Autumn vibes are warm vibes

      В серовато-белой обстановке октябрьского утра запах кофе навевает тоску, ровно как и накрапывающие по стеклу мелкие капли.       — Блин, дождь начался, — она морщится, крутясь туда-сюда и кутаясь в тонкий пиджак — но промозглую атмосферу не разгонишь ничем. Кидает взгляд на часы — время встречи так и не пришло. А по ощущениям она сидит тут уже час.       Тихий звон дверного колокольчика; он заходит, оставляя зонтик в ведёрке при входе, и садится напротив, неся с собой холодок, запах дождя и влагу на кончиках волос, которую можно почувствовать, только посмотрев. У него какие-то вроде дорогие часы, тёмно-серый костюм с мелкой полоской и, по её мнению, ужасно унылый портфель. Наверное, адвокат, а может и какой-нибудь менеджер. Но по лицу кажется, что он точно юрист, хотя Йесыль в этом совсем не разбирается.       Он такой сухой, формальный, его улыбки с этими ненастоящими морщинками вокруг глаз заставляют окаменеть, вцепившись в чашку, и механично кивать, ощущая неловкость. А ещё ей совершенно не нравится кофе, и Йесыль уже заранее жалеет, когда перед ней ставят огромную чашку дымящегося… какого-то, наверное, американо, к которому явно придётся попросить молока.       Ей больше по душе бабушкин домашний сикхе*, да и вместо скользкого и холодного пиджака охота нырнуть в тёплый полосатый бадлон. И ей не важно, что она на свидании.       Йесыль решает, что это будет первый и последний раз, когда она встречается с кем-то по желанию её маменьки, что живёт с бабушкой в провинции. От этого заключения становится так легче, когда адвокат в растерянных чувствах удаляется к своей машине, а она, отказавшись от тёплого салона иномарки, раскрывает зонтик и слушает, как по нему постукивают жирные капли октябрьского дождя.       Пятница тянется долго и лениво, за окнами та же морось. Ковыряясь маленькой пластиковой вилкой в контейнере для еды, Йесыль доедает последний кусок тонкацу и вполне довольна, игнорируя взгляды однокурсников, снующих возле их с подругой стола, держа в руках подносы с едой из кафетерия. А что? Еда, которую отправляют родители, вкуснее. Не пропадать же ей зря.       — Что делаешь в выходные?       — Домой съезжу. Давно их не навещала.       — Опять в деревню потащишься?       — А что, у тебя есть предложение получше? — Йесыль растягивает губы в улыбке, глядя на однокурсницу, которая что-то неустанно строчит в какао токе, стуча ноготками по экрану.       — Ёнхо в чате зовёт потусоваться, — хмыкает она, — набить желудки, выпить, потанцевать, поорать песни. Ну, как всегда, нашей компанией.       — Ясно, — Йесыль снова улыбается и встаёт из-за стола, попутно собирая контейнер. — Предложение супер, конечно, но да, в этот раз я пас.       Бомён с Ёнхо опять начнут полушутливо ворчать, что она уехала, вместо того чтобы пойти веселиться вместе со всеми и «кинула своих лучших друзей», но последний приглашает в свой огромный дом буквально через выходные, так что этот один раз затеряется куче остальных.       Мама и папа с бабушкой милые. Они не хотели отпускать дочь учиться так далеко, но та стояла на своём. Родительская забота иногда начинает раздражать, когда она окружает тебя со всех сторон, но, когда ты отрезан от семьи сотнями километров, такие приятные мелочи заставляют тебя чувствовать тепло.       Очередные «выходные-для-бабушки» скрашиваются неожиданно тёплой погодой, хотя небо всё такое же плотно-белое.       Папа приготовил барбекю, а теперь, из-за того, что распогодилось, они вместе с Йесыль вытаскивают еду на стол во двор. Запах мяса с дымком, лай собак где-то у соседей, растянутые мамины штаны с жилеткой, смешные бабушкины галоши и ароматный свежий осенний воздух накатывают приятной ностальгией. Йесыль даже не жалеет, что предпочла визит домой тусовке у Ёнхо дома.       Забавным фактом становится то, что она не единственная, кто не поехал веселиться в эти выходные. Хотя это вполне ожидаемо.       В до смешного похожей жилетке и потёртых старых джинсах на участке маячит её однокурсник Ким Донён с какими-то тарелками.       — Мама передаёт вам закуски, — Йесыль становится смешно, потому что Донён выглядит так, словно его пытали, прежде чем отправить с едой на участок соседей.       Бабушка начинает суетиться, нагружает того ответными гостинцами, прежде чем послать обратно, а Йесыль только наблюдает за этим, сложив руки на груди, пока к ней не подбегает приласкаться очаровательный соседский пёс. Донён зовёт его раз, второй, но дружелюбному лабрадору законы не писаны, и от Йесыль он, совершенно игнорируя всё прочее, несётся к её отцу, что выносит из дома рёбрышки. Ловя недовольный взгляд Донёна, Йесыль лишь победно усмехается: невербально задирать друг друга вошло в привычку ещё с давних пор. По иронии судьбы эти двое были из одного городка и, не сговариваясь, поступили в один университет. Никогда не были друзьями — Донён для Йесыль был «вот тем мальчиком, который живёт в доме через забор»; однако, будучи соседями, они вынужденно пересекались в такие вот моменты.       Но бог с ним, с Донёном: тот, достучавшись до пса, исчезает за поворотом с бабулиными закусками, а папа машет рукой, подзывая пробовать мясо.       Вскоре с опозданием приезжает на своём хёндэ брат, которого, как обычно, вытащили на работу в выходные, и мама тут же тащит его в дом переодеваться — «костюм заляпаешь!».       Домашний бабушкин макколи румянит щёки, Тэиль выдаёт уморительные шутки, пародируя своего начальника, пока сердобольная мама подкладывает мяса в его тарелку. А папа, подливая брату, всё пытается начать истории за жизнь, но что-нибудь как обычно его сбивает. Йесыль весело, ей даже всё равно, что Тэиль, приехав перетянул на себя всё родительское внимание.       А к вечеру роскошный ужин с барбекю сменяется на ленивые сытые посиделки с фруктами. Небо уже совсем чёрное, и Йесыль, медитируя, выискивает на густом полотне звёздочки.       — Отнеси посуду обратно маме Донёна, — мама суетится и прибирается, когда замечает сиротливо лежащие контейнеры от закусок. — Сейчас, дай только вымою.       — Да оставь ты, — ворчит отец, — потом помоете.       — Да это же три секунды. Потом некогда будет! Смотри, как темно.       Ворчание родителей друг на друга может продолжаться вечно, так что Йесыль просто молча берёт и сама моет контейнеры.       В росистой траве глухим медным звоном отвечают лейки и ведёрки, о которые она пару раз спотыкается, а из-за дома на этот звук вылетает лающий лабрадор. Конечно, уже через секунду пёс вьётся вокруг её ног и виляет хвостом, не давая спокойно пройти.       — Йесыль? — на крыльце зажигается фонарь. Мама Донёна как всегда — свежая красавица с яркой улыбкой. О том, как у неё уродился такой вредный сын, Йесыль предпочитает не думать.       — Могла бы завтра принести, ей-богу. Спасибо бабушке за закуски, всё такое вкусное. Пойдём-ка со мной, — она не перестаёт о чём-то своём болтать и уже буквально затаскивает Йесыль в симпатичный дом европейского типа.       — О, Донён, давай-ка тоже иди сюда, поможешь.       Донёна мама застаёт посреди коридора, одетым в какие-то пижамные штаны и смешную выцветшую футболку с пикачу. Вечно холодный и крутой в университете — он теперь выглядит ужасно нелепо и смешно: Йесыль умирает со смеху где-то внутри себя, но не подаёт, конечно, виду.       — Завтра дедушка приедет. Нужно макколи вытащить из кладовки, там две канистры стоят. Тяжёлые, смотрите.       «Осторожно, дверь, » — с щелчком той самой двери заглушаются мамины слова, и в маленькой чистой кладовке зажигается тусклая лампочка.       На нижней полке большого железного стеллажа обнаруживаются те самые канистры, только вот, сколько бы Йесыль не дёргала за ручку двери, та не поддаётся.       — Это мама имела в виду под «осторожно, дверь?» — растерянно обернувшись на Донёна, что корячится, выковыривая из стеллажа канистры, шепчет она. Парень, отставив тару с макколи, выпрямляется и тяжело вздыхает.       — Что, не открывается?       Йесыль мотает головой.       Телефонов никто из них, увы, не взял. А сколько ни стучи, ни кричи, мама с папой, видимо, смотрят телевизор — и остаётся только…       — Вздрогнем.       — Угу, — друг от друга ударяются пластиковые стаканчики.       Кто бы мог знать, что новый замок, что поставил на кладовку отец, любит самопроизвольно закрываться и при этом клинить.       В кладовке пахнет деревом стен, словно доски всё ещё свежеобработанные, а тусклая лампа создаёт уют. Только вот Донён этот уют совершенно не красит, думает Йесыль, молча отпивая рисовую жидкость из своего стаканчика и недобро косясь на соседа.       Вот он, четверокурсник Ким Донён, который ходит в университете весь такой красивый и модный; в тусовке Джонни будто с рождения; в глубине души считает, что все младшекурсницы хотят с ним встречаться (на деле такая была только одна, и то, как любит подмечать Йесыль, сумасшедшая какая-то).       — Обязательно так сильно источать недовольство? — язвит Ким, зыркнув на уткнувшуюся локтями в колени Йесыль. Та только с деланным безразличием болтает стаканчиком, разглядывая, как опускается на дно рисовый осадок.       — Ты его сегодня с самого утра источаешь. С момента, как меня увидел.       — Ты тоже.       В тесной кладовой нет даже часов, чтобы своим тиканьем разбавить неловкую тишину, поэтому разговор приходится продолжать.       — Будем опять цапаться, как на первом курсе?       — Смысла не вижу, — Донён зевает, прежде чем прикончить свой стаканчик.       — Справедливо. Тогда налей-ка мне ещё, — и она машет стаканчиком перед его носом.       — Только чутка.       — Чутка, чутка.       В таких вот кладовках самое неудобное — отсутствие окон. Никогда в жизни, нечаянно здесь заснув и проснувшись, ты не скажешь, сколько сейчас времени. Поэтому Донён буквально подпрыгивает, осознав, что отключился, и случайно (специально?) опрокидывает стопку бумажных стаканчиков с полки на заснувшую под боком Йесыль. За что тут же огребает теми же стаканами в лицо и морщится, но молчит — начал сам.       Немой вопрос «сколько сейчас времени» разрешает щелчок дверного замка — снаружи стоит изумлённый папа Донёна.       — Это что такое? — мужчина открывает дверь нараспашку, и Донён с Йесыль видят, как из-за его спины выглядывает мама. «Чёрт, » — дети обмениваются говорящими взглядами, но отец только вдруг разражается заливистым хохотом, за которым следует щелчок сделанной на телефон фотографии.       — «Дети и макколи», — не унимается он, смеясь и показывая жене фотографию. Нет, ну ты посмотри на них!..       Никакого страшного выговора, конечно же, не следует. Разве что от матери Донёна к его отцу, за аномальным образом установленный замок, но никак не этим двоим за початую канистру рисовой браги. Как так вышло, что за прошедшие два часа про них никто и не вспомнил — остаётся только гадать, но Йесыль оставляет это пустое занятие и недовольным прищуром прощается с Донёном.       На следующий день выходит солнце. С приездом дедушки Кима начинается шум и гам, собрание всех стариков деревни в пёстрых жилетках, включая бабулю Йесыль, громко орущий на весь участок трот, льющийся рекой макколи и прочие атрибуты стариковских тусовок. Не зря ведь Донёнов дедушка глава местной администрации.       Да, и за подобное торжество Йесыль как обычно не преминула подстебнуть Донёна, ровно как и он её за то, что за два часа отсутствия в доме Йесыль даже не хватились, увлечённые её старшим братом.       Момент, когда нужно уезжать откуда-то, чаще всего наполнен какой-то невесомой тоской. Даже если тебе и не было убийственно весело, в конце концов, сидя на переднем сидении и чувствуя характерный запах автомобильного салона вперемешку со свежим ароматом осенней листвы, ты будешь с некоторой печалью застёгивать ремень и смотреть в окно, пока машина выезжает с участка. Мама с папой машут руками, в последний момент из дома выбегает бабушка, заставляет Тэиля остановить машину посреди разворота, чтобы передать разложенные в два комплекта оставшиеся вкусности и специально замаринованный кимчи.       А вот проезжая мимо участка Донёна, видеть, как тот, вскидывая рюкзак на плече, выходит и бредёт к остановке рейсового автобуса — бесценно. Пусть даже тот и окидывает в ответ многозначительным недовольным взглядом. Заметив их молчаливую перепалку глазами (но не придав ей подобного значения), Тэиль вдруг останавливает машину и опускает стекло, не замечая полный непонимания разочарованный возглас Йесыль. Весёлое тэилевское «залезай, подбросим» — и вот они уже едут втроём, и ругаться взглядами приходится через зеркало в салоне. Когда Донёну это занятие наскучивает, и парень молча откидывается на спинку кресла, глядя на проносящееся мимо шоссе, Йесыль молча вспыхивает и тоже отворачивается к окну: это она должна была прекратить первой. А Тэиль включает радио, на котором какая-то рубрика с ретро-песнями, и салон наполняется атмосферой восьмидесятых с голосом Рика Эстли, поющим «Together Forever».       Понедельник заимствует солнечную погоду у выходных; Йесыль радуется, что ещё может походить на занятия в новой футболке, которую купила недавно и надевала всего пару раз. Футболка розовая, с принтом из девяностых, и ей это кажется лучшей шмоткой на свете — увы, никто в университете этого не замечает. Ну и ладно — не больно и хотелось.       — Ой, это ты у бабушки дома нашла? Мамина? — только интересуется Бомён, разглядывая вещицу, и Йесыль давится соком. «Да-да, мамина,» — бубнит она, ковыряя палочками маринованную редьку.       — Как прошла тусовка? — между делом, надо же поинтересоваться, что нового произошло в доме Со Ёнхо [который видал немалое].       — Да никак, — она чешет кудрявый затылок и зевает: пары с девяти утра. — Без тебя было скучно.       — Без меня было скучно только тебе, — поправляет Йесыль и усмехается.       — И то верно, — она проглатывает конец фразы, уставившись на что-то, и Йесыль следит за её взглядом, пока не натыкается на сцену «Донён и какая-то девочка, которая хочет подсесть за их с друзьями стол, вот только обязательно рядышком с Кимом».       — Ну вот… опять, — возвращаясь к еде, констатирует Бомён, — И кто его научил быть таким разбивателем сердечек? Кстати, ты посмотри, она, кажется, тоже четверогодка…       Слова подруги куда-то улетучиваются, а брови стремительно мчатся к переносице. Йесыль со страшной силой прокручивает в голове один и тот же вопрос: «Он что, действительно популярный?..»       — Тщ, — она издаёт неопределённый презрительный звук, — видели бы они его в дедовских калошах.              Почему небеса разражаются не то ливнем, не то градом, именно в тот момент, когда занятия заканчиваются, Йесыль с Бомён могут только гадать. Закон подлости — скорее всего, кивает сама себе Кан и только жмёт плечами, кинув взгляд на подругу, что машет руками, сетуя на обманщиков-синоптиков.       — Кстати. Я поеду к семье, поживу дома пару дней, — бросает Бомён, когда они с горем пополам добегают до автобусной остановки, — может, недельку. Не волнуйся, не сбегу.       — Кто тебя пустит, — усмехается Йесыль. — Что случилось?       — Бабуле нехорошо. А родители допоздна не дома.       — Понятно, — растерянно бросает Йесыль. — Скорейшего ей выздоровления.       — Ага.              Бомён уже укатила на своём автобусе, оставив Йесыль одну дожидаться на остановке — впрочем, дождеград на удивление быстро заканчивается, и Кан решает пройтись пешком. Солнышко уже вечернее, мягкое, но небо распогодилось, и теперь среди рваных облачков просвечивает пастельное голубое полотно. Потемневший асфальт, на который словно небесное корыто с водой разом опрокинули, похож теперь на зеркало, где между упавших тут и там кленовых листьев можно увидеть своё отражение, пока идёшь. Именно на этом отражении Йесыль и залипает, наблюдая, как от каждого её шага развеваются широкие штанины укороченных чёрных джинсов.              Короткие и внезапные осенние ливни, по всей видимости, способны вырывать из подсознания такие же короткие и внезапные воспоминания. Донён поднимает выпавший из кармана скомканный и выцветший розовый листочек, что вчера подобрал в дедушкином доме, и вдруг вспоминает, что это за записка.              «Ким Донён, ты очень красивый, и поэтому я тебя люблю ненавижу, ” — лаконично, но ёмко гласит текст письма. Сиротливо лежавший скомканный листочек Донён когда-то, в возрасте лет восьми, подобрал на дороге, возвращавшись домой в такую же дождливую погоду.              Чёрт знает, почему — хотя, такие вещи обычно поднимают настроение — Ким смеётся, запихивая листок меж страниц лежащей рядом книжки. В детстве это казалось удивительным и загадочным посланием, а теперь и чудеса дедукции проявлять не нужно, чтобы догадаться, чья была работа.              Донён сидит так недолго, затем достаёт письмо обратно и открывает инстаграм.       ***       В пустой квартире так тихо, что писк электронного звонка особенно режет слух. Приятнейший звук, надо сказать, потому что, как бы Йесыль не любила свою соседку и не желала её бабуле здоровья, несколько деньков пожить одной (такого давно уже не было) представляется ей чем-то мегакрутым. Сериал, какао и бабулины рисовые пирожки отлично дополняют вечер, но ненадолго — пока без щебетания Бомён под боком не становится как-то непривычно пусто. Руки сами тянутся к телефону, чтобы полистать ленту в инстаграме и, наконец, ответить всем в какао.       Смутно знакомый потускневший розовый листочек, мелькнувший в ленте, заставляет остановиться. «Это ещё что,» — хмурится Йесыль. Садится, приближает фотографию, вглядывается, вертит телефон в разные стороны, пока, наконец, не замечает подписанный сверху ник Донёна и не сопоставляет в своей голове все дважды два. Взгляд соскальзывает вниз к описанию, цитата: «Я тебя тоже, ккк».       — ОТКУДА ЭТО У ТЕБЯ, ЧЁРТ ПОДЕРИ, — Йесыль держится молодцом целых четыре минуты, пока всё-таки не отправляет это сообщение, потому что любопытство аж грызёт изнутри. Донён долго не читает, и она уже думает, что тот, как всегда, ответит спустя сутки, но ответ приходит почти сразу вместе с мелькнувшим «Прочитано»:       — Так это реально твоё? А то я сомневался. Теперь точно буду хранить у сердца.       Волна ярости поднимается внутри. Йесыль уверена, бушевать она будет до пятницы, как минимум.              Солнечные деньки продолжаются. Только вот на этот раз все с зонтиками — мало ли что.              — Так Донён — твоя любовь детства? — орёт Бомён, пока они обедают на террасе кафетерия, что ещё открыта.       — Может, сразу весь универ оповестишь? — Йесыль язвит в ответ, — Какая ещё любовь? Я даже этого не помню, честно говоря. Хотя почерк мой, и листочек из моего старого дневника.       — Что означет, он твоя первая любовь, — жмёт плечами подруга с выражением лица «я просто констатирую факт».       — Да просто детские штучки, оставь это.       — Но так мило. Мы все уже взрослые люди, а он хранит это, и даже выложил в инстаграм.       — Да какое хранит, — Йесыль закатывает глаза, — нашёл, небось, где-то, а теперь просто стебётся.       — А я так не думаю.       — Что, думаешь, Ким Донён безнадёжно в меня влюблён? — Йесыль смеётся и отправляет в рот очередной кимпаб.       В проходе на террасу застывает Донён. Все трое смотрят друг на друга с каменными лицами. Атмосферу разбавляет разве что Лукас, который как трещал что-то за спиной у Донёна, так и трещит. В конце концов затыкается и он.       — Ну, что встали? Студенты! — раздаётся за их спинами. Лукас и Донён взглядами провожают старикашку-преподавателя ростом «метр с кепкой», что протискивается между ними, и, наконец, отмирают.       — Давай прожёвывай, — бормочет Бомён на Йесыль, застывшую с рисом во рту. Донён с самым серьёзным на свете лицом (это такой разряд шуток, когда ты с непроницаемым видом выдаёшь чушь) слегка кланяется, приложив руку к груди, и произносит «здравствуйте, госпожа безнадёжная любовь», после чего заходит в кафетерий. Лукас, в свою очередь, всё это время провожает его взглядом «чё за».       ***       — Господи, да, он мне нравится! — Йесыль сперва добивает второй стакан пива, а уже потом выдаёт искромётное признание (больше похожее на признание вины в суде) и лихо ударяет стаканом о стол.       — Супер, — Бомён аплодирует. — Жаль, он сейчас не зашёл сюда. Было бы эпично.       — Вот зачем ты меня на это вывела?       — Я всего лишь оперирую фактами. Фактами! Будь ты равнодушна, ты бы так не реагировала.       — Хватит меня в это носом тыкать, — обиженно бубнит Йесыль, и Бомён, пародируя её обиженную мордашку, подливает пенного в пустой стакан.       — А если я напьюсь и буду ему звонить?       — Пф, да не напьёшься.       — Думаешь?       — Да.       — Ну ладно. Закажем соджу?       ***       — Да почему?! — уличные коты разбегаются по сторонам. — Ну отдай мне мой телефон. Бомён-а! Разве мы не подруги?       — Именно поэтому, — Бомён кряхтит, но уверенно держит оборону телефона, — именно потому, что мы подруги, я ни за что его тебе не отдам!       — Но я хочу!       — Йесыль-а, мы на первом курсе? Нет, правда же? Давай не будем, напившись, звонить парням. Хорошо?       —…Хорошо.       — Точно?       — Точно.       — Ладно. Держи. Только без глупостей…       ***       Истошный крик сотрясает квартиру. Бомён морщится, накрывая голову подушкой, и только через несколько секунд вскакивает, соображая, что по привычке приехала ночевать в их съёмную квартиру, а не домой.       — Вот чёрт, — на часах шесть утра. Она вскакивает и тут же жалеет, потому что по голове будто чугунным тазом огрели. А где-то сбоку продолжает орать Йесыль. — Да что такое?!       — Я ему звонила… Звонила… — она трясёт телефоном перед носом подруги.       — Что, серьёзно? — глаза Бомён лезут на лоб.       — Да. И звонок длился сорок восемь секунд. Мне страшно, Бомён-а.              Нет, пожалуй, ни одного человека, который не проходил бы через эту отвратительную мексиканскую смесь из страха и стыда, когда тебе предстоит столкнуться с тем, перед кем ты предположительно опозорился и теперь не знаешь, чего ожидать. По этой же причине Бомён требуются лишние полчаса, чтобы выпихнуть упирающееся тельце в оверсайзной толстовке из дома, потому что учёбу после пьянки никто не отменял. «Дай я хоть накрашусь,» — хнычет Йесыль, но времени хватает только на то, чтобы уложить волосы и замазать синяки под глазами.              — Вы великолепны, — сонно ставит вердикт Бомён. — Просто сто из десяти.       — Ненавижу тебя.       — Я, вообще-то, сделала всё, чтобы ты ему не позвонила! Хотя была такая же пьяная, как и ты!       — Тогда почему я ему позвонила?!       — Погоди, обращусь к духам, может быть, они дадут ответ… Господи, мы опаздываем! Если литератор опять закроет на ключ аудиторию, я тебя убью.       ***       — За что? — сиплым голосом переспрашивает Йесыль, когда после занятий в неё буквально врезается донёновское «прости» посреди кампуса.       — Ну, твой вчерашний выговор… это было сильно.       «О господи, о господи»       — Мы вчера с Бомён накатили немножечко… — Йесыль уже начинает заготовленное оправдание, но Донён её перебивает.       — Короче, сразу бы так и сказала, что тебя реально бесят подобные безобидные шутки. Я пошёл, — он вскидывает рюкзак на плечо и уходит, а девушка просто стоит и буквально слышит ворону, что пролетает и задумчиво каркает прямо над её головой.       Как всё было на самом деле, Йесыль вспоминает к вечеру, о чём сообщает в голосовом сообщении Бомён. Она всё-таки набрала номер под именем «Не набирать» и далее с чувством, с толком и с расстановкой отчеканила в трубку примерно: «Ты, падла, позоришь меня своими школьными приколами. Ещё раз я увижу что-нибудь такое в твоём инстаграме или какао — зарежу. Я тебя вообще ненавижу. В универе ко мне даже не подходи! И вообще, всё, что ты от меня услышал начиная с восьми лет и заканчивая сегодняшним днём — недоразумение! Кроме этих слов! Кладу трубку.»       — Ты серьёзно это сказала? — Бомён очень старательно подавляет желание заржать.       — Примерно. Но я реально сказала «зарежу». Голосом мафиози из сериала девяностых. Это и ужасно, и дико ржачно одновременно. Я даже не знаю, было бы хуже, если б я ему призналась в симпатии, или нет.       — Поздравляю, вам теперь неловко доучиваться вместе целый семестр! — на том конце провода раздались одинокие аплодисменты.       — Думаешь? Пха, если ты забыла, мы неловко сосуществуем почти всю свою сознательную жизнь. Замнётся как-нибудь.       — Ну вот в пятницу вечером и посмотрим, насколько замнётся.       — А что в пятницу?       — Ёнхо приглашает.              Огроменный дом Ёнхо словно был создан для вечеринок. Вернее, нет, это был обычный дорогой дом, где было два этажа, огромная гостиная, длинные коридоры и приличное количество комнат, а ещё участок с бассейном. То есть: дом, который в период отъезда родителей превращался в дом, созданный для вечеринок. Неоновый режим освещения, подсветка в бассейне, какое-то дорогущее шампанское вообще не вязалось с компанией среднестатистических старшекурсников, коими являлись друзья Ёнхо, но тому было вообще плевать на шмотки, — он просто очень любил отрываться.       Среди кучи сокурсников присутствует и весь костяк — почти весь, потому что Бомён нужно оставаться с бабушкой до приезда родителей, и та задерживается. От этого Йесыль как-то неуютно, особенно каждый раз, когда в поле зрения мелькает Донён. «Я не думаю, я вообще ни о чём не думаю,» — бормочет она себе под нос и опрокидывает в себя бокал с шампанским. «У, с блёсточками,» — восхищается она, вертя бокальчик, где на дне вместе с остатками шампанского плещутся золотистые частички. Кто-то любезно предлагает налить ещё, и Йесыль, разумеется, от такого не отказывается.       Сине-фиолетовая неоновая атмосфера делает воздух каким-то мягким наощупь — или это выпитое шампанское так влияет. Музыка с ярко выраженными басами звучит приглушённо, но всё же давит на мозги, потому Йесыль решает смыться на улицу, где почти никого нет. Сердце чуть не замерло, когда в поле зрения очутился Лукас, куривший за углом, но, к счастью, компанию ему составляет всего лишь Чону. Тот машет рукой; Кан улыбается и машет в ответ, прогуливаясь вдоль бассейна. «Может, поплаваем?» — звучит внутренний голос, но Йесыль тут же его ругает: какое купание в 15 градусов тепла? Тогда внутренний голос начинает ныть, что хочет к Донёну, и Кан больше ничего не остаётся, кроме как строчить яростные смски Бомён с просьбами приехать поскорее и спасти её от этой вечеринки.       Спасает её неожиданно Ёнхо, который вывалился проветриться на улицу. Видит Йесыль, тут же залетает обратно в дом, после чего стихает музыка, и тот снова рисуется рядом буквально спустя полминуты.       — Я поставил твою любимую, — Ёнхо выглядит крайне довольным, пока Йесыль, состроив смешное выражение лица, прислушивается к звукам из дома. В знакомых гармониях она распознаёт «№1 Party Anthem» у Arctic Monkeys, и приходится улыбаться — песня, по её мнению, и правда одна из самых.       — Она не моя любимая. Она просто очень крутая…       — Тогда залетай внутрь. Пока не закончилась, — он очень по-идиотски подмигивает и уходит, но в этом всё очарование Ёнхо, поэтому мышцы в плечах тут же расслабляются, и Йесыль со смехом идёт в дом.       Джонни, он же Ёнхо, сейчас выглядит Великим Гэтсби; стоит зайти в его дом, тебя со всех сторон поглощает музыка и лёгкий дурман, но вместе с ним и ощущение свежести, исходящее от кондиционеров и симпатичности всех присутствующих. Ритмы слишком подходят для медленного танца, и Ёнхо, отчасти в шутку, протягивает Йесыль руку. А Йесыль, в общем-то, всё равно, она хочет хорошо провести время, поэтому отставляет свой бокал в сторону и подаётся вперёд, чтобы уткнуться подбородком в чужое плечо. У Джонни очень приятный парфюм, который пахнет дорого и так ненавязчиво, что в его запахе хочется раствориться. Сам Ёнхо весь какой-то тёплый, спокойный, сильный, и танцевать с ним так приятно, что Йесыль на какое-то время выпадает из реальности, забывая, где она находится, и что происходит вокруг. До тех пор, пока случайно в её поле зрения не попадает тот, про кого она вроде бы не хочет, а вроде бы и хочет вспоминать. Он стоит в белой оверсайзной рубашке, надетой на чёрный бадлон; тусклым неоном отблёскивает цепочка на чёрной ткани.       «Вот и куда ты нарядился?» — спрашивает про себя Йесыль, приводя в сравнение Ёнхо, что носит простую белую хилфигеровскую толстовку и выглядит в ней прекрасно.       Мозг решает иначе, когда их взгляды пересекаются — Донён быстро отворачивается, потому что его всё тормошит Лукас, но от этого двухсекундного взгляда по телу Йесыль пробегают мурашки. «Плевать мне, — думает Кан. — Нет, не плевать,» — парень куда-то пропадает из вида, и она, вертя головой, видит, как тот поднимается на второй этаж.       Джонни ей уж точно это простит, а вот со своим любопытством, или чем там — она не знает — Йесыль уже ничего не поделает, поэтому проскальзывает на второй этаж, где музыка становится приглушённой. А ещё там довольно темно.       «Да где ты, чёртов выключатель?» — про себя сокрушается она, придерживаясь стены тёмного коридора. Вдруг вскрикивает от испуга, натыкаясь на чью-то фигуру.       — Чего орёшь?       — Донён? Ору, потому что жутко. Откуда ты тут взялся?       — А ты кого здесь ищешь?       От этих слов аж дыхание спирает.       — Не знаю даже. Никого. Пойду вернусь к Ёнхо. Он, наверное, ждёт, — она намеренно выделяет последнюю фразу, и это работает: её тут же останавливают за руку.       — В чём дело? — Йесыль старается звучать максимально холодно, но как в сериалах не получается, а получается, что голос вздрагивает, сама она теряется, а пульс предательски учащается. Всё потому, что Донён какого-то чёрта не намеревается отпускать её запястье (хотя самой Йесыль этого бы сейчас хотелось меньше всего).       Ким вдруг оказывается как-то слишком близко (на фоне давно играет какая-то совсем левая песня), Йесыль физически ощущает чужое тепло и ещё один приятный запах, но не столько парфюма, сколько шампуня и какого-то ещё очень лёгкого свежего аромата, который сложно описать словами. Она выдыхает — в ушах этот выдох звучит очень шумно — и под давлением чужих рук прислоняется спиной к стене, чувствуя интуитивно, что её вот-вот поцелуют. В ту же секунду, немного помигав, загорается неоновая половина ламп, и в тускловатом освещении Йесыль видит огромные глаза Донёна, который фактически прижимает её к стене, пока сама она сжимает пальцами белую рубашку. Тот медленно отстраняется, Йесыль разжимает пальцы, отлипает от стенки и замечает за собой выключатель. С тихим «уф-ф» она запускает пальцы в собственные волосы, а затем исподлобья глядит на Донёна.       Пауза затягивается.       — Так мне к тебе подходить или нет? — в конце концов Донён просто задаёт вопрос.       — О чём ты? — Йесыль даже не сразу понимает, о чём речь. Или понимает, но не хочет отвечать, потому что это очень стрёмно.       — О твоих полуночных звонках. Сначала будишь и орёшь, потом…       — Подходить, — она перебивает его и спокойно глядит в нахмуренное лицо.       — Что, прости?       — Подходи ко мне, придурок, — берёт за плечи и тянет на себя, прислоняясь своим лбом к чужому. — Это был всего лишь мой глупый звонок по пьяни.       Йесыль чувствует, как тёплые руки медленно обхватывают её лицо, а большие пальцы поглаживают щёки и, чёрт возьми, невозможно млеет от этого где-то внутри. Чувствует она себя при этом одновременно и тупо, и слишком хорошо, потому что тот Ким Донён, который до этого не вызывал у неё ничего, кроме желания подколоть, теперь каким-то образом довёл её до пресловутых бабочек в желудке. А впрочем, какова вероятность, что она не одна такая?       Донён слегка отстраняется. Внизу кто-то орёт, что хочет романтики, и включает «Dancing in the dark», из-за чего Йесыль обессиленно усмехается, перехватывая его запястья.       — Буду подходить, — он издаёт смешок и убирает свои руки, одной из них ероша свою и без того взлохмаченную чёлку, а второй, словно так и должно быть, обхватывает пальцы Йесыль и ведёт её по коридору. У самой лестницы она выпутывает свою руку из чужой и только неопределённо улыбается, прежде чем уйти вперёд. Всё это слишком странно и слишком непонятно, чтобы демонстрировать другим. В поле зрения попадает Бомён, и Йесыль очаровательно улыбается, спускаясь по ступенькам и даже не оборачиваясь назад.       ***       — Так. Я опять всё запорола.       — Да ладно, — безо всякой эмоции отвечает Бомён и зевает, раздвигая шторы, отчего сама морщится и под недовольное мычание подруги задвигает обратно. — А я опять припёрлась к тебе вместо того, чтобы поехать домой. Так, родители уедут в двенадцать, значит…       — Донён подумал, что мне он нахер не сдался. Что мне просто шампанское в голову ударило, или что я с ним играла…       — Просто посмотрите на неё. Неделю назад ты бы сказала: «С этим чилипиздриком? Да ни за что».       Под полным страдания взглядом подруги Бомён виновато замолкает и продолжает втирать увлажняющий крем.       — Ну вот и что ты киснешь? — не выдерживает она, — он тебе это лично сказал, что ли?       — Нет.       — Ну так и тогда чего ты паришься?!       — То есть, всё нормально?       — А мне откуда знать?       — Бомён!..              Раздаётся пронзительный писк будильника.              — Что за мерзкий звук? — встрепенувшись, морщится Бомён.       — Блин, мне же на факультатив сегодня…       — …       — …       — На тот, куда ещё Лукас с Донёном ходят?       — Я тебя ненавижу… — хнычет Йесыль, обессиленно опуская руки.       — Да почему опять меня?! — сокрушается Бомён и заверяет, что однажды придушит свою подругу, пока та будет спать.       ***       В классе на удивление хорошо — на улице снова ясно, а ветерок всё ещё тёплый. Залетая в аудиторию, он легко колышет невесомые занавески, а Йесыль, сидя за партой, просто надеется, что один очень озадачивший её за последнее время человек сегодня решит задвинуть факультатив. Западать на того, кому ты за всю студенческую жизнь из приятных слов сказала максимум «крутой костюм», когда он пришёл на Хэллоуин без костюма на первом курсе, вообще оказалось делом так себе.       Она почему-то пришла первая, и уже успела об этом пожалеть: народ стекается слишком долго, а преподавателя и в помине нет. Так Йесыль проваливается в дрёму и просыпается, встрепенувшись, только тогда, когда на её парту опускается чей-то рюкзак, а на соседний стул кто-то бескомпромиссно плюхается. Честно говоря, она и с закрытыми глазами признаёт Донёна — интуиция не подводит — поэтому, разлепив глаза, даже не удивляется.       — А Лукас? — вместо приветствия удивительно спокойно интересуется она.       — Не придёт сегодня. Он же отбитый. Они полночи с Ёнхо пили на спор, —усмехается Донён, раскладывая свои принадлежности. Йесыль мычит тихое «мм» и опускает подбородок на свои сложенные руки в осознании того, что Донён сел к ней не на пару слов, а, похоже, на весь факультатив. Проболтавшись минуты три в этой непонятной тишине, Йесыль открывает было рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, но именно в этот момент с извинениями за опоздание в аудиторию влетает всклокоченный профессор, и девушка только вздыхает, вновь опускаясь на парту.       Когда время переваливает за половину занятия, а мысли так и не приходят ни в какое стройное состояние, ей под локоть подсовывают тетрадный лист. «Ты же знаешь, что я не очень хорош в объяснениях?» — гласит его содержание. Йесыль тихо усмехается, думает немного и пишет: «Твой уровень — школьные записки?» — продолжая ухмыляться под косым взглядом справа от себя. «Почему убежала вчера?» — он игнорирует её колкости, хотя спокойно мог бы ответить, что берёт пример с неё. Йесыль прикусывает губу и думает, как лучше написать: честно, или красиво. «Потому что Бомён пришла, — пишет она и тут же зачёркивает, чтобы приписать: — потому что была не уверена».              — В чём?       — Донён, отстань.       — Ок. Пойдём сегодня вместе поедим?       — Пошли.              Два часа факультатива заканчиваются буквально спустя двадцать минут, а Йесыль недоумевает, почему оставшееся время пролетело так быстро. В осеннем воздухе начинает мелькать морозность, но температура всё ещё свыше десяти, поэтому лёгкого шарфа достаточно, чтобы согреться. Однако Йесыль, почему-то, упорно продолжает шмыгать носом — возможно, следствие вчерашней прогулки у бассейна.       — Простудилась?       — Да нет, — Кан жмёт плечами, а потом видит, как Донён расстёгивает свою куртку. — Ради бога, давай без этих дорамных моментов, — усмехается она, — мне не холодно.       — Как скажешь, — Ким смеётся и застёгивает куртку обратно, а Йесыль про себя жалеет, что опять на ровном месте включила гордость. Прикольно ведь было бы.       — Кстати, насчёт недавнего, — Донён снова говорит, и Йесыль поднимает на него заинтересованный взгляд, — будь уверена, пожалуйста.       Она молчит, улыбаясь уголками губ и шурша листьями на асфальте.       — С чего бы мне?       Донён утыкается носом в шарф, запихивая руки в карманы, потому что ветер становится прохладным.       — Теперь ты делаешь неуверенным меня, — бубнит он, хмурясь и отворачиваясь.       Йесыль смешно, но жалеть его она не собирается.       — Это капец неловко, — она смеётся, на что тот лишь жмёт плечами.       — Прямо как начало отношений.       Хорошо, что Донён на однокурсницу не смотрит, потому что смесь из ярости и удивления на её лице словами неописуема.       — Помолчи, а, — она ударяет его в плечо, пока тот беззвучно смеётся, обнажая ровные зубы, — молчи, — Донён послушно замолкает. — И вообще, что будем есть?       — Мне без разницы. Выбирай ты, — дойдя до автобусной остановки, он разворачивается к Йесыль, что догоняет его и чуть ёжится от ветра.       — М-м, тогда поедим рамён?       — Рамён? — Донён встрепенулся, как ребёнок.       Она расставляет полы его парки, чтобы подойти поближе и устроиться между них, произнося:       — У меня дома.              Донён смотрит ей в глаза, склоняет голову на бок и чуть щурится, как бы не веря тому, что только что услышал, а потом усмехается и — благо поблизости никого нет — наклоняется к чужим губам. Короткий поцелуй — взгляд — снова поцелуй. На этот раз длинный. Начинает накрапывать дождь, от которого приходится спрятаться под маленькой крышей остановки. Ким кутаёт Йесыль в свою куртку, прижимая к своему тёплому телу, и та жмурится, уткнувшись в его плечо, потому что внутри распирает от тепла, но всё ещё не хочется, чтобы Донён это заметил.       Вместе с тем она ощущает, как её ещё крепче прижимают к себе и делает вывод, что, несмотря на разразившийся ливень и падающую отметку термометра, осенние вайбы — тёплые вайбы.

~The warm end~