Глава 4
8 мая 2020 г., 13:15
Ремус уже двадцать минут убеждает себя в том, что просто идет обходным путем. Оттягивает неизбежное, а не избегает его. Это непросто – Карта пылится в кабинете Филча, а оно внутри него, Ремуса. Потому он не может лгать себе, говоря, что просто идет окольным путем в кабинет Дамблдора. К тому же он несет бутылку вина, и это его выдает. Сколь бы он ни уважал Альбуса Дамблдора, опыт его научил, что уважение лучше всего сочетать с охлажденным бокалом трезвости.
Во время приветственного пира Ремус наблюдал за стариком и задавался вопросом, не упустил ли он момент, когда можно поделиться информацией, которую он носит в себе последние двадцать лет. Месяц назад он решается. После побега.
Конечно, лучше было бы до побега, но все полагали, что самая безопасная тюрьма сможет удержать одного массового убийцу, так что тут, возможно, не только Ремус виноват.
Как бы то ни было, теперь ему предстоит постучать в дверь кабинета Альбуса и проглотить ту старую, детскую ревность, которая твердит, что это его тайна, последнее, что роднит его с друзьями. Это будет самая короткая защита в истории, даже по стандартным меркам, и она покажет, что даже спустя двенадцать лет он не может вздохнуть спокойно, но кого это волнует? Шагай, гриффиндорец, беглые преступники сами себя не поймают.
Но.
Эта формальность не дает ему покоя. Если бы не дементор, он бы решил, что это странный не то сон, не то воспоминание в поезде было вызвано виной, продиктованной его внутренним старостой. Иди к Дамблдору. Прямо к Дамблдору. Не тормози. Не собирай 200 галлеонов.
Но дементор там все же был, и Ремус совершенно уверен: так они не работают. Да, они сеют душераздирающее отчаяние. Но они не оставляют после себя игры разума, чувство вины и прыгающие по Черному озеру камушки. К черту это все, он идет потому, что ему нужно знать.
Ноги сами приводят его в лазарет, он очарованно озирается по сторонам, удивляясь, сколь мало здесь все изменилось за прошедшие годы. Приветственный праздник был только началом. Его усадили за стол вместе с учителями – с другими учителями, боже мой – восемьдесят процентов из них были древними пятнадцать лет назад, а сегодня и вовсе тихо усохли. Моложе всех из присутствующих Северус Снейп, они ровесники, он смотрит на Ремуса знакомым взглядом – будто Ремуса надо усыпить, а Снейп готов это устроить.
За пределами Большого Зала все изменилось еще меньше. Идя по коридорам, он старается не поднимать глаз. Это место в значительной степени история, облаченное в крохотное, как набедренная повязка, настоящее.
И пока он не разберется, что же, черт возьми, произошло в поезде, наблюдать лучше издалека.
Легче сказать, чем сделать.
Время бьет его по лицу, едва он распахивает дверь больничного крыла. Запах дезинфекции и мяты возвращает его к реальности. Короткое, страшное мгновение ему кажется, что сейчас он очнется на больничной койке в углу палаты и ему снова будет двенадцать, четырнадцать или пятнадцать лет.
Но нет. Он вновь напоминает себе, что это не сон, что ему тридцать три года, ничто не напоминает об этом ярче, чем выглядывающее из-за двери кабинета лицо с суровым выражением. Потому что это лицо тоже выглядит старше.
− Поппи! – окликает он.
Сколько ей сейчас? Сорок-сорок пять? Внешне она по-прежнему не похожа на пожилую даму, разве что для подростка, но все же изменилась.
На её лице появляется широкая улыбка. После суровой Минервы, милосердного Альбуса и слегка убийственного Северуса он не может не испытывать облегчения оттого, что кто-то искренне ему рад.
− Ремус! – через мгновение он очутился в объятиях медсестры. – Как я рада тебя видеть! – Она чуть отстраняется, на мгновение кладет ему руки на плечи и оглядывает с ног до головы: − Ты здесь не из-за…
− Просто зашел, − отвечает Ремус. – Я не видел тебя на пиру и заглянул поздороваться.
− Пиры наводят на меня тоску, − небрежно отзывается Поппи. – Не помню, когда там в последний раз видела овощи…
Ремус ухмыляется.
− А жареная картошка с технической точки зрения ведь овощи?
− Я бы так не сказала, − отвечает Помфри. – А эти пирожки с патокой… переизбыток сахара вреден для растущего организма.
Ремус улучает минутку и заглядывает ей через плечо.
− А что насчет этих коробок из «Сладкого королевства»? – чинно интересуется он.
− Они целебные, − восклицает Помфри. − Кстати, ты выглядишь таким изможденным…
− Ну спасибочки.
− Что неудивительно с этим дементором в поезде. Странно, что больничное крыло не переполнено. Уверена, коробок из «Сладкого королевства» не хватит и на неделю! Тебе точно ничего не нужно? Разве полнолуния не было на днях… черт, клянусь, я раньше наизусть помнила лунный календарь.
Ремус кладет руку ей на плечо, надеясь, что этот жест выглядит успокаивающим.
− Расслабься, Поппи, − говорит, он. – Оглядись. Учебный год даже не начался. Больничное крыло пустует. А я принимаю аконитовое зелье.
− Именно! – её лицо загорается. – Я хотела тебя расспросить. Как оно?
Он одаривает её редкой искренней улыбкой.
− Переломно, − просто отвечает он. – Поппи, клянусь, это всего лишь я, бутылка вина и желание наверстать упущенное. Если сможешь уделить вечер…
− Входи, входи, − говорит она. – И, пожалуйста, прости за беспорядок. Люди сюда не поговорить приходят.
− Да уже, − улыбка Ремуса сменяется привычной кривой усмешкой, с которой он сроднился. – Поппи, ты не обязана выкладывать все за минуту.
Она улыбается.
− Грубо, мистер Люпин. Я обязана проинформировать об этом декана вашего факультета. К тому же вы не в спальне после комендантского часа.
Он следует за ней в кабинет, мимо аккуратно заправленных постелей и пыльных шкафчиков с лекарствами.
− А еще я тайком проносил выпивку в замок, − признается он. – Пожалуйста, не выдавай меня Минерве, я останусь после уроков до Рождества.
Помфри оборачивается, чтобы ухмыльнуться.
− Тогда лучше избавиться от улик. Кстати, учителем ты стал, чтобы называть коллег по именам без последствий?
− Не уверен, что это сработает, − вздыхает Ремус. – Вон Аргус пригрозил содрать с меня шкуру просто так, в память о старых временах.
− Хиппарка, − он уверен, что Помфри подмигивает.
В ее кабинете, в отличие от безупречного больничного крыла, тесно. Не беспорядок, просто много вещей. Возле её стола лежат коробки шоколадных конфет из «Сладкого королевства», на которые он уже обратил внимание, вдоль стен выстроились книги разной степени потрепанности, тома медицинских журналов, тематические брошюры. Стол завален знакомыми журналами, брошюрами и заметками, сверху лежит экземпляр «Истории уголовного права в магической Британии», открытый на второй главе, «Азкабан», а рядом «Руководство по очищению разума темных существ». Ремус узнает эти книги, ведь его стол последние четыре недели пребывает в таком же состоянии.
Помфри обеими руками убирает беспорядок, когда он оправляется от неожиданности.
− Читаешь? – спрашивает он.
Помфри поднимает глаза.
− Они выставили сотни дементоров за воротами, − говорит она. – Так что да, читаю.
Ничего в Хогвартсе не меняется, думает Ремус, стоя в дверном проеме, стараясь не мешать Помфри, пока она не переставит все по своему усмотрению.
Одиннадцатилетний Ремус не обращал на это особого внимания, когда впервые пришел к Помфри за консультацией, но одно он запомнил отчетливо: её кабинет был завален литературой и пособиями об оборотнях. Тогда его разочаровали колючие каракули и зачеркнутые абзацы. Жуткие изображения трансформации оборотней, решительно исправленные тяжелыми взмахами её пера. Её обращение с книгами казалось варварским, почти незаконным. Он тут же погрузился в чтение, пока отец обсуждал насущные вопросы.
После этого было что-то вроде генеральной репетиции с Гремучей Ивой, тоннелем и Визжащей Хижиной. Хижина была не чем иным, как переделанным сараем, однако внутри было уютно и тепло. В Хижине имелись одеяла, диван и, почему-то, даже пианино. Ремус смотрел на отца, отец отводил глаза в сторону. Ремус заранее чувствовал себя очень виноватым из-за этого пианино, ведь он знал, что сломает его. Годы спустя он его действительно сломал, но не раньше, чем Сириусу выпала оказия сыграть ему эту проклятущую фугу в соль-миноре.
Он все еще пытается стереть это воспоминание из головы, и вдруг перед глазами возникает кошмарный образ дементора. Он вздрагивает так сильно, что кажется, что он просыпается, что он все еще спит в этом ебаном поезде.
Но нет. Это лишь Помфри трясет буклетом у него перед носом.
− Я обращалась в Министерство около двенадцати раз, − заявляет она, − и все, чего я добилась – пара паршивых брошюрок для взрослых…
− Впечатляет, − протягивает Ремус, слегка пошатываясь. – Они изобразили дементора и сделали его еще страшнее…
− Никто не мог рассказать мне, как они влияют на детей, − объясняет Помфри. – Просто держите их подальше, сказали они. Это же бред. Известно, что их влияние крайне сильно, что, если оно проникнет на территорию или даже непосредственно в замок?
Ремус вспоминает недавнюю «Оборону Сегодня».
− Это сложно рассчитать, − осторожно говорит он. – Они все время движутся, и вам нужно принимать во внимание географию, направление ветра…
− Я провела расчеты, − коротко отвечает она. – Часть Черного озера, поле для квиддича, даже класс для прорицания – при подходящей погоде все они прочувствуют. И дементоры, в свою очередь, тоже.
На её лице застывает жесткое и разочарованное выражение.
− Но Министерству все равно, − говорит она. – Защищать студентов придется нам. Ты собираешься научить их вызову Патронуса?
− Я думал об этом, − отвечает Ремус, и понимает, что этого недостаточно. – Тех, кто будет сдавать мне С.О.В. Но они кошмарно отстают, это просто смешно. Такое ощущение, что в прошлом году они ничему не научились.
Помфри вздыхает. Похоже, она собирается напомнить ему, что он преподает Защиту от Темных Искусств, а не Защиту от Экзаменационных вопросов, одобренных Министерством, но передумывает.
− Еще бы, − говорит она, − в прошлом году их обучал совершенно некомпетентный олух. Однажды пытался вылечить студенту сломанную руку, добился того, что исчезли все кости…
Рука Ремуса непроизвольно сжимается в сочувственном жесте.
− Да, мне доводилось встречаться с Гилдероем, − говорит он. – Очень на него похоже.
− Взгляни на это с другой стороны, − с преувеличенной бодростью отвечает Помфри. – Если когда-нибудь тебе понадобится узнать разницу между сиреневым и бледно-лиловым, думаю, они все стали специалистами.
Ремус оглядывает себя. Как обычно, его одежда – безобидное сочетание черного и серого.
− О Боже, − говорит он. – Они все завалят экзамены, и угадай, кого обвинят?
Помфри ставит на стол два винных бокала.
− Добро пожаловать в преподавание? – отзывается она. – Имей в виду, не больше одного бокала. Знаю, они все говорят, что с ними все в порядке, но после вина в количестве ночью снятся кошмары, поверь.
Прекрасно. Они еще даже за стол не сели, а Помфри уже уверена в том, что Ремус намерен выпить минимум одну бутылку вина и болтать ни о чем. Он ощущает старое желание смалодушничать. Просто оставить все как есть.
Потому он колеблется.
− Я могу зайти в другой день, − предлагает он. – Если ты занята.
− Ой, садись, садись, − отмахивается она. – Хорошо, что ты заглянул, правда. Что ты принес?
− Ничего особенного, − признается он. – Тот же Шато де Теско, который мы пронесли на прощальный пир.
Ремус не большой знаток вин. На самом деле он подумывал просто скрутить косячок – ему прекрасно известно, что у Помфри есть с десяток снадобий, меняющих сознание круче, чем конопля, но он не уверен, что курение хорошо пойдет в больничном крыле.
Однако у Помфри прагматичный подход к социальному опьянению.
− Пойдет, − заявляет она.
Стремительным взмахом волшебной палочки она откупоривает бутылку и наполняет оба бокала, затем подносит свой к свету. Вино сверкает рубиново-красным цветом, каким-то непостижимым образом выглядя раз в пять дороже. Затем она усаживается напротив него, и они чокаются бокалами. Звон изящен и звучит слишком торжественно.
− Итак, − сделав глоток, начинает разговор Помфри. – Что привело тебя сюда, Ремус Люпин? Дементор в поезде?
Он протестующе взмахивает руками.
− Хотел наверстать упущенное, не более, − отшучивается он.
− Прошло пятнадцать лет, − вздыхает Помфри. – Возможно, нам придется выбирать.
− Я посылал рождественские открытки, − напоминает Ремус.
− Они в коробке на нижней полке, − улыбается Помфри. – Кроме 1981 года, тогда открытка так и не пришла.
Вот почему её так легко невзлюбить, думает Ремус. Она обладает уникальным талантом ткнуть пальцем туда, где больнее всего.
− Я был в больнице, − отвечает он на незаданный вопрос. – Лунный цикл сбился. Долгая история.
Не странно ли, что он оправдывается из-за ошибки, совершенной двенадцать лет назад? Ничуть. С Помфри это естественно.
Это и впрямь долгая история, но для Помфри не составит труда сложить все воедино.
− Все в порядке, − говорит она. – Не то чтобы я пылала желанием её узнать. Итак, − она вновь улыбается, − ты здесь. Чем я могу помочь?
Скорее всего, это просто капелька нарциссизма, думает он. Издержки профессии медика. И как бы ему ни хотелось поспорить с ней, частичка его помнит, что она единственный человек в Хогвартсе, кому он не должен лгать.
И все же он медлит с ответом, делает глоток вина. Оно не слишком хорошее, нет букета вкуса, в такое хорошо добавлять сахар. Он не хотел переходить сразу к делу, даже с Помфри, ставящей вопрос прямо, это кажется неправильным.
С другой стороны, завтра ему рано вставать, а привычка ходить вокруг да около – не более чем привычка.
− Дементор в поезде, − отвечает он.
− Я так и знала, − кивает Помфри. Она откидывается назад и оценивающе смотрит на него. – Ты удивлен? Думаю, мне не надо тебе объяснять, что они воскрешают самые темные воспоминания.
− В том-то и дело, −голос Ремуса звучит тише, чем ему хотелось бы.
Он долго молчит, пытаясь выразить словами охватившее его острое беспокойство. Он не смотрит на Помфри, поскольку знает, что прочтет на её лице… жалость? Конечно, ведь ей известно, каковы его самые темные воспоминания.
− Как? – наконец, спрашивает он. – Как они это делают?
− Риторический вопрос, профессор Люпин, − отвечает Помфри.
− Мне нравится размышлять о них, как о Сократе.
− Ну конечно, − в голосе Помфри звучит легкая дружеская насмешка. – Они пожирают твои счастливые воспоминания до тех пор, пока не останется ни одного. А плохие воспоминания заполняют образовавшуюся пустоту, как воздух, устремившийся в вакуум.
− Именно, − кивает Ремус. – Это популярная теория. Плохие воспоминания им не интересны, это просто… физика. Ну, умственная физика. Вопрос в другом. Вопрос в… − он прерывает себя и смущенно делает еще один глоток вина, − если это устремляющийся в вакуум воздух, то меняется ли воздух?
Да, определенно жалость. Или что-то еще.
− Иногда в воздухе витает то, что мы потеряли, − мягко отвечает Помфри, и кто знает, о чем думает она. Воспоминания маленького ребенка, укус, четырехлетний мальчик, запертый в укрепленном подвале, однако Ремус помнит лишь то немногое, что ему рассказали родители.
− Но не невозможное, − уточняет Ремус. – Нет невозможных воспоминаний. Дементоры вызывают воспоминания настолько точные, что их используют при допросе свидетелей, когда имеется ментальный или магический блок.
− В каком смысле невозможное? – интересуется Помфри.
− Очень невозможное, − отвечает он.
Дементор, пробравшийся через окно лазарета в 1974 году. Регулус Блэк на берегу озера швыряющий камешки, проводящий рукой по шрамам Ремуса за два года до того, как они обменялись парой слов. Прозвище, появившееся лишь в 1975 году. Поездка в поезде, случившаяся дважды, один раз с Сириусом, другой без него…
− Это заставило меня задуматься, − добавляет он. – Что, если… − он делает глубокий вдох. – Что, если мы недооцениваем дементоров?
Судя по взгляду её прищуренных глаз, она заинтересовалась.
− Министерство явно недооценивает, − говорит она.
− Я говорю не о Министерстве, − отвечает Ремус. – Я говорю о нас. Обо мне. О Дамблдоре. О тебе. Что, если мы далеки от понимания их истинного могущества?
Помфри вдруг начинает смеяться, что смущает – Ремус высоко её ценит, но её чувство юмора никогда не играло большой роли в его оценке.
− Ты случайно не собирался завести об этом разговорчик под соусом «само так вышло»? Я думала, ты пришел выпить винишка и наверстать упущенное! – теперь её глаза слезятся от смеха. – Ремус Люпин, ты смешон. Рассказывай давай.
− У меня нет четкой теории, − поясняет Ремус. – Я спал, когда тот дементор вошел в поезд, возможно, этот факт сделал происходящее еще страннее. Однако. – Он сделал паузу. – Что мы знаем о дементорах? Что знаешь ты?
− Ну, как тебе известно, кое-что я исследовала, − Помфри указывает на высоченные стопки бумаг на столе. – Это не слишком популярная область для научных исследований. Трудно найти что-то датированное более поздними датами, чем девятнадцатый век, а для научной точности это было ужасное время.
− Они мыслят? – спрашивает Ремус. – Есть ли у них собственные воспоминания?
Самоидентификация? Желания?
− Если верить литературе – нет, − Помфри задумчиво отпивает из своего бокала. – Мы знаем, что их можно посылать на простейшие миссии, − она деликатно намекает на долгую охоту за Сириусом Блэком. – Они могут призвать друг друга на значительном расстоянии, что указывает на ментальную связь. Возможно, коллективный разум. Также нам известно, что их легко отвлечь, соответственно, перед нами инстинктивные существа. Думаю, они не намного умнее муравьев, стервятников или красношапов. Ты не согласен?
− Терпение, Поппи. Теория находится в стадии разработки, − уточняет Ремус. – Как с ними общается Министерство? Они не глухие, но я уверен в том, что разговаривать они не могут.
− Я задала Министерству тот же вопрос, − хмыкает Помфри. – В конце концов, эти инстинктивные существа, которых очень легко отвлечь и которые сейчас нависают над замком, очень опасны. И знаешь, что ответило Министерство?
К сожалению, Ремус хорошо знаком с упрямством министерских сотрудников.
− Засекречено? – догадывается он.
− Засекречено, − подтверждает Помфри. – Но они прислали мне совершенно нелепую брошюрку, в которой рассказывается о чарах вызова Патронуса, − она вздыхает. – Хороший ты выбрал момент, чтобы вернуться.
Помфри кружит вино в бокале, и Ремусу приходится признать: это лучше, чем пить его. А еще она кажется нетерпеливой, и он теряет – точнее, откладывает на потом – нити, нащупанные в ходе этого разговора.
Ремус делает ей одолжение. Да, пожалуй, именно так.
− Ладно, говорит он. – Подводя итог: нам известно, что у них есть полный доступ к памяти человека. Даже если речь идет о забытых, подавленных или заблокированных воспоминаниях. Нам известно, что они могут в определенной степени анализировать содержание воспоминаний. По крайней мере, достаточно, чтобы идентифицировать личности тех, кого они хотят опустошить. Нам известно, что они охотятся на людей, будучи при этом слепыми. Возникает вопрос: как они найдут свою жертву? Понятно, что они могут идентифицировать человека, имея, какой… шаблон, некую схему. Нечто, что можно сверить с извлекаемыми воспоминаниями.
Помфри мгновенно улавливает суть.
− Ты хочешь сказать, что… − начинает она.
− Сейчас я ничего не хочу сказать, − отвечает Ремус. – Потерпи еще немного. Ты помнишь 1974 год? В частности, первое полнолуние учебного года.
Помфри долго смотрит на него. На мгновение ему кажется, что она забыла – можно было ожидать, что такое событие оставит след в её памяти, но её работа полна забот.
Оказывается, ей просто нужно было время, чтобы сфокусироваться.
− Когда волк отнял у тебя руку? Что ж, неудивительно…
− Вот именно.
Она качает головой.
− Ужасный год, − кончики её пальцев почти касаются его. – Можно взглянуть?
Ремус колеблется, но ее любопытство всегда было не сдержать.
− Пожалуйста. Нечасто мне выпадает шанс на долгосрочное наблюдение, − добавляет она. – А это было первое полное восстановление конечности, выполненное мной самостоятельно. Позволишь?
Он протягивает ей руку, она точными движениями расстегивает пуговицы на рукаве и поднимает ткань, обнажая предплечье.
Ремус нечасто задумывается о своих шрамах. Реже всего он вспоминает о руках – туда волку легче всего добраться, и сегодня это выжженная территория, рельеф неизвестных иероглифов. На первый взгляд сообщение очень просто прочесть: боль. Бесполезность. Сокрытие. Но при этом отсутствие и первого, и второго, и третьего. Промежуток между лунными циклами.
Чуть ниже локтя неровно зарубцевавшееся кольцо, обвивающее предплечье, шрам сегодня поблек до серебристо-белого цвета. Под ним разодранные мышцы, порванные сухожилия, раздробленная кость, разорванная плоть. Лишь благодаря мастерски наложенным чарам и несокрушимому упорству его рука сегодня функционирует.
− Она доставляет тебе неудобства? – интересуется Помфри.
− Уже давно как нет, − признается Ремус, − колдовать было… сложновато, но ты была рядом.
Он немного лжет, и знает, что она это видит. Пришлось переучиваться: там, где прежде был стабильный поток магии, вдруг появился разветвленный лабиринт каналов, и его чары нестабильно работали в промежутках. Первые несколько месяцев это были сплошные ожоги и отчаяние. В долгосрочное перспективе это изменило характер его чар, сделало их более взрывоопасными. Как ни странно, во время войны это помогло.
Она разворачивает его руку, ее пальцы скользят по сети шрамов, появившихся уже после неё, многие из них старые. Если кто и умеет читать эти иероглифы, то это она. Её большой палец, возможно, по привычке, на мгновение задерживается на точке пульса прежде, чем коснуться вдавленного клейма на запястье. Последовательность букв и рун. Этого тоже не было в прошлый раз.
− Хватит, − мягко говорит он, убирая руку.
− Извини, − говорит Помфри. – Я забыла, что ты уже не мой пациент.
Она откидывается на спинку кресла, скрестив руки на белоснежной мантии, её ясные голубые глаза изучают его, будто она поймала его на лжи.
− Я думала, волк успокоился, − говорит она. – Думала, когда он отнял у тебя руку, было хуже всего. Однако он возвращался, так? После школы?
− Наверное, это должно было произойти, − отвечает Ремус, оттягивая рукав и застегивая пуговицы. – Ведь это взрослый волк, думаю, это в порядке вещей.
− Ремус, − говорит она. – Я изучила вдоль и поперек каждый отчет о подростковой ликантропии, который смогла достать, − она делает паузу, возможно, для драматического эффекта. – Дело в том, что ты вообще не должен был выжить.
Ремус задерживает дыхание, будто это может помешать ей говорить. Но лицо Помфри непроницаемо, мысленно она со своими воспоминаниями.
− Ты был обращен в более юном возрасте, нежели большинство из них, − говорит она. – По статистике к восемнадцати годам ты должен был либо умереть, либо стать инвалидом.
− А сколько из них выросли бездомными, в лечебнице или в дикой стае в лесу? – наконец, спрашивает Ремус. – Мне повезло. Я был в безопасности.
− Для других, − тихо уточняет Помфри. – Ты превращался в плену.
Ремус смотрит на руку. Даже на мягкой коже между костяшками, на подушечках пальцев таятся отпечатки боли, паутины шрамов, панцирь, который он наращивал годами. Он подозревал, что они знали, что с ним происходит: подвалы, Хижина, клетки Министерства. Ведь догадались же три пятнадцатилетних подростка.
− Да, − говорит он.
Это не вполне ложь.
− Как это произошло, Ремус Люпин? – спрашивает Помфри. – Как ты выжил? Что тебе помогло?
Ремус напоминает себе о том, что однажды они спрятали эту штуку прямо у неё под носом. Если она не поняла тогда, то сейчас и подавно. А если поймет… тайна, наконец, перестанет быть лишь его.
− Звучит столь драматично в твоих устах, − беспечно говорит он. – Ты же знаешь, она то растет, то убывает.
− Тогда я была уверена в том, что ты умрешь, − прямо отвечает она. – Когда тебе было четырнадцать. Когда я нашла тебя в Хижине, я думала, что ты уже умер или что ты умрешь прежде, чем я доставлю тебя в лазарет.
Он моргает. Для него это новость.
− Нет, − говорит он. – Думаю, ты все не так поняла. Это я думал, что умру. А у тебя все было под контролем, помнишь?
− Я едва не отправила тебя в больницу Святого Мунго против воли твоего отца, − фыркает Помфри.
Даже спустя столько лет в её голосе по-прежнему звучит неодобрение.
− Целители бы проинформировали школьный совет, − напоминает Ремус. – Прощай, Хогвартс. И что потом?
− Жизнь, несомненно, ценнее образования, − отвечает Помфри.
− Мы с отцом действительно обсуждали этот вопрос, − пожимает плечами Ремус. – Летом, когда сложности только начались. Это было мое решение, не его.
− Большое решение для четырнадцатилетнего подростка, − неодобрение из её голоса никуда не девается.
− Если не я, то кто? – Ремус стойко выдерживает её взгляд.
Она всегда критиковала его за то, что он столь обтекаемо рассказывает о своей жизни. Но это было не так: после всего пережитого ему это было необходимо. Линия на песке. Нечто, от чего он не откажется, несмотря ни на что. В глубине души он подозревает, что именно это держит волка в узде. Что он не сделает всего, чтобы спасти себя. И заберет с собой волка.
− Бардак, − вздыхает Помфри. − Неудивительно, что дементор вызвал эти воспоминания.
− Ну а мне удивительно, − Ремус чувствует себя отвратительным педантом. – Поскольку мне известны еще как минимум три странные вещи. – Однако он уверен: если не докопается до сути, это будет грызть его до конца учебного года.
− Ну что ж, − откидывается в кресле Помфри, − перечисли.
− Первое, − начинает Ремус. – Не вдаваясь в подробности, это не самое худшее мое воспоминание. Отнюдь.
Она хочет что-то сказать. Между ними висит напряжение, но он не может ей позволить спросить. Они пробудут здесь всю ночь.
− На самом деле, − добавляет он, − до сегодняшнего дня я об этом едва помнил.
− Насколько я помню, ты странно реагировал на зелье сна без сновидений, − откликается Помфри. – В течение двух недель после полнолуния нес какую-то околесицу.
− Два, − продолжает Ремус. – Это было даже не настоящее воспоминание. Поскольку в нем фигурировали…
− Невозможные вещи, как ты сказал.
Он коротко кивает.
− То, чего я не знал на протяжении многих лет. То, чего я уверен, никогда не происходило. То, что, возможно, должно было произойти, но чего в итоге так и не случилось.
− Воспоминания не неизменны, − возражает Помфри. – Они не формируются однажды и сохраняются. Они пластичны, они перезаписываются в памяти, исправляются, пересматриваются. – Она делает паузу. – Киснут. Портятся. Особенно, боюсь, это относится к твоим школьным воспоминаниям. Я права?
Ремусу приходится порядочно больше, прежде, чем он сможет ответить на этот вопрос.
− Это не те воспоминания, которые обычно вызывает дементор, − уточняет он. – Они известны тем, что докапываются до сути. Даже сквозь забвение. Даже сквозь искажение времени и принятие желаемого за действительное. Даже сквозь потерю памяти.
− Верно, − признает она.
− Три, − задумчиво продолжает Ремус. – Нет, это слишком странно, отложим на потом. Однако вопрос остается, так? Почему именно это воспоминание? Две недели, когда я был под кайфом от зелья сна без сновидений, были абсолютно бессмысленны, и я понятия не имел, где реальность, а где глюки.
На этот вопрос он хочет ответить сам, но, увидев, как она откинулась на спинку кресла и задумалась, уступает ей.
− Очевидно, не так ли? – наконец, спрашивает она.
− Это не то слово, которое я собирался использовать, − отвечает Ремус.
− Ты сам сказал, − напоминает Помфри. – Дементоры на задании. Они ищут шаблон, схему…
Ремус закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки.
− Все в порядке, − говорит он. – Можно упомянуть слона в комнате.
− Сириус Блэк, − наконец, произносит, она, и даже теперь это имя, подобно гильотине, разрезает воздух между ними. – Ну конечно. Это было в тот период, когда ты во многом полагался на своих друзей, не так ли?
− Вот как дементор его тогда нашел, − отвечает Ремус. – Мои друзья просто… беспокоились. Они постоянно были поблизости. Дементор, должно быть, учуял его.
− Я помню, − кивает Помфри. – Больничное крыло было похоже на вокзал, − её голос по-прежнему звучит неодобрительно. – Говоришь, дементор рылся в твоей памяти, ища следы Сириуса Блэка?
− В буквальном смысле, − при воспоминании об образах из того сна Ремуса бросает в дрожь. – Он появился в углу. Да, он все перелопатил. И, что хуже всего, он замаскировал свои поиски под мой сон, а собственное присутствие сделал частью этого сна.
− Умно, − коротко комментирует Помфри.
А Ремус про себя радуется тому, что она достаточно умна, чтобы уловить ход его мыслей, и все же очевидное прошло мимо неё: друзья много фигурировали в его жизни на протяжении десяти лет. Почему всплыло именно это воспоминание?
Ответ на этот вопрос проходит и мимо Ремуса. В конце концов ему придется обдумать: отчего, когда дементор искал Сириуса Блэка, Ремус выдал ему самое бессмысленное, наркотическое воспоминание, почему его разум в спешке выбрал событие, которого к тому же не случилось.
− Он нашел его? – интересуется Помфри.
А еще ему придется поразмыслить над тем, отчего, несмотря на то, что Сириус Блэк тогда был поглощен своими хлопотами, он почти отсутствовал в воспоминании, которое Ремус предложил дементору.
Как будто он прятался.
Как будто его спрятали.
− В конце концов, − отвечает Ремус. – Но я думаю, он искал нечто, что мог бы использовать против него. Нечто, что помогло бы его найти.
− И он это нашел?
− В 1974 году не происходило ничего, что помогло бы сегодня разыскать Сириуса Блэка, − беззаботно говорит Ремус. И это даже не ложь. – Он слишком изменился.
А про себя с тревогой отмечает, что дементор подобрался, мать его, близко. Джеймс почти это озвучил. Регулус почти озвучил. Сириус сам чуть не сказал. Ремус сказал «Бродяга», но спохватился прежде, чем дементор смог понять.
Анимагия.
Ему действительно нужно все обдумать.
Взглянув на часы на каминной полке, он осознает, что прошло много времени, а он едва ополовинил своей бокал с кошмарным вином. Помфри выпила еще меньше.
− Итак, ты объяснишь, что третье? – интересуется Помфри.
− Извини, − рассеянно откликается Ремус. Наверное, он уже обдумывает. – Третье что?
− Ты сказал, что в воспоминании, вызванном дементором, фигурировали три странные вещи, − терпеливо напоминает Помфри. – Во-первых, оно не было худшим, во-вторых, события, которые никогда не случались. А третье?
Ремус долго и напряженно размышляет. Затем, тщательно взвешивая каждое слово, он спрашивает:
− Поппи, что еще ты помнишь из того периода?
Она вздыхает.
− Ремус, ночь на дворе, − отвечает она. – А ты не можешь просто ответить на вопрос, не сделав крюк?
Ремус и сам устал, хотя головоломка, наконец, начала складываться. Дементор искал в его воспоминаниях Сириуса, а Ремус выдал самое бесполезное воспоминание. Дементор его изучал, поглощал, а Ремус искажал повествование, пытаясь спрятать все, что мог. И дементор показал ему, чем это так или иначе закончится – Сириуса Блэка поглотит пустота, это почти невозможно…
Связь.
Желчь, подступившая к горлу, не имеет ничего общего с ужасным вином.
− Это последний крюк, обещаю, − говорит он. – Пожалуйста, Поппи. 1974 год, если ты не против.
− Он был тяжелым, − отвечает она. – Год, который останется в памяти, да? Не только из-за тебя и волка. Была еще и Гремучая Ива… не думаю, что тот ребенок полностью восстановил зрение. Потом были психоделики. Эпидемия маггловского гриппа. Кто-то продолжал красть из лазарета зелье сна без сновидений.
− О, − произносит Ремус.
Это его единственная реакция.
− Сейчас это кажется такой мелочью, − говорит Помфри. – Но тогда из-за этого у меня могли быть огромные неприятности, ведь это зелье ограниченного пользования… ну, несколько ограниченного. Но всё равно.
− Ты сообщала о краже?
− Конечно, нет, − отвечает Помфри. – Я положила в банку с винтовой крышкой записку, чтобы они явились поговорить, но никто не пришел. А кражи вскоре прекратились, − она вздыхает. – Ты знаешь, кто это был?
Ремус состраивает свою лучшую мину: «Кто, я?», но на неё это никогда не действовало.
− Думаю, − говорит он, − зелья крал Регулус Блэк. Или же их крали для него.
Вот оно, это то, чего не хватало. Это тот самый кусочек головоломки, который складывает все воедино.
Помфри, однако, долго смотрит на него и качает головой.
− Не думаю, − отвечает она.
− Почему бы и нет? – Ремус не знает, разочаровываться или радоваться.
− У него был рецепт, − объясняет Помфри. – Заходил за ним раз в неделю. Застрял у меня в голове, и правда ведь, богатый ребенок, который не мог спать. Боялся теней, глубокой воды и чайной заварки. Трудно поверить в то, что такой человек присоединится к Сам-Знаешь-Кому или в то, что Сам-Знаешь-Кто его возьмет.
− Он сбежал, − уточняет Ремус. – Об этом мало кто знает, − он трет глаза, борясь с усталостью. – Полагаю, они должны. Во всяком случае, убили его именно за предательство.
Ремус и сам плавает в деталях.
− Думаю, безопасного способа бегства от Пожирателей Смерти не существует, − добавляет он.
– Согласно тому, что слышал я, вся эта история – смесь самоубийства и потрясающей глупости. Разумеется, источник был несколько… предвзят, но за что купил, за то продаю.
Слышал он эту историю от Сириуса, который был на тот момент так сломлен и зол, что обвинить мог кого угодно, даже Регулуса, несмотря на то, что тот не мог возразить.
− Разве это не описывает всю войну? – голос Помфри звучит куда суше, чем вино, про которое они успели забыть.
− Думаешь, он был в депрессии? – осторожно спрашивает Ремус. – Кажется, это был 1974 год.
Её ответ не менее осторожен.
− Тринадцатилетние дети получают рецепты на зелье сна без сновидений не потому, что они счастливы и уравновешенны, Ремус, − говорит она. – Не слишком ли большой крюк вокруг да около? Что за третья странность?
− Вот именно, − подтверждает он. – Я всегда знал, что в семье Блэков летом 1974 года произошло нечто ужасное, но так и не выяснил, что именно. Я не забыл этого, не подавил. Я этого никогда и не знал.
− А теперь знаешь?
Ремус обдумывает ответ, мысленно перебирая фразы. Важно подобрать правильные слова, чтобы облечь в них ту правду, которая ему неожиданно открылась. Больше он не хочет нести этот кошмар в себе, а для этого он должен заставить её понять.
− Такие вещи не проходят бесследно, − наконец, говорит он. − После убийства потолок был бы забрызган кровью. Утопленник меняет водные потоки вниз по течению. Это то, чего я никогда не знал, но смутно догадывался. Намеки, аллюзии, кошмары. Дементор ими воспользовался и смоделировал то, что отражало догадки. Идеально.
Долгое время Помфри молчит.
− Ремус…
− И хуже всего, − продолжает Ремус, − хуже всего то, что мы должны были догадаться. Ведь дементоры вытягивают идеальные воспоминания. Даже если жертве стерли память. Даже если она в то время была младенцем. Ты сама признала, что воспоминания не идеальны, это просто невозможно. Человеческому мозгу это неподвластно. Тогда откуда берутся эти идеальные воспоминания?
− Что смоделировалось? – уточняет Помфри. – Что это за невозможная правда?
− Регулус Блэк, − отвечает Ремус. – Он пытался покончить с собой тем летом, так ведь?
Он не знает, какой реакции ждет. Поппи опускает глаза, а в её напряженных плечах чувствуется опустошение, как в те редкие моменты, когда она не может оказать помощь ребенку. Но потом она смотрит на него, и на долю секунды ему кажется, что она сейчас скажет: «Нет, ты ошибаешься, дружище». Как, черт возьми, он мог тогда не заметить, это не потому, что они не переживали за Сириуса…
А она вместо этого говорит:
− Я не знаю. Он почти не разговаривал.
Ремус выдыхает. Вот же оно. Он уже больше ста раз возвращался к этому мыслями, но теперь поиск правды не займет много времени. Он абсолютно уверен в том, что никогда не обменивался с Регулусом более, чем пятью фразами, а до пятого курса – ни одной.
− Допустим, ты прав, − наконец, продолжает Помфри. – Предположим, дементор сильнее, чем думают даже пессимисты. Для чего нужно это делать? Это не совсем… уместно, не могу подобрать лучшее слово.
− Думаю, для того, чтобы отправить послание, − отвечает Ремус. Но теперь его и впрямь обдает холодом. – Сопротивление бесполезно. Ничего не скрывай. Дементор разговаривал единственным доступным ему способом.
Теперь ему все кристально ясно. Дементор нашел его в поезде, почуяв следы Сириуса Блэка в его воспоминаниях, широко раскрыл свой черный гнилой разум. Он говорил, угрожал и насмехался, и все же спящий разум Ремуса скрывал Бродягу как мог.
Следующая пришедшая ему в голову мысль была еще ужаснее. Уж не поэтому ли дементор напал на юного Гарри Поттера? Помнит ли Гарри своего крестного, помнит ли, как он щекотал его длинными волосами и терпеливо учил словам «Лунатик», «Бродяга», «Хвост» и «Сохатый», будто и не он потом продал малыша Волдеморту? Помнит ли Гарри лохматого пса, с которым спал, крепко вцепившись в его шерсть крохотными кулачками? Могут ли обрывочные воспоминания ребенка выдать Бродягу?
И разве Сириус не заслужил этого за содеянное? Лишь за то, что он подмигнул Ремусу, когда ребенок улыбнулся им обоим и сказал нечто, что могло быть «Лунатиком», а могло просто лепетом ? Лишь за это гребаное подмигивание и последующее за ним предательство?
− Он говорил с тобой, − решительно говорит Помфри.
− Похоже на то.
− Ты отвечал?
− Ну, − Ремус старательно сохраняет невозмутимое выражение лица, − Я вызвал Патронуса, так что, думаю, суть он понял.
− О Боже, − молвит Помфри. – Ты собираешься сообщить Министерству? – Ремус почти берет себя в руки, когда она добавляет: − О дементорах.
− Уверен, что они это знают, − он пытается скрыть горечь в голосе. – Смысл отправлять их на охоту, если они лишь наполовину разумные тюремщики?
− В этом-то и суть, − отвечает она. – Похоже, нам необходимо присматривать за детьми, так?
Ремус кивает, и на какое-то время в воздухе повисает уютное молчание.
У него в голове мелькает другая идея, но ею он ни в коем случае не собирается делиться. Он и тот дементор сражались. В его собственной голове, на поле брани по его выбору, оружием, которое дементор выковал из редких, хаотичных воспоминаний. Воспоминаний, которые Ремус предложил ему.
Так почему же он предложил Регулуса? Почему этот парень вообще появился?
«Ты знаешь почему, идиот», − думает он.
Не потому, что он в каком-то смысле знал Регулуса Блэка, нет. А потому, что Ремус помнит реакцию Сириуса на известие о том, что его брат присоединился к Пожирателям Смерти. В другой раз Сириус узнал о смерти Регулуса. Что-то в Ремусе до сих пор отказывается верить в то, что столь всепоглощающее, удушливое горе может быть сфальсифицировано. Как и в то, что после этого человек может пойти служить самому Волдеморту.
Поскольку, если было что-то, в чем Сириус был – и, вероятно, до сих пор хорош, думает Ремус, гипнотизируя свой забытый бокал, так это злость.
Ремус слегка удивлен, придя к такому выводу. Что каким-то невероятным образом после двенадцати лет, большая часть которых была ужасна, ни один год не был светлым, какая-то его часть – та, что борется с дементорами, пока он спит – продолжает глупо, наивно верить…
− Ремус, − мягко окликает Помфри, и он осознает, что она уже дважды его звала.
Он поднимает глаза, и ему вновь кажется, что Помфри на шаг впереди него.
− Что? – он старается говорить убедительно.
− Если хочешь, назови меня хиппаркой, но…
Он невольно смеется.
− Я всегда зову тебя хиппаркой. А что?
− Я верю, − говорит она, глядя на свой бокал, − в то, что Азкабан – это кошмар.
Ужасное чувство, зародившееся где-то в области солнечного сплетения, постепенно им овладевает.
− К чему ты клонишь? – осторожно спрашивает он.
− Я осознаю, что совершенные им преступления страшны, − отвечает она. – И даже не могу вообразить наказания, соразмеряемого с его грехами.
− Его не существует, − тихо произнес Ремус. – Не в природе наказаний отмерять тяжесть совершенных им преступлений.
− Но если бы такое было возможно, − продолжает Помфри тихим голосом ученой. – Если бы существовал какой-то противовес, какое-то искупление, может быть, раскаяние, если бы что-то могло уравновесить эту чашу весов… тебе не кажется, что двенадцать лет в Азкабане к этому близки?
Ремус делает глубокий вдох.
− Поппи…
Это напомнило ему о том, что сказал Джеймс, когда впустил Сириуса обратно спустя несколько месяцев после Шутки. «Разве он не достаточно страдал?». Это никогда не было слишком убедительным аргументом, разве что для таких непоколебимых и великодушных людей, как Джеймс Поттер, но Ремус все равно последовал его примеру. Потому, что он тоже страдал.
− Полагаю, это зависит от того, что он делает со своей свободой, − говорит она, глядя ему прямо в глаза, и её взгляд ясен и тверд. – Кстати, ты можешь согласиться. Я же знаю, что ты тоже хиппарь.
Он хочет согласиться, но не знает, почему. Может, он и впрямь жаждет обрести в ком-то союзника, человека, который понимает его ревнивое, эгоистичное решение держать при себе Бродягу на протяжении двенадцати лет, даже если Сохатый и Хвост ушли, и правда не может никому навредить.
Но в том-то и загвоздка: что бы ни делал Сириус Блэк теперь, это тоже вина Ремуса. Поэтому меньше всего он заслуживает союзника.
− Пожалуйста, − он старается придать своему голосу подобающий тон. – Дай мне самому с этим разобраться.
И прежде, чем он успевает осознать эту мысль, прежде, чем Помфри успевает кивнуть, из лазарета раздается шум, и без гребаного предупреждения в кабинет врывается Северус Снейп.
Видимо, стучать – это для слабоумных.
Взгляд Снейпа скользит по кабинету: умеренный хаос, книги, коробки шоколада, оборотень, расслабляющийся в кресле с бокалом красного вина – и останавливается на Помфри.
− Зелье сна без сновидений, − тихо произносит он. – Шестьдесят доз, как ты и просила. – Он ставит на стол две закупоренные бутылки.
− Спасибо, Северус, − отвечает она. – Уверена, ты помнишь Ремуса со школьных времен?
Ремус пытается встретиться с ней взглядом, предупредить, или, так как уже поздно, сделать мягкий выговор, но теперь слишком поздно. Да и к чему? Помфри доподлинно знала Шутку. Наполовину разорванный в клочья Ремус нес бремя волчьего разочарования. Снейп, хоть и был шокирован и охвачен праведным гневом, но физически не пострадал. Зато требовал либо казни Ремуса, либо позорного изгнания, либо хотя бы унизительного разоблачения. Как будто он не догадывался, как будто это не преследовало Ремуса годами, будто он не знал лучше, что угодил в ловушку, расставленную Сириусом, блядь, Блэком.
С такими дивными общими воспоминаниями даже сила природы по имени Поппи Помфри, не властна сотворить новое начало.
− К сожалению, − отвечает Северус, глядя на него без тени насмешки. – Боюсь, я не могу задерживаться, Поппи. Некоторым из нас нужно готовиться к урокам.
Перешагнув через себя, Ремус кивает ему и даже мягко улыбается. Если бы Северус Снейп хорошо разбирался в улыбках, он бы понял этот условный знак. «Я помню», − говорит эта улыбка. «Я помню, как ты стоял у изголовья моей постели, когда я едва не умер в четырнадцать лет. Я помню, что ты сказал даже прежде, чем узнал, что я такое».
«Я все еще здесь», − говорит эта улыбка. «И у меня есть то, чего ты жаждешь».
Но он мелочен. Ну и что с того. Но Северус Снейп в улыбках не разбирается, и уходит, не сказав ни единого слова. Ремус смотрит на перевернутые часы Помфри. Пробило десять.
− Мне, наверное, тоже пора, − говорит он. – Но да будет известно потомкам, что я уже подготовился ко всем своим урокам.
− Ничего другого я и не ожидала, − сухо отвечает Помфри. – Ну что ж, ступай. Но я жду твоего возвращения, мы еще не все вино вылакали.
Он окидывает бутылку на столе критическим взглядом, смотрит на полупустые стаканы.
− Или просто скрутить косяк в следующий раз, − бормочет он.
− Ремус Люпин, я потрясена, − откликается Помфри, вставая, чтобы проводить его до дверей. – Может быть, в выходные, когда дети уедут в Хогсмид.
− Поверь мне, ты потрясена меньше, чем я сейчас, − с легкой усмешкой отвечает Ремус.
На пороге она смотрит ему прямо в глаза, положив руку на плечо.
− Я серьезно. Мы не закончили. Не веди себя в этом году как чужак.
Перевод: она не ждет, что он долго продержится.
Отлично, поскольку он тоже этого не ждет.
− Поппи, − говорит он. – Ты одна из пяти обитателей замка, кому еще нет и восьмидесяти. Уверяю тебя, я буду приходить так часто, что ты моментально захочешь от меня избавиться.
− Жду с нетерпением, − она смеется, встает на цыпочки и целует его в щеку. – Спокойной ночи, профессор Люпин.
− Спокойной ночи, мадам Помфри, − он прекрасно понимает, что разговор не закончен.
***
Оставив Помфри в мягком свете лазарета, Ремус направляется к себе. Путь долгий, обдумать предстоит многое. Он думал о том, что ему в конце концов ему удалось поймать за хвост ниточку правды, но она рассыпалась в прах, стоило появиться Снейпу, и заполнить все неправильными воспоминаниями… Завернув за угол, он едва не налетел на трех крошечных первокурсников, хаффлпаффцев, судя по дружелюбной нашивке желтого цвета на их мантиях. Судя по их состоянию, они близки к тихой истерике: пытались идти бесшумно и все равно наткнулись на преподавателя. − Мы не нарушаем, − пищит самый высокий из троицы, едва достающий Ремусу до локтя. Усилием воли он возвращается в реальность. Чувствуя себя отъявленным лицемером, он отвечает: − Да я уж вижу. Дети недолгое время тихонько переговариваются. − Мы ненадолго, − признается высокий. – Но мы только пытались… Ремус присматривается к троице. Двое будто защищают третью, миниатюрную девочку с заплаканным лицом. − Дайте угадаю. Кошмары? – предполагает он. Девочка начинает плакать еще горше. Она цепляется за своих спутников, которые, кажется, недоумевают, откуда она вообще свалилась на их голову. Но на Ремуса смотрят полными надежды глазами: «Что вы можете сделать?» На самом деле это говорит о Хаффлпаффе хорошо. − В поезде её что-то напугало, и теперь она все время плачет, − объясняет высокий. – Говорит, что ей холодно, даже возле огня, и ее два раза рвало. Да и нам тоже слегка не по себе. Это же просто кошмары, да? Оно не может быть здесь до сих пор? − Просто кошмары, − Ремус надеется, что его голос звучит успокаивающе. – Поверь мне, ты бы заметил, если бы что-то было не так. − Пожалуйста, сэр, − продолжает паренек, − не снимайте с нас больше баллов, еще учебный год даже не начался, нас все возненавидят… Обращение «сэр» странно действует на Ремуса. Как и девочка и её затяжными кошмарами. − Полагаю, вам нужно в Больничное Крыло. − Ага, − подхватывает среднего роста девочка, стоящая по другую руку от зареванной. – Мы туда и собирались, только заблудились… понимаете, первый день. Замок большой… − Ты даже не представляешь, насколько, − отвечает Ремус. – Идемте со мной, я вас провожу. Все еще немного взвинченные, но слегка успокоенные тем, что поблизости нашелся взрослый, который, кажется, знает, что делать, дети следуют за ним. − Как тебя зовут, здоровяк? – спрашивает Ремус. − Дерек. − А я Карлотта, − подхватывает девочка. – А это Минди. − Очень приятно, − отвечает Ремус. – А я профессор Люпин. Дерек, что ты имел в виду, когда говорил, что вы больше не можете терять баллы? − Мы наткнулись на учителя, − объясняет Дерек. – Он даже слушать не стал! Снял баллы и отправил нас обратно, но, знаете… − Это проблему не решило, − продолжает Карлотта. – Так что мы… вернулись. − Пожалуйста, мы не хотим попасть в переплет, − просит Дерек. − Можешь больше не продолжать, − Ремус надеется, что ему удалось совладать с голосом. – Сколько баллов? − Т−тридцать, − внезапно отвечает девочка по имени Минди. – По десять с каждого. − Ну что ж, − говорит Ремус. – Даю по десять Хаффлпаффу для каждого из вас. За то, что присматриваете друг за другом. − Я не… − начинает девчушка. «Нет», − думает Ремус. «Но ты больна, и ему вообще не стоило снимать с вас эти чертовы баллы». Вместо этого он говорит: − Уверен, вы разберетесь, за что, − и дружелюбно улыбается ей. Когда Помфри открывает дверь, на ее лице ясно написано: «Я же говорила». Она манит детей внутрь. Он в ответ просто пожимает плечами. Высокий мальчик оборачивается. − Спасибо, профессор Люпин, − говорит он. − Не за что, Дерек, − отвечает Ремус. – И не думай, что я не провожу вас в гостиную. После комендантского часа вы не должны бродить одни. При таких темпах ночь обещает быть короткой, размышляет он, стоя перед Больничным Крылом. Но ведь и день был странный… Ремус вдруг осознает, что глупая история с баллами факультета разозлила его намного сильнее, чем должна была. Наверное, дело в том, что это возможность отвлечься. Наверное, дело в том, что в глубине души он знает, что баллы факультета не имеют значения. Это просто отговорка. Следовательно, и злится он не из-за них. Он глубоко вздыхает, ему хочется, чтобы резкий импульс злости оставил его. Хочется подойти к кабинету Снейпа и сообщить, что замок окружен дементорами. И отметить тот факт, что если Снейп хоть раз выходил на улицу, то мог бы и сам, черт возьми, это заметить. Лучше не надо. Будь они в лучших отношениях, он мог бы попытаться расспросить Снейпа о Регулусе Блэке, выяснить недостающие детали. Они, должно быть, знали друг друга, так как были фактически коллегами какое-то время. Но теперь Ремус может лишь представить усмешку Снейпа: «Шито белыми нитками, Люпин», − скажет он. – Брат с моральными ориентирами. Жаль, что ваш Блэк не был на него похож». «Иди на хуй, Северус», − вот что он мысленно ответит Снейпу. «Не смей мне твердить о чьих-то моральных ориентирах, когда сам был не в состоянии умолчать о гребаном пророчестве, указавшем на Лили Поттер…». Но это мелочь, мелочь, мелочь, и тем она горше оттого, что, черт возьми, Снейп оказался хорошим парнем, а Сириус Блэк – плохим. Тем она горше оттого, что Снейп в его сознании совершенно прав: Ремус Люпин действительно прозрачен, как стекло. Все это ебаное путешествие по волнам памяти ничего не значит. Попытка выдать желаемое за действительное и не более. Завтра утром первое, что он сделает – увидится с Дамблдором и расскажет о том, что беглый узник Сириус Блэк умеет превращаться в пса.
