Книга Завтра или всё начиналось с писюна

Фортуна Сон очень воодушевил Петю. Он совершенно уверился, что увидел бы в ковшике именно Бронислава, может и не в костюме от скромных лондонских дизайнеров, а в домотканных портках и холщовой рубахе, но всё равно его. Поэтому он повёл себя более уверенно, словно бы знал заранее, что Ричардович никуда от него не денется. А тот тоже явно что-то чувствуя, стал смотреть на Петю такими горящими взорами, что Петя воспламенялся. Поэтому он встал и поскакал в ванную, благо антипохмельное средство оказалось эффективным, никакого дискомфорта после возлияний не осталось. Он вновь помылся со всех сторон, в том числе и изнутри, чувствуя, что в этот раз ненапрасно. Отдраившись до скрипа и порозовев до нежно-креветочного цвета, вернулся в спальню, где был захвачен в сильные объятья обнажённого Бронислава. При виде любимого органа Петя упал перед ним на колени, пребывая в священной эйфории, и уже хотел облобызать его, но Бронислав Ричардович поднял кудрявенького и уложил на постель. Однако Петя, как Ванька-встанька, вскочил и потянул цепкие ручонки к искомому. Он захлёбывался от жадности, пытаясь повторить трюк шпагоглотателей. Ричардович его увещевал: — Осторожнее! Подавишься ведь, дурашка! Не торопись так! Петя усиленно нанизывался ртом на любимый орган, до которого, наконец, дорвался. Ричардович удерживал его на расстоянии, чтобы он не повредил себе рот. Петя тянулся изо всех сил вперёд так, что даже ноги скользили по постели и разъезжались. Всё-таки шелковое бельё очень не подходит для секса, особенно когда партнёр юркий дизайнер. — Глупыш! — сокрушался Бронислав, вытянутыми руками держа его за плечи. Потом Петя пытался сесть сверху, рискуя повторить судьбу тех несчастных, коих Иван Грозный сажал на кол. Однако Бронислав спас его от этой участи и сам всё сделал, нежно и осторожно. Петя от удовольствия визжал, как свинка Пеппа, потеряв всякий стыд. И, вообще, вёл себя, как блудница, шокируя благопристойного Бронислава. И раком вставал, и лягушкой растопыривался, и, как свинья, визжал, и, как петушок, на вертел нанизывался, и, как кошка, царапался — Ричардовичу все плечи разукрасил. И добравшись до искомого, лизал, сосал, целовал и даже кусал. Бронислав мужественно терпел взбесившееся либидо прыткого дизайнера, опасаясь причинить вред субтильному телу. Следующее утро застало Петю на смятой постели. Он лежал нараскоряку. Ноги в растопырку. Руки тоже. Он чувствовал себя лягушкой, которую Фиона надула через соломинку. И так же летал в поднебесье, переполненный тем самым сакральным эфиром вместо бренного воздуха. Если и существует состояние чистого незамутнённого счастья, то вот Петя находился в нём. За прошедшие день и ночь он испробовал с Ричардовичем всё, что только смог придумать своей буйной дизайнерской фантазией. И на полу, и под кроватью, на холодильнике и унитазе, повиснув в воздухе и на портьерах, в шкафу, на шкафу и прыгая с него прямо на Ричардовича, на лоджии и столе, и даже в холодильнике, чтобы испытать контраст температур. Бронислав очень опасался за свой орган, особенно когда Петя летел на него со шкафа, и за самого Петю тоже, поэтому подстраховывал одной рукой себя, схватив под самую головку, другой — пытался поймать лётчика-парашютиста. Но всё обошлось, недаром Петя уверенно чертил прямые линии без линейки, меткость у него была на высоте, попал ровно в точку приземления. Единственное не получилось на люстре попробовать, Ричардович сказал, что двоих не выдержит. А так Петя был более чем доволен и удовлетворён. Он плыл и качался, не чувствуя тела, правда попка то и дело напоминала о себе пощипываниями и дискомфортом, но Петя не обращал внимания на такие пустяки. — Как ты? — Бронислав вошёл в спальню с подносиком, на котором кучно стояли Петины любимые пирожные, отставил его в сторону, встал на колени у кровати и поцеловал растопыренные от удовольствия пальчики на Петиных раскоряченных ногах. А Петя даже ответить не мог, так губы опухли, пересосал вчера. Поэтому он пошевелил пальчиками в знак того, что жив.