Глава 1
6 октября 2019 г., 14:30
Ремус Люпин никогда не отличался особенной пунктуальностью, если не считать двух примечательных исключений: одно очевидно, а другое – поездка на Кингс Кросс. Он всегда прибывает к Хогвартс-Экспресс заранее. Он, и его потрепанные пожитки, и его магглорожденная мама, и рассеянный отец, и сковывающий сердце страх, что на этот раз поезд уедет без него. Тогда судьба настигнет его, и ему придется вновь стать даже хуже, чем «обычным».
Теперь он уже так не боится, но в память о старых временах профессор Р. Дж. Люпин пересекает почти пустующую платформу ранним дождливым сентябрьским утром и ищет пустое купе, в котором сбережет места для них.
***
Фенрир Сивый добрался до него, когда ему было четыре года, но Ремус выжил. Все меняется, когда ему исполняется четырнадцать. В двери стучит судьба и шепчет: «Помнишь меня?».***
Когда это происходит, он широко распахивает дверь и говорит: «Как я мог забыть? Ты − волк, ты – все мои полнолуния, ты – тридцать сребреников. Ты всегда приходишь ко мне». «Помни: ты можешь умереть в течение десятилетия, − предупреждает судьба. – Помни: ты можешь умереть в течение года». «Смилуйся, − молит он. – Я вовсе не хочу умирать. Ведь я еще даже не сдал С.О.В. Не целовал любимую девушку. Я не оставлю после себя ничего, кроме пятна крови на полу и трех отяжелевших сердец. Разве это честно?». «Я судьба, − холодно роняет судьба. – Я не играю честно». *** Сентябрь 1974 года приносит с собой резкое падение температуры и порывы ветра, которые трясут и замедляют Хогвартс-Экспресс. Ремус, как всегда, занял места для друзей. Время в пути проходит не так оживленно, как обычно, и причина ясна. Несмотря на легкую грусть после лета, Сириус Блэк катализатор. Он нужен им, чтобы веселиться. Но сегодня его место пустует. Питер смело пытается завести разговор. Однако выбор темы неудачный. − В этом году, пожалуй, мне придется отложить розыгрыши, − вздыхает он. – Мама была не в восторге от моего табеля успеваемости. − Ерунда, − мрачно бормочет Джеймс. − Нет, серьезно, − настаивает Питер. – Она права. В Трансфигурации, например, мне ничему не удалось научиться самому. Ей кажется, что сейчас я знаю меньше, чем в прошлом году, − он обреченно пожимает плечами. − Ну, значит, мы тебя подтянем, − предлагает Джеймс. – Нам нужен «шухер». Ты хочешь войти в историю или нет? Ремус бросает на Джеймса короткий взгляд, чтобы определить – есть ли смысл возражать или Джеймс настроен покомандовать. − Вообще-то, − начинает он, − думаю, идея Питера вполне разумна… − Спорим на десять галлеонов, что Питер поразит тебя своими выдающимися умениями по Трансфигурации до конца этого года, − заявляет Джеймс. – Ты как, Питер? − У меня нет десяти галлеонов, − подчеркивает Ремус. − Если Джеймс не научится лучше хранить тайны, думаю, это не имеет значения, − кисло отзывается Питер. Что, на удивление, заставляет Джеймса умолкнуть. − Вообще есть смысл спрашивать? – интересуется Ремус. Питер лишь качает головой, и этим завершает разговор. Ремус пытается устроиться поудобнее, прижимается, как обычно, щекой к оконному стеклу, он наблюдает за мелькающими промышленными зданиями, магазинами и внутренностями тоннелей. И одним из своих противоестественных чувств он ощущает: Джеймс по-прежнему не сводит с него глаз. − Как прошло лето, Лунатик? – спрашивает он. − Как обычно, старина, − лжет он. – А у тебя? В прошлом году Джеймс скормил им пространную байку на тему «Как я провел лето». Были там и сборы головастиков в банки, и нелегальные матчи по квиддичу над озером, и драконы в Румынии; Ремус с Питером там тоже упоминались, но не Сириус, Сириуса там никогда не было, ведь Сириус каждый год исчезал в черной дыре под названием «дом на площади Гриммо, двенадцать». Оттуда не проникают лучи света, не говоря уж о новостях, письмах или самом Сириусе, пока не закончится лето. − Не как обычно, − говорит Джеймс, кутаясь в мантию, чтобы согреться. – Сириус ненадолго приезжал. − Что? – не верит своим ушам Питер. − Они его отпустили? – удивляется Ремус. − Не совсем, − поясняет Джеймс (к слову о неумении хранить тайны) и смущенно проводит рукой по волосам. – Вот черт, − вырывается у него. – Пойду поищу его, он, должно быть, где-то в поезде. Они только что выехали из Лондона, и шум за дверью купе, наконец, утих. Когда Джеймс возвращается, он выглядит озадаченным, преданным и не произносит больше ни слова. Когда они проезжают Грэнтем, угрюмость Джеймса надоедает Питеру настолько, что он отправляется искать Сириуса сам. Возвращается он в таком виде, будто его задело взрывом: щеки раскраснелись, волосы торчат в разные стороны, а одежда слегка дымится. Немудрено, что, когда у них заканчивается шоколад и они проезжают Донкастер, Ремус тоже отправляется на поиски Сириуса. Он находит их в купе в дальнем конце поезда. Они скрываются в серых тенях, свет выключен, из щелей дует холодный сквозняк, немного похоже на то, каким Ремус представляет дом на площади Гриммо, двенадцать. Регулусу тринадцать лет, он лежит, свернувшись калачиком на двух сиденьях, и его почти не видно под изысканным дорожным плащом. Он спит как убитый. Тонкие руки Сириуса тревожно гладят Регулуса по волосам, он поднимает глаза, когда Ремус заглядывает внутрь – резкий, чересчур внимательный взгляд, подбивающий на комментарий. Он ничего не объясняет. Ремус в одиночестве возвращается обратно, с трудом сохраняет равновесие в проходе, когда поезд трясется и грохочет, пока не падает с облегчением на свое сиденье. − Что с ним? – интересуется он. − Вообще-то, − отвечает Джеймс, сглотнув, − я бы мог составить список. Луна с другой стороны планеты, но Ремус столь остро её ощущает, как будто она маячит перед ним, восковая, выпуклая, готовая выскочить в небе, ведь чем быстрее едет поезд, тем быстрее она его преследует. И все это время он продолжает ощущать прошлое полнолуние, не оправившись с августа, и он знает: урон накапливается быстрее, чем он может его исцелить. Ремус вполуха слушает Джеймса и его список пунктов, согласно которому что-то серьезно не так с Сириусом, и не сводит глаз с затянутого тучами неба, мимо проносятся неровные темные фигуры, омываемые дождевой водой. С ними всеми что-то не так. Он продолжает себе это твердить. И это почти заглушает голос в его голове, который продолжает настойчиво шептать: «Помни: ты можешь умереть в течение дня». Потому, что судьба уже идет за ним. Второго сентября 1974 года, в четыре часа тридцать две минуты утра. Он чувствует, как на него смотрит нечто. У нечто нет глаз. Сперва в голову приходит мысль: оно опять здесь, где бы ни было это «здесь». Оно смотрит без глаз, но не видит света, дышит без легких и без воздуха. Любопытно, случись ему протянуть руку, до чего бы он дотронулся?***
Ремус не столько приходит в сознание, сколько просто убегает от этой чертовой твари. Тьма вокруг него рассеивается и, прежде чем что-то увидеть или услышать, он ощущает свои кости, плоть и кожу. Боль. Все кончено. Опять. Он чувствует прикосновение легкой теплой руки на виске, большой палец поглаживает его по волосам. Это прикосновение напоминает ему о том, что во многом он еще ребенок. Когда он снова способен сосредоточиться, то осознает, что голос велит ему возвращаться назад. Он открывает глаза и видит свет золотого сентябрьского утра. Прошло больше двадцати четырех часов, он, наверное, опаздывает на… − Зелья, − хрипит он. − Приоритеты, − доносится ответ. После тридцати или около того лун им не надо лишних слов. Ремус мысленно пытается собраться, даже если временно не осознает, сколько у него конечностей, не говоря уже об их форме, затем пытается приподняться на руках. Рука у него на голове чуть-чуть тяжелеет. Молодое, круглое лицо Поппи Помфри становится до смешного серьезным, когда она качает головой. − Еще рано, − объясняет она. После этого она долго ничего не говорит, лишь смотрит на него с тем жалостливым выражением, вызывающим у него обиду на то, что он вообще здесь очутился. Если он ребенок, почему он не может прямо сейчас сидеть на зельеварении? Спокойно расплавить свой котел, как делают все нормальные дети. Как Джеймс, Питер или Сириус. Он смотрит на неё, пока она не объясняет, что же именно в этот раз пошло не так. − Волк, − говорит она, не глядя на него. – Ты знал, что он растет? На миг он подумывает о том, чтобы солгать. Но она – единственный человек в замке, которого он не должен обманывать. − Знал, − признается он. Это объяснение ничем не хуже любого другого, почему последние несколько лун были столь жуткими. Волк растет быстрее, чем Ремус. По крайней мере, он так считает. Вряд ли кто-то может проверить его, пока он в стадии трансформации. К тому же о подростках-оборотнях мало что известно, поскольку мало детей переживает укусы. Не говоря уже о том, что немногие из них поступают в Хогвартс. Они не заперты во время полнолуния. Они не пытаются сожрать себя каждый месяц. Может, его удел не в том, чтобы быть запертым, думает он, и кроткий шепот твердит: это мысль волка. Как бы то ни было, может, ему полагается бегать на воле, чтобы выжить. Он вздыхает. И говорит себе: альтернатива – не свобода. Альтернатива – это смерть. Министерство об этом позаботится. Наконец, рука Помфри оставляет его волосы и берет его правую руку, проверяя пульс большим пальцем. − Можешь пошевелить пальцами? – спрашивает Помфри. – Представь, что играешь мелодию. Менуэт Баха, соль мажор. − Слишком просто, − улыбается он. К тому же это вовсе не Бах , хочет он сказать. − Попытайся. Он исполняет фугу соль минор вместо того, что она просила, но Поппи этого даже не замечает. Когда он закрывает глаза, то чувствует, как шевелятся его пальцы, ощущает, как его высохшая, потрескавшаяся кожа растягивается над каждым суставом, когда он нажимает на воображаемые клавиши. Уроки игры на фортепиано приходят на помощь и помогают держать в форме постоянно ломающиеся пальцы. Воображаемые клавиши, воображаемая музыка. Воображаемое движение. Но он её слышит, фуга прочно отпечаталась в его мозгу, с ней приходит воспоминание, мимолетное, как сон: Сириус Блэк, играющий на сломанном фортепиано в Визжащей Хижине. В эту барочную гармонию, странное не-воспоминание вторгается нота раздора. Сириус никогда не был в Хижине. − Мне кажется, я все еще немного не в себе, − признается он. − Главное, чтобы этого Пивз не услышал, а то прошло уже два года, а он до сих пор дразнит тебя «психом», − говорит Помфри. – Больно, когда я делаю так? Он выжидает момент, не открывая глаза. − Делаете как? − Неважно, − отмахивается Помфри. – Позже попробуем еще разок. Определенно, что-то не так. У Ремуса ощущение, будто он что-то забыл, нечто очевидное, что-то, что он должен осознать, вспомнить или принять… Например, причудливая боль в правой руке чуть пониже локтя. Когда он прикрывает глаза, что-то вспыхивает, будто воспоминания, но мимолетные и разрозненные, пятна крови на половицах… «Это моя рабочая рука», − осознает он и собирается рассказать, но к чему? Помфри уже знает. − Как прошло лето? – интересуется она. Опять появляется искушение солгать. И опять он ему противостоит. − В июле было нехорошо, − признается он. – Я попросил отца… − Господи, думает он, сейчас меня отругают. – Я попросил его в августе приковать меня цепями, чтобы волк не вырвался, но… Помфри бледнеет. − Нет, − говорит она. – Не делай этого. − Идеи кончились, − невесело усмехается он. – Уж извините. − Сломал запястья, да? – мягко спрашивает она. – Я заметила, они все еще ослабевшие. Он кивает. От этой женщины ничего не скрыть. − У нас еще не исчерпались идеи, − говорит она. – Можешь сесть? Я приготовила несколько зелий. Он покорно позволяет ей усадить себя, пристроить подушку за спиной, затем она протягивает ему один за другим флаконы, стоящие на столе. В первом оказывается вода, и только когда удержать его стоит усилий, до него доходит, что на нем нет белой пижамы, просто его руки от костяшек до локтей плотно забинтованы. Осушив кубок, он спрашивает: − Мне это нужно знать? Помфри сардонически улыбается. − Пока пусть это останется тайной, − отвечает она, а у него такое ощущение, что больше никогда он не сможет носить короткий рукав. Большинство зелий он может различить на вкус. Восстанавливающее кровообращение. Противорвотное. Обезболивающее. Костерост. (О Господи… Опять?). Последнее пугающе фиолетовое. Он уверен, что прежде видел его, может, на уроке зелий? Но попытка вспомнить что-то из того урока – пытка даже при лучших обстоятельствах. Вкус мягкий, с оттенками черники и черного чая. − Что это? – интересуется он. − Зелье сна без сновидений, − объясняет Помфри. Ремус отвлекается на окно, за которым манит золотой сентябрь. Кто знает, сколько продержится погода. Забудь о плавящихся котлах и уходи, говорит он себе. Он хочет быть где угодно, только не здесь, вдыхая запах лекарств и дезинфицирующих средств, замешанный на крови и иррациональной ярости. − Как я пойду на занятия, если буду спать? – не самый умный довод, но определенно самый умный, который приходит ему на ум. − А ты и не пойдешь, − объясняет Помфри. – Тебе нужно восстановиться. Через некоторое время оно подействует. − Я прекрасно сплю и без него, − протестует он, поскольку если ему и хочется что-то сохранить в секрете, то это гребаные кошмары, в которых он спасается бегством от гигантского волка, преодолевая подлесок, скалы, горы и даже воду. Он уверен, что знает смысл этого сна. − На самом деле нет, и ты это знаешь, − возражает она. – Тебе в туалет нужно? «Да, блядь, нужно», − думает он, потому что в туалет ему действительно хочется, и он осознает, что сказал это вслух. К счастью, Помфри не чужда нецензурная лексика. Иногда он слышит её бормотание, когда она думает, что он без сознания. − Да, пожалуй, схожу, − говорит он. − Помощь нужна? − Господи боже, нет, − отвечает он. Он медленно встает, поскольку знает, что упадет, как мешок с кирпичами, если поднимется слишком быстро. Помфри ведет его в ванную мимо отвратительной вонючей штуки, стоящей у окна, её твердая рука лежит у него на плече. Он замечает, что стал выше Помфри, когда, черт возьми, это произошло? Когда, наконец, он закрывает за собой дверь в ванную, его накрывает волна тошноты, желудок сводит судорогой, он корчится над раковиной, но ничего не выходит. Противорвотное действует. Приятно знать. Ремус делает несколько глубоких вдохов, напоминая себе о том, что, хотя все болит, это означает, что, по крайней мере, все части тела на месте. А значит, двигать он может всем, за исключением правой руки, и вполне, блин, способен проделать то, за чем сюда явился. Правда, лучше сидя. Тем временем снаружи поднимается суматоха, но он не обращает на неё внимания – к сожалению, это обычное явление в его жизни. Он уверен, что слышит голоса Джеймса и Питера, и кто, блядь, знает, где был Сириус эти дни. Споласкивая руки в раковине или пытаясь это сделать (тыкая слабыми пальцами кран, пока тот не выпускает тонкую струйку тепловатой воды), он впервые видит себя в зеркале. Лучше бы не видел. Он выглядит даже не больным, а мертвым. Натюрморт с черепом – мертвенно-бледную кожу стягивает, когда он морщит лоб, в обведенных темными кругами глазах жизни не больше, чем в пруду с затхлой водой. «Помни: ты можешь умереть в течение дня», − напоминает он себе. Ему известна статистика. Все оборотни умирают молодыми, более чем в половине случаев – от собственной руки. Дерьмовая статистика: волк, так или иначе, забирает их всех. − Пациенту требуется отдых, мистер Поттер, − он слышит раздраженный голос Помфри сквозь дверь. – Это то, что пациенту действительно нужно. А вы, я уверена, опаздываете на занятия. − Ну хоть пять минут – упрашивает Джеймс. – Мы только шоколадку принесли. И домашку. Знаю, знаю, звучит ужасно, но он нас и правда просил. − Нет, ты просто пытаешься отвлечь медсестру, пока твой друг пробирается сквозь черный ход, − непринужденно заявляет Помфри. – Это больничное крыло, а не вокзал. (Почему тогда у Ремус слышит звук двигателя? Наверное, просто пульсация в голове). Кто-то стучится в дверь ванной. − Ты здесь? – доносится голос Питера. – Как ты там? − Мистер Петтигрю! Клянусь, если вы ему докучаете… Ремус вздыхает про себя. − Ломаю статистику, − отвечает он сквозь дверь. − Ну, если это все, что ты ломаешь, значит, порядок, − откликается Питер. – Ты выходишь? У Джеймса истерика. Он почти убедил себя, что ты помер, а они это скрывают. − Джеймс просто королева драмы, − хмыкает Ремус. − И с каждым днем становится все хуже, − доносится ответ Питера. – И Сириуса нет рядом, чтобы его утихомирить, сам знаешь, что это значит. Ремус фыркает прежде, чем заняться рукой. Вариантов несколько, один хуже другого. Выйти, и они будут беспокоиться. Скрыться, и они будут беспокоиться. Позволить Помфри их выпроводить, и они никогда не расскажут ему, что произошло. «Эники-бэники, ели вареники». Он открывает дверь, но не двигается с места, прислонившись к дверному косяку – так они, по крайней мере, не увидят, как его трясет на ветру. − Жив, − заявляет он. – А теперь валите на зелья, мне потом понадобятся ваши конспекты. Джеймс и Питер смотрят на него, поначалу не зная, что сказать, и Помфри удается воспользоваться этим кратким мигом, чтобы припугнуть их и выгнать из больничного крыла. Когда дверь за ними закрывается, она поворачивается, скрестив руки на груди, и смотрит на Ремуса. − Мудро ли это, мистер Люпин? – интересуется она. Он смотрит на свои ноги. − Поппи, они же знают, − объясняет он, чувствуя себя неудачником из-за неспособности сохранить секрет. Это было минимальное требование его пребывания в школе: сохранить секрет. Но, честно говоря, он его нарушил на втором же курсе. − Ты им сказал? – спрашивает она. − Блестящий план, не так ли? – сухо отвечает он. − Принять оборотня в Хогвартс. Поселить его в одну комнату с парочкой вундеркиндов. Что может пойти не так? Краем глаза он видит нечто привлекающее его внимание. Нечто совершенно очевидное, что он игнорирует. Резко очерченное… там, на фоне белоснежных стен и яркого утреннего света притаилось нечто темное, гнилое, нечто едва живое. Как он мог не замечать этого прежде. «Помни о смерти», если она вообще существует. Он моргает, и оно, безглазое, смотрит на него. Помфри вздыхает. − Возвращайся в кровать, Люпин. Поговорю с ними позже. Убедись, что они воспримут этот разговор серьезно. − Но, Поппи… − начинает он. – Разве ты не видишь… − но его веки тяжелеют, а речь становится невнятной, когда она ведет его обратно к кровати. Прежде, чем зелье сна без сновидений действует, он задается вопросом: куда подевался Сириус?***
Должно быть, эта партия зелья сна без сновидений оказалась бракованной, поскольку Ремусу все равно снится прежний сон. В его комнату врываются сумерки, принося с собой тени и слабые светящиеся очертания, и то нечто, древнее, разлагающееся нечто у его кровати, оно взирает на него пустыми глазницами, у его шагов звук, как у колющегося льда, черные волосы и черные одежды все скрывают, видение плывет…***
− Сириус? − Не угадал, Люпин, − смех, похожий на воронье карканье, голос, похожий на влажные морские водоросли. – Ты опять пропустил зелья. Плохая партия или нет, Ремус чувствует себя слишком заторможенным для этого разговора, несмотря на то, что он кажется довольно важным. И где Помфри? − Ж – значит «жутко», Северус, − отвечает он Снейпу. – Ты следил за мной. Как нечто. Сталкер. Извращенец, − оказывается, под воздействием этого зелья он становится еще и честнее. − Знал, что у тебя есть секретик, − откликается Снейп, стоя у изголовья его кровати. – Хотя я разочарован, что все так тривиально. – Он смотрит на Ремуса сверху вниз, и Ремус неохотно следит за его взглядом. Обе его руки туго перевязаны от костяшек пальцев до низа рукавов пижамы. О да. Он просто обязан огрызнуться. − Говорил с Лили, − хрипит Ремус. – Она тоже считает, что это жесть. Снейп никак на это не реагирует, верный знак того, что он считает себя хозяином положения. К сожалению, сейчас он им и является. − Да что с тобой такое, неужели перспектива жить с этими дебилами еще год окончательно тебя измотала? – усмехается Снейп. «Это вовсе не то, чем кажется, ты, пугало огородное», − едва не ляпает Ремус. Но тут ему в голову приходит, что только такое огромное заблуждение способно на некоторое время сбить Снейпа с истинного следа. Ублюдок чересчур наблюдателен. Ремус предпочитает ответу неловкое молчание. − Позволишь совет? – злорадно интересуется Снейп. – Почти каждое зелье в больничном крыле смертельно в больших дозах, − он подмигивает, что в его исполнении выглядит кошмарно. – Если бы ты не был столь безнадежен в этом вопросе, мог бы и сам определить, которое из них безболезненно. − Иди на хуй, Северус. Должно быть, он все еще спит и ему это снится, думает Ремус, потому что Снейп никогда не идет на хуй, когда Ремус его туда посылает. Но Снейп скользит в сторону, и там, где он был, у подножия кровати Ремуса, мертвое, гниющее нечто продолжает раскачиваться на несуществующем ветру. На этот раз Ремус таращится в ответ. По крайней мере, до тех пор, пока его снова не тянет в искусственный сон.
