Still Life with Scull

      Окей, мне это снится, думает Ремус, на этот раз определенно снится, он незаметно провалился в сон и все проспал. Неважно, это же фуга, фуга барокко, так что все возвращается, все повторяется. Имитация, полифония, взмах ресниц. Ну вот, опять.       Вот он, берег того – точно окрещенного, думает он – Черного Озера, обманчиво спокойного под ярким звездным небом. Созвездия говорят, что сейчас середина сентября, начало нового лунного цикла, супер. Он ступает на пирс, скользкие деревянные доски скрипят под ногами. Это единственный звук в предрассветный час, когда еще не начали петь птицы.       Скрип и скольжение напоминают ему о половицах и крови, просачивающейся сквозь них, о том, что в прошлый раз он проснулся и увидел искалеченную руку на другом конце комнаты, серые пальцы и предплечье лохмотьями. Во рту мешались кровь и песок, он ждал, когда фуга унесет его прочь. Неудивительно, что Помфри не говорила ему, что случилось с его рукой, пока не убедилась, что та приросла как следует.       Теперь, две недели спустя, правая рука всё еще холоднее левой и едва ли достаточно окрепла для магии. Он пользуется то одной, то другой, но, честно говоря, обе слушаются паршиво, и его успеваемость от этого страдает. Помфри обещает, что позже он станет гибче, если продолжит упражняться, однако сейчас чары в его исполнении – не что иное, как хаос, и ему буквально запретили практиковать Трансфигурацию. Безработица теперь кажется не худшим исходом, а суровой реальностью, и, если он не сдаст С.О.В., то познакомится с ней быстрее, чем думает.       Под безлунным звездным небом эта мысль саднит чуть меньше. В конце концов, в это время суток уже ничто не имеет значения. Ремус вздыхает, прохладный осенний воздух остужает его кожу и легкие, и в этот момент он чувствует себя по-настоящему живым. На дворе новолуние, и он никогда не сможет убежать от волка дальше, чем здесь и сейчас. Наступало новолуние, и он чувствует это взглядом, в усталых пальцах, в покалывании в позвоночнике: Человек.       И всё же.       Новолуние. Точка равновесия. Он может крениться в ту или иную сторону, но на самом деле клонится исключительно вперед – к следующему полнолунию, к боли, к зверю, которым он был и будет снова. Смысл его исцелять, если совсем скоро его кожа вновь разорвется, словно по ужасному расписанию? Смысл чинить ему руку в этом месяце, если в следующий раз волк может запросто её съесть? Смысл, черт побери, тащить ему шоколад?       Нет никакого смысла. Просто цикличность. Периодичность. Ленивая судьба и её прежние старые трюки, и Ремус Люпин на пирсе, где-то на грани между землей и водой. Балансирует. − О, продолжай, − слышит он мягкий голос в темноте. – Надо сделать лишь один шаг. Я всегда хотел взглянуть на фестралов.       Ремус не узнает обладателя голоса сразу: больно уж похож он на голос Сириуса, если бы Сириус умел говорить тихо. Когда он нервничал, в его речи появлялся породистый акцент, элитарнее, чем у королевы, этот шелковистый тон, легкая усмешка…       С другой стороны, Сириус, вероятно, не стал бы подзуживать его прыгнуть в озеро, заполненное Гриндилоусами, слизкими извивающимися тварями и гигантскими кальмарами – ну, ладно, одним гигантским кальмаром, но он заполняет собой большую часть озера. Это действительно больше похоже на… − Иди на хуй, Северус, − рефлекторно говорит он.       За спиной раздается хриплый смешок – это определенно не похоже на Снейпа. − Он действительно воодушевляет на матерщину, правда? – говорит голос.       Ремус смотрит вниз, в темные воды. Там что-то движется, он почти уверен, что-то темное и гниющее, путающееся в одежде, водорослях и кусках плавника. А может быть, это игра света. − Утопление, − заявляет голос, − ужасная смерть.       Он уверен, что волки – превосходные пловцы. И задается вопросом, спасет ли его волк, даже когда до полнолуния так далеко. − Итак? – вновь говорит голос. – Ты же с Гриффиндора, не так ли?       Ремус медленно разворачивается, стараясь не поскользнуться на влажном дереве, не сейчас, когда он в нескольких дюймах от бездонного озера, полного… много чего. Он устремляет взор на берег и на тенистый лес. Фигура выступает из тьмы дальше, чем он ожидал, и проходит по пирсу последние несколько метров. Незнакомец кутается в не по сезону толстый плащ, но все равно, кажется, мерзнет. Несмотря на это, его движения текучие, как во сне, словно он под черной шерстью ничего не весит. − Шляпа отправила меня на Гриффиндор не за храбрость, − признается Ремус. – Она сказала, чтобы стать храбрым, мне будут нужны мои друзья. − Потому, что ты собираешься умереть молодым?       Как и его брат, Регулус Блэк бледнее, чем положено, в его голосе звучит та же тихая усталость, которая характерна для Сириуса, и это вскоре после лета. Может, именно поэтому вопрос звучит несколько менее дерзким и несколько более понимающим, нежели предполагалось.       Что, в некотором роде, только делает все хуже. В любом случае, Ремус застывает на мгновение, потому что, продолжая рассуждения, смысл хранить секреты, если все их отгадывают? Он сглатывает жуткое ощущение, что юный Регулус Блэк ведет именно к этому. Лучше быть осторожнее со словами. − Шляпа не всеведуща, − добавляет Ремус.       Он ждет реакции своего неожиданного спутника. Выражение лица Регулуса пусто, в нем нет сочувствия, но нет и злобы. То, что есть – и Ремус не может сделать вид, что его это не пугает – зловещее чувство товарищества. Или того хуже, чувство общности судьбы. Как будто они оба знают, к чему это все приведет.       И вдруг у Регулуса вырывается: − В моем случае всеведущее некуда. Ненавистная, ужасная шляпа, − в его ярких глазах светится огонь. Объяснения не следует.       Воспринимал ли он Регулуса ребенком? Тринадцатилетний парень, стоящий перед Ремусом, почти ростом с него, рот изгибается в улыбке, которую он узнает по Сириусу и которая означает, что тот вспоминает нечто, что вспоминать не следует. Ремус вдруг осознает, что он ведь тоже должен беспокоиться об этом парне. − Что ты вообще здесь делаешь в такое время? – интересуется он, чувствуя, что вопрос слегка лицемерен, а забота – неловка. В принципе, на этом пирсе они сказали друг другу больше, чем за последние два года. Так почему бы и нет.       Регулус принимается рыться в кармане пальто и вытаскивает несколько круглых плоских серых предметов. Ремус теряется в догадках, но это всего лишь камни. Мальчик швыряет один в озеро по низкой дуге, и камень прыгает – раз, второй, третий. Ремус готов поклясться, что из-под воды вынырнуло нечто и утащило камушек. − Я ловец, − заявляет Регулус. – Я нахожу вещи.       В любое другое время такой ответ показался бы смехотворно таинственным. Но сейчас Ремуса он устраивает. − Я не знаток квиддича, − отвечает он. – Но разве ловцы не должны искать вещи? − В гриффиндорской команде, может, и должны, − Регулус щурится на то место, где исчез камень. – В последнее время я, кажется, только тем и занимаюсь, что нахожу то, что теряет брат. Самообладание. Шарики. Друзей. − Друзей, − повторяет Ремус. – Меня, черт возьми, Сириус Блэк не потерял. − Теряет, − чопорно поправляется Регулус. – Не «потерял». Оглянись кругом, ты стоишь в дюйме от подводной могилы, полной монстров, поздно ночью, незадолго до рассвета. Так что мое предположение справедливо. Вот, попробуй.       Он протягивает Ремусу один из своих камушков. Вместо того чтобы признать, что его мелкая моторика на данный момент слегка не в порядке, Ремус берет камушек и пытается сделать «лягушку». Камень сразу же тонет. − То же можно сказать и о тебе, − Ремус пытается хоть как-то отвлечься от своего провала. Не похоже, что кто-то из них выиграет этот конкретный спор. У них обоих нет причин находиться здесь, помимо очевидных. – Во всяком случае, я потерял его. Где он, Регулус?       В ответ Регулус пожимает плечами. − Я не прячу под мантией Сириуса Блэка, − отвечает он.       Какой странный ответ, думает Ремус, прежде чем до него доходит, что обращался Регулус не к нему, а к темной фигуре в капюшоне, возникшей из ниоткуда рядом с ним. Серая поношенная мантия, безглазый взгляд, безлегочное дыхание… в прохладной осенней ночи вдруг веет зимним холодом. − С кем ты разговариваешь? – резко спрашивает Ремус. До сих пор никто, кроме него, не видел такие вещи. Не лучший момент узнать, что они реальны.       Регулус моргает, и наваждение исчезает. − С тобой, придурок, − цедит он. – Я с тобой разговариваю. С кем еще?       Ремус думает, что, если Регулус может игнорировать эту тварь, то и ему это под силу… хотя бы временно. − Сириус, − говорит он. – Я не видел его с тех пор, как мы ехали в Хогвартс-Экспрессе, и то не уверен. Где он?       Но теперь лицо Регулуса становится совершенно непроницаемым. Словно он специально выкачивает из себя все эмоции, воспоминания, проклятье, даже все мысли. На лице ребенка это смотрится жутковато. − Скрывается, − наконец, отвечает он. – И он не покажется, пока опасность не минует. − Скрывается? – недоверчиво переспрашивает Ремус. – Что он на этот раз натворил?       На лице собеседника, как на чистом холсте, появляется подобие улыбки, как будто её рисовал человек, не слишком хорошо представляющий, как она выглядит, и не слишком хорошо умеющий рисовать. − Ничего, − отвечает Регулус. – Попробуй еще, − добавляет он и вкладывает Ремусу в ладонь еще один камушек. – Быстро крутани запястьем. Вот так.       Даже с поддержкой твердой руки Регулуса движение Ремусу вряд ли удастся. Тем не менее, он пытается. Как и предыдущий, камушек мгновенно тонет. − Интересно, − задумчиво тянет Регулус, и сам бросает третий камень. Этот скачет по водной глади четыре или пять раз прежде, чем его хватают. Регулус небрежно интересуется: − Тебе известно, что иногда мой брат называет дом на площади Гриммо черной дырой? Наверное, это потому, что оттуда трудно сбежать.       Но Ремус помнит поездку на поезде, помнит составленный Джеймсом список того, что не так с Сириусом Блэком. Помнит, как Сириус и Регулус делили последнее купе в поезде, молча и скрываясь. От чего? − Но он ведь пытался? – спрашивает Ремус.       Регулус фыркает. − Как и я, − признается он. – И оба потерпели фиаско. Ну… Не давали друг другу преуспеть. Берегли друг друга, если тебе угодно. Для чего, я тебя спрашиваю?       Ремус медлит, а его разум против его воли складывает все детали мозаики. Слова как попытка к бегству. Пытался. Фиаско. Спасал. А прежде: я всегда хотел увидеть фестралов.       Твою мать.       Кстати, интересный факт о черных дырах: внутрь не заглянуть. − Что произошло? – наконец, спрашивает Ремус. − Моему брату следовало стать ловцом, − объясняет Регулус. – Он тоже находит потерянные вещи.       Он делает шаг вперед и останавливается рядом с Ремусом на берегу озера, глядя вниз, в темные воды, где ничто не шевелится.       Ремус по-прежнему не уверен в том, что понял правильно, и он чувствует себя слишком не в своей тарелке, чтобы задавать уточняющие вопросы. А у него их, по меньшей мере, три. Первый: почему Регулус только что сознался в чем-то настолько серьезном, когда Ремус стоит на краю водоема поздно ночью и даже самому себе не может сказать, что он здесь забыл? Второй: почему Регулус сознался в этом именно ему, едва знакомому человеку, в то время как Ремус твердит даже друзьям, что он в порядке, лучше не бывает?       И, наконец, третий… просто почему?       Ремусу приходит в голову мысль, что, может, у Регулуса наступило состояние «фуги»*, похожее на его собственное. Перепрыгивание от сцены к сцене. Вперед, назад, может, вбок. По крайней мере, в этом был бы какой-то поэтический смысл – объяснение тому, зачем они здесь встретились, как бы это ни было невероятно смешно, на берегу Черного озера, поздней сентябрьской ночью.       Может ли он рискнуть? Скорее всего, нет. Но в последнее время он слегка не в себе. − Я оборотень, и это убивает меня, − решается он.       Регулус оборачивается. Он взирает на Ремуса с вежливым любопытством, но без удивления. Очередной гений астрономии. − Вот что имела в виду Шляпа, − поясняет Ремус. – Поэтому мне нужны друзья, чтобы быть храбрым. «И поэтому я умру молодым», − об этом он умалчивает.       Он почти надеется, что Регулус выпалит: «Окей. Прыгай, останавливать не буду». У мальчишки для этого слишком хорошие манеры. − Мне Шляпа сказала, − признается Регулус, − что куда бы я ни пошел, я буду один. – Он прячет руки в карманы пальто. – А для этого Слизерин – лучшее место.       «Ненавистная, ужасная Шляпа», − вспоминает Ремус. − Ужасно говорить такое одиннадцатилетнему ребенку, − вслух произносит он.       Регулус хохочет. − Сердобольный ты, гриффиндорец, − говорит он. – Честно говоря, я и похуже слыхал.       Жуткая, мрачная тема, на которую не стоит сворачивать во время светской беседы – дом на площади Гриммо. Будь здесь Сириус, Ремус бы, может, и рискнул. А с Регулусом лучше этого не делать. − Да, твой брат кое-что упоминал, − решается Ремус. – Он не особенно хорошо ладит с вашей матушкой, так? − Это из-за того, что ему не хватает хитрости, − объясняет Регулус. – Она кричит громче, и он перестает слушать вовсе. Прагматизм. Намеки. Устремления. Маневрировать легко даже в плохой день. Скажи ему, чтобы попробовал.       Однако Регулус вовсе не считал, что маневрировать легко или же это его не занимало вовсе. Ремус смотрит, как мальчик выкапывает последний камушек и швыряет в озеро. Он скользит по водной глади, словно по льду, скрываясь где-то вдали. − Ты просто лицемер, Регулус Блэк, − заявляет Ремус. − Может быть, − соглашается Регулус. – Но я могу прождать хоть пять лет, в то время как у тебя в лучшем случае есть гребаный годик.       А вот теперь происходящее становится крайне загадочным. Как с Джеймсом в поезде. − Годик до чего? – спрашивает Ремус.       Регулус пожимает плечами. − Годик до чего, Регулус? – настаивает Ремус. – Чего мне ждать? − Не знаю. Это мой брат как-то упомянул, − неопределенно отвечает Регулус. – Не спрашивай. − Ладно, я заглотил наживку, − говорит Ремус. – Ты сказал, у тебя есть пять лет. Что будет потом? − Я не знаю, − отвечает Регулус, качая головой с чувством, похожим на разочарование. – Но у меня такое ощущение, что если бы я знал, то не волновался бы.       Если он полагает, что внес ясность, то он ошибается. Однако неуместное предвидение подтверждает подозрения Ремуса. − Ты ведь спишь, правда? – спрашивает он.       Регулус хмыкает. − Очень на это надеюсь, − отвечает он. – Было бы ужасно, если бы в Хогвартсе и в самом деле позволили находиться оборотню. Без обид, Люпин. С таким именем ничего не поделаешь.       Ремус сжимает кулак на руке, которую совсем недавно видел на другом конце комнаты. − Я не обиделся, − приходится признать.       Рядом покачивается мертвая тварь.       Регулус разворачивается, собираясь уйти, его взгляд скользит по полуразложившемуся спутнику Ремуса. − Не то чтобы дементоры намного лучше, − бросает он.       За несколько шагов тьма поглощает Регулуса целиком. А Ремус остается, в его голове пульсирует единственная мысль: теперь, когда он знает, что это за тварь, менее пугающей она не стала. ___ *Диссоциативная фуга, или же по-простому - состояние фуги - это состояние помрачения ума, при котором человек внезапно забывает всё о себе.