сломано или не было словно

Он стоял у окна в царящем комнатном полумраке, где тусклым освещением служила старенькая лампа на прикроватной тумбе, одинокий фонарный столб мерцал из-за своей неисправности, а небо затянулось густыми иссине-чёрными тучами, не позволяя неполной луне пробиться хотя бы на половину. Об стены ударялась мелодия, выбивающая из груди остатки воздуха, а сердцу приказывая замереть. Антон стоял в дверном проеме и наблюдал за плавно движущейся рукой, согнутой в локте, за склонившейся в бок головой с растрепанными волосами, за подрагивающими плечами и идеальной осанкой, которой позавидуют даже балерины. Он вдыхал через раз. Антон тоже. Хоть он и стоит спиной, Шастун знал точно — его веки закрыты, а ресницы дрожат. Губы сомкнуты, сжаты в тонкую линию, наверняка обкусаны и потресканы, ещё и сухие. Каждый лицевой мускул напряжен, а меж бровей залегла глубокая складка. Весь он кажется таким маленьким, утонченным, беззащитным. Смычок мажет по струнам умело, изредка срываясь на спонтанный скрип, режущий слух, с каждым разом ударяясь в уже непрочную дверь, за которой сокрыты все эмоции. Кроет, в сторону ведет от тоски, безысходности, каждой нотой самообладание вышибает, ноги подкашиваются и глаза блестеть начинают. Стены на глазах сереют, а с потолка штукатурка сыпется тяжелым осознанием неизбежного. Он не поворачивается, не слышит прерывистого дыхания за спиной, пытается надышаться своей музыкой и убежать от реальности, в которой они больше не вместе. Их больше нет. Есть Арсений, есть Антон, и смычок стремительно разрывает последние нити вместе со струнами. Игра сменилась на читаемую агрессию, но такую — беззлобную, уставшую; было ясно, что он хочет Антона прогнать. Скрипка в руке сжималась чуть ли не до хруста дерева, а от подбородка скоро, кажется, останется след. Арсений не щадил инструмент. Арсений выбрасывал болючие эмоции, пожирающие его изнутри. Арсений всего себя отдает скрипке, а скрипка больше не спасает — топит, топит, топит. Рвется первая струна. Антон вздрагивает всем телом, но дальше дверного проёма так и не заходит — боится потревожить то хрупкое, что удерживает их от падения в прожорливую чёрную дыру, что сами и вырыли. Арсений пытается продолжить игру, отчаянно не перестаёт водить по стёртым струнам, что уже из последних сил держатся, а Антон дышит рвано, уши ладонями закрывает и на пол падает, прижимаясь спиной к стене, а под себя колени поджимая, жмурится до звёзд и разноцветных пятен, и раствориться в напряжённом воздухе хочет. Звук стихает, а инструмент падает на пол. Арсений не может больше держать ни спину, ни себя, и руками упирается в подоконник, склоняя голову и смотря на свои пальцы. В глаза браслет бросается, который Антон ему подарил, а он никогда не любил носить все эти побрякушки, но через себя переступил — с тех пор и не снимал почти никогда. Арсений хмыкает слишком громко для повисшей тишины, а Антон снова вздрагивает, вжимаясь в стенку. — Арс… — шепчет, почти скулит, Антон, кусая губы. — родной… — нет, — качает головой мужчина, улыбаясь болезненно. — теперь нет, Антон, — не поворачивается — не выдержит, потеряется. — мне жаль, Арс, но… — робко, нелепо, неуверенно, в спину смотрит, взглядом пытаясь залечить невидимые раны от чего-то колющего. — только не прощай меня. — забери деньги из наших накоплений на Великий Устюг, — вжимается лбом в холодное стекло, выдыхая и наблюдая из-под дрожащих ресниц, как пар оседает на окне, позволяя рисовать на себе узоры. — отправишься с ней на родину Деда Мороза, — снова усмешка наигранно-искренняя, а тело почти заметно дрожит. — Арс… Антон глотает горечь, осевшую на языке после пяти минутами ранее выкуренной сигареты — для смелости же, чтоб выдержать эту эмоциональную мясорубку, которую он нутром предчувствовал, — но даже впитавшийся в легкие табак не закрывает от падающих слов-булыжников, что придавливают, но не добивают, кости ломают и мучиться заставляют. Сглупил, виноват, и нет ему никаких оправданий, он всё испортил вот этими окольцованными пальцами — их прямо сейчас хочется вырвать. Он прикрывает веки, припав затылком к стене, и качает головой, с силой и до боли вжимаясь в стену, чувствуя, как начинает саднить кожа. Попов не двигался, дышал редко, прерывисто, резкими рывками воздух глотал, когда совсем в легких ничего не оставалось, чертыхался неслышно, ведь в такой тишине любой звук будет громче, чем обычно. Он хочет обернуться — посмотреть хотя бы в пару зелёных, некогда любимых, топящих, глаз, но вместо этого к стеклу сильнее жмется, а внутри нарочито панцирь выращивает, чтобы болючее предательство стерпеть. — мне ведь Устюг только с тобой нужен был, — нарушает молчание Антон смирившимся тоном — уже ничего не исправить, и это даже не антракт, это поклон и занавес. — с ней максимум Италия какая-нибудь — так, в водичке поплескаться. — звучит тоскливо, — его голос спокоен и даже не дрожит. Арсений собой доволен. — так и зачем тебе она? — она мне нужна была одну ночь, — он грустно улыбается, понимая, насколько его ошибка глупа. — повзрослей, Шаст, давно пора, — Арсений отлепляется от окна, дергано поворачиваясь лицом к сидящему парню. Антон ловит его глаза и застывшие в них слёзы, что хотелось подорваться и стереть, смахнуть, сцеловать — не видеть их больше никогда, ведь они топят хуже всяких морей, океанов и цунами в них. Его глаза теперь синие — не небесно-голубые, не искрящиеся, а опустошенно-синие, обрамленные слёзной пеленой, что цвет только подчёркивала. Арсений подрагивал всем телом и обнимал себя руками — почему он мёрзнет и почему нельзя его согреть? Антон смотрел на него в упор и сжимал в кулаках самообладание, впиваясь в кожу короткими ногтями и оставляя полумесяцы. Арсения ведёт к позади стоящей стене — он упирается в неё спиной, сползая, почти падая, тяжёлым грузом на пол, и Антон машинально подрывается. — пожалуйста, — он выставил руку, не позволив Антону к себе приблизиться. — никогда меня больше не лови. Антон кивнул. Арсений придвинулся к тёплой батарее, прижимаясь к ней всем телом, почти обнимая, и прикрыл веки, нарисовав на губах защитную ухмылку — не спасла. — я пойду… вещи соберу, — неловко почесав затылок, до жалости тихим голосом сказал Антон. Арсений угукнул, поднялся с пола, заставив Антон остановиться, и, ничего не сказав, вышел в коридор, принявшись шнуровать кроссовки. — пойду подышу, — ответил на немой вопрос Арсений, опустив ладонь на дверную ручку и отчего-то застыв. — надень пальто, там холодно. Арсений обернулся резче, чем стоило бы, и встретился с зелёными глазами, теперь, кажется, в последний раз. Он сократил расстояние, оставив метр, и коснулся указательным пальцем кончика своего носа, застыв в ожидании, пока то же сделает и Шастун — а тот понял почти сразу же, коснувшись своего носа пальцем. Оторвав палец от своей впадинки, Арсений коснулся чужой родинки прямо по центру носа Антона, а Антон — чужой впадинки. Это их общее, личное, детское и от того смешное открытие: их носы могут буквально соединиться в пазл, если Антон своей нелепой родинкой припадет к Арсовой ямке. Арсений хватает пальто, выбегая на лестничную клетку и больше не оборачиваясь, а Антон собирает все свои вещи по квартире, на что ушло около трёх часов — Арсений так и не явился. Вернувшись под утро, Арсения встречает непривычно пустая квартира: на коврике в прихожей только его пары обуви, на вешалке — его верхняя одежда, на столике нет коллекции полупустых зажигалок и колец, — Антона будто здесь и не было, и только воспоминания в голове стирают эту теорию напрочь. Арсений заходит в кухню, готовый влить в себя бутылку какого-нибудь алкоголя — впервые ему не хотелось задумываться о том, что пить — он был готов даже на дешёвую водку, — и видит на столе пачку сигарет и зажигалку. — хватит таскать мои сиги, Арс! — я скоро фильтры ядом мазать буду, ты заебал! — Арс, в пачке было три, почему сейчас две?! — у тебя что, денег на свои нет, Попов?! — и даже несмотря на то, что ты выкурил последнюю, сука, сигарету, я пиздецки люблю тебя. Его сигареты ещё никогда не были такими горькими и солёными.