла, если честно, тоже нет. В ушах шум, и это точно не из-за учеников или звуков, характерных школьным туалетам — Минхо просто ослаб. Из-за всех скандалов, избиений, в которых играет роль жертвы. Ему больно и нет сил даже держаться на ногах, а Чон бьёт снова. И снова по лицу, на которое, кажется, пришлось больше всего ударов. Дома точно заметят. Но сделают ли что-то, чтобы защитить? Вряд ли. — Вы что тут делаете блять? — в стенах школьного мужского туалета раздаётся приятно знакомый голос, которому, признаться честно, Минхо сейчас рад как никогда раньше. Джехён усмехается, поднимая Минхо за воротник рубашки, и показушно отряхивает его пиджак от пыли. — В следующий раз будь осторожнее, — кидает Чон и, хватая сумку с пола, уходит. «Ублюдок», — шепчет Минхо и стирает рукавом кровь с нижней губы. — Не трогай губу, дурак! Сейчас я всё достану и помогу. Хёнджин, как и всегда при виде ран на лице Минхо, расстёгивает сумку и достаёт оттуда коробочку — так называемую аптечку. Любого другого человека это, наверное, должно растрогать до приятных бабочек в животе, потому что это забота, волнение, проявление тепла и ласки. Но Минхо готов выть от того, как его всё это бесит. Забота Хёнджина определённо искренняя и совсем бескорыстная: он никогда ничего не просил взамен. И если поначалу это всё нравилось до жути, то сейчас начинает выводить из себя. Не нужна ему эта опека, это беспокойство со стороны Хёнджина. Ему не нужно, чтобы его кто-то жалел: он и сам в состоянии справиться со всеми своими проблемами. Сам разберётся, без этих нежных, ласковых рук, что постоянно обрабатывают кровоточащие ранки. — Не обязательно с собой постоянно всякую медицинскую хрень таскать, — выпаливает Минхо, когда Хёнджин мочит ватку в обеззараживающем растворе. — Ты никогда в драки не влезаешь. Аптечка ни к чему. — Обязательно, — совершенно уверенно отвечает Хёнджин. — Обязательно, потому что ты либо с кем-то дерёшься, либо просто побитый приходишь из-за… — И что? — грубить Хёнджину очень не хочется. Обидит — Хван уйдёт. А если он уйдёт, то на душе станет в сто раз паршивее, чем есть сейчас. — Это не повод постоянно носить с собой какие-то растворы, мази, таблетки. Я не маленький мальчик, а ты не моя мать, чтобы бегать за мной и все мои раны обрабатывать. — И часто твоя мать за тобой бегает с ватой и обрабатывает тебе раны? Сильно. Сказано настолько сильно и ровно, что сердце пропускает удар. Когда дело касается матери, чувства хочется отключать и забывать о них, потому что не может быть у него никаких чувств к матери. Только ненависть из-за предательства и, может быть, немного страх за то, что ещё она может сделать, находясь под управлением отчима. Но чувства не отключаются, и боль разрастается где-то в районе сердца. Она мешает дышать и заставляет какой-то дурацкий колючий ком подкатывать к горлу. Заставляет ощутить себя слабым, хотя тот же самый Хёнджин постоянно пытается доказать обратное. — Прости. Это было слишком грубо. — Да забей, — отмахивается Минхо, — просто отвали от меня и всё. — И куда ты пошёл? — Минхо не оборачивается, но почему-то покинуть школьный туалет никак не может. — Минхо! Дай хотя бы кровь остановить, ну. Кровь действительно надо бы остановить, потому что она так и сочится из нижней губы, не желая застывать. Но гордость и вспыхнувшая злость не позволяют остановиться и позволить Хёнджину обработать раны. Он не хочет, чтобы кто-то лез в его жизнь, особенно Хёнджин, который почему-то вечно пытается окунуться в котёл проблем, в котором варится Минхо. Будто заняться больше нечем, кроме как разбираться в чужих проблемах и постоянно зализывать раны. Минхо стоит развернуться, поблагодарить Хёнджина за всё то, что он делает для него, а также принять его помощь и на несколько минут позволить хёнджиновым рукам аккуратно останавливать кровь и замазывать ранки. Вместо этого — хмыкает и нажимает на ручку двери. — Почему ты такой упёртый, я не пойму? — Хёнджин, готовый ко всему, просто дёргает за плечо, заставляя Минхо всё же развернуться и грубо, почти рыча, вздохнуть. — Почему ты такой дотошный, я тоже не пойму? Толкает в грудь, за что сразу начинает себя винить. Слишком сильно, думает Минхо, но ему не должно быть больно. Хёнджин хмурится и отрицательно качает головой, явно выражая своё недовольство. — Я пытаюсь тебе помочь, Минхо, — слова пропитаны нежностью и искренностью. Теплом, как когда-то у слов отца. — Забочусь и… — А мне всё это надо? — стоит замолчать, наверное, закрыть тему и всё-таки принять помощь, чтобы не ссориться, чтобы не обижать Хёнджина своей глупой гордостью. Но не получается: огонь внутри почему-то всё сильнее распаляется. — Ты делаешь всё это для меня, думая, что я в этом нуждаюсь. Но это не так. — Ты врёшь, ты же это знаешь. — Ты собираешься говорить за меня? — переходит на крик, чувствуя, что и у Хёнджина нервы сдают. — Собираюсь обработать твои раны, несмотря на твою упёртость. — Может, лучше спросить у меня разрешение на это? — А может, ты заткнёшься уже? — А может, рискнёшь меня заткнуть? Минхо не успевает осознать, что сказал — лишь чувствует, как чужие губы с напором прижимаются к собственным, заставляя нижнюю губу ныть от дикой боли. Понимание приходит, когда тёплая ладонь ложится на заднюю поверхность шеи и давит. Сильно давит, заставляя сделать шаг, чтобы быть ближе. Глаза напротив закрыты и реснички чуть подрагивают. Они оба не дышат. Хёнджин рискнул. Минхо быстро моргает глазами, не зная, что делать дальше. Отталкивать — это неприлично, грубо и обидно. Хотя, можно подумать, просто так целовать парню парня — прилично. Нужно оторваться или сомкнуть губы, показав, что всё, хватит, конец, но ладонь Хёнджина продолжает давить на шею. Неловко, странно, страшно. В голове сразу тысяча вопросов, но главный из них — какого чёрта он творит?. Видимо, Хёнджин шутит или на нервах сам не понимает, что делает, но размыкает губы, опаляя трещину на нежной коже Минхо горячим дыханием. От этого жеста у Ли мурашки бегут вдоль позвоночника; их хочется остановить так же, как и Хёнджина, потому что: «Какого хрена вообще происходит?» Хёнджин целует, по-настоящему целует, и Минхо понимает, что должен остановить его. Ударить. Но тело не слушается, а мозг всё же решил дать команду «Стоять как вкопанный». Поцелуй разрывается с противным звуком, от которого у Минхо всё сжимается внутри. Хёнджин облизывает губы и размеренно дышит, легко улыбаясь. Так, будто не произошло ничего, будто пару секунд назад не сделал то, что заставило Минхо застыть. Он не шевелится, не дышит и даже не моргает, смотря на то, как Хёнджин спокойно стирает кровь со своих губ. И как это понимать? — Ну, всё? — начинает Хёнджин после максимально неловкой паузы в разговоре. — Ты заткнулся и теперь я могу раны обработать? Хёнджин поджимает губы — те самые, которыми он с минуту назад прижимался к нему — и Минхо теряется, всё ещё ощущая на губах чужую тяжесть. Он чувствует, как щёки заливаются краской, а сердце начинает биться быстрее. Внутри всё сжато в какой-то комок и в голове путаница из вопросов, предположений и эмоций, которые хочется выплеснуть прямо сейчас, подбив Хёнджину глаз. Но сил хватает лишь на то, чтобы схватить рюкзак с пола и выбежать из туалета под совершенно глупый вопрос Хвана: — Что не так? Ничего, мысленно отвечает Минхо, я просто какого-то чёрта не смог оттолкнуть тебя.

21.04.2019 (наше время) Вашингтон. Больница Бофорт Мемориал

Минхо смеётся, пытаясь не обращать внимание на пиканье аппаратов. История, слетевшая с собственных уст, заставляет ощутить все те эмоции снова, испытать те же чувства. Воспоминания поистине приятно ударили по сердцу, разливая тепло во всём теле. Однако Хёнджин по-прежнему молчит и никаких эмоций не проявляет, чем заставляет Минхо вновь загрустить. — Я тогда сбежал с последних уроков, а потом получил от Инсона по шее за это. Но мне плевать было, потому что мысли были заняты совершенно другим, — вздыхает, — тобой. Я вплоть до самой ночи ощущал привкус твоих губ. Всё прокручивал и прокручивал в голове поцелуй, и никак не мог понять, почему я не оттолкнул тебя. Я хотел тебе позвонить, но боялся… Не знал, что сказать. Хёнджин не отвечает, хотя при других обстоятельствах обязательно бы сказал, что он звонил, а Минхо, дурак, просто трубку не брал. Потом бы посмеялся, рассказал свой взгляд на всю эту ситуацию и начал бы спорить с Минхо о чём-нибудь, как это обычно бывает. Однако со стороны Хвана слышен только работающий аппарат ИВЛ, на который Минхо уже больно смотреть. Иногда Хёнджин так много говорит и бесконечная болтовня начинает раздражать настолько сильно, что приходится его затыкать. Наверное, даже грубо затыкать словами. Если бы Минхо только знал, что наступит тот момент, когда при огромном желании Хёнджин не сможет вымолвить ни слова, он бы никогда не просил его заткнуться. Но он никогда об этом не думал. Зато сейчас сидит в его палате, около его больничной койки и не знает, как лучше прикоснуться к нему, чтобы он понял, что не один, что Минхо рядом и никуда от него не уйдёт. — Кстати, мне твоя мама звонила. Хотела приехать на ночь, чтобы я поехал домой и отдохнул, как она сказала. Но я сказал, что всё равно не уеду никуда. Я тебя не оставлю, — Минхо всхлипывает, закусывая губу, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза и мешают чётко видеть картинку перед собой. Сдерживать их становится всё сложнее и сложнее, и Минхо, несмотря на внутренний стержень, который всегда выручал его в моменты, когда слабость проявлять было просто опасно, не может их остановить: они сами льются, оставляя за собой солёные следы на щеках. — Я хочу увидеть, как ты очнёшься. Врачи… врачи говорят, что такое чудо это редкость в больницах, и что вряд ли ты окажешься этим чудом. Жестоко, не правда ли? Минхо наклоняется ближе, кладя подбородок на бедро Хёнджина, и моргает, позволяя каплям падать на до тошноты белое больничное одеяло. — Я не верю им, — Ли сильно жмурится и сжимает челюсти так, что жевательная мышца грозится прорвать кожу. Только так можно остановить подкатывающую истерику, слабость, которую Хёнджин точно не хотел бы видеть от Минхо. — Я должен быть сильным и не поддаваться этому всему, да? И ты должен быть сильным. Только тогда мы выкарабкаемся, слышишь? Минхо слегка отодвигается и стирает слёзы с щёк рукавом рубашки. Нужно перестать плакать. Нужно найти в себе силы и продолжать бороться вместе с Хёнджином за его жизнь. За их жизнь. Потому что без Хвана он жить не сможет. — А ты помнишь, что было на следующий день? Как я тебя избегал, а? — вновь улыбается, аккуратно взяв его ладонь в свою. — Напомнить тебе? Я напомню, напомню.