Бергамот и пассатижи

Слуха касаются приближающиеся шаги. Заунывно скрипит решетка корабельного карцера; вздрагивает потревоженный порывом ветра язычок пламени фонаря, отчего по стенам пляшут оранжевые блики. Но не столько это заставило прикованную пленницу оцепенело замереть, сколько еле различимый запах бергамота, появившийся в помещении вместе с его обладателем. — Ну привет. Мару иль Данталион О’Рейхи, верно? Голос — знакомый, желанный, волнующий. С немного скучающе-насмешливой интонацией. Красивый, мелодичный — и совершенно бесполый. Любимый голос столь родного и одновременно столь чужого человека… — Да, — покорно отвечает Мару, поднимая глаза на вошедшего. В груди екает и сжимает. Какой же он красивый… И ведь раньше скажи кто Мару о любви с первого взгляда — она бы рассмеялась данному шутнику в лицо, ибо всегда считала это чушью из детских книжек про принцев и принцесс. Считала, да — до тех пор, пока впервые не увидела этого мальчика с ангельской внешностью. Сколько она не видела его? Год? Или два? Время пролетело так быстро… И столько всего за это время произошло. А ведь он почти не изменился — те же пшеничные волосы до плеч, те же смотрящие с ленивым озорством бледно-зеленые глаза, те же утонченные женственные черты лица. Даже телосложение время не тронуло — он такой же хрупкий на вид. Одна только одежда поменялась — черные одеяния палача заменили цветастая рубашка-гавайка нараспашку и серые форменные штаны Патруля с бордовыми полосами по бокам, небрежно закатанные до колен. А еще простенькие шлепки-сланцы вместо тяжелых ботинок. Такой разительный контраст… Никогда и не подумаешь, что перед тобой стоит не деревенский мальчишка, а волевой, целеустремленный и крайне жестокий человек. Даже не верится — четырнадцатилетний паренек, когда-то чудом оправданный Беспристрастным Советом и решением свыше поступивший в помощники к заплечных дел мастеру, за неполные семь лет дослужился не то что до палача, а перевелся впоследствии в морское подразделение и дорос уже до звания лейтенанта, насколько знала Мару. Пусть и ходили слухи, что кто-то из офицерского состава заинтересован в его продвижении по службе, но все же… Кто бы что по него не говорил, но она все равно восхищалась им. С самой первой встречи и по сей день. Тому несгибаемому стержню, что держал каркас этого потрясающего тела. И тому вихревому своенравному духу, что черной юлой гнездился в ледяном сердце. Может быть, если бы у Мару было чуть больше смелости и решимости, то она смогла бы это сердце растопить? Если бы решилась на что-то большее, чем красноречивые взгляды, случайные прикосновения в штабе или дежурные комплименты? Тогда, может, она была бы его достойной. Если бы в ней было столько же решимости… — Лейтенант фрегата Патруля Законопорядка «С-9/гамма 3/3», Эрен Вейн, — монотонно представляется юноша, чем подтверждает мысли Мару, и затем с улыбкой добавляет: — Хотя ты ведь и так это знаешь, да? Но долг обязывает меня представляться по форме в таких случаях. Даже перед такими предателями закона и отбросами, как ты. Слова — что удары бича. Пленница вздрагивает и поспешно утыкается взглядом в свои обвитые кандалами ноги, когда Эрен с грохотом закрывает решетку карцера и, шаркая подошвами сланцев по дощатому настилу, подходит почти вплотную к грубому железному креслу в центре, с гулким звоном что-то кидая рядом. К закованной цепями на нем вот уже какое время узнице. К ней — к Мару. И молчит. Молчит минуту, другую. Кажется, что даже не шевелится — будто его и нет рядом. До ушей доносятся отдаленные приглушенные крики с палубы, но пленнице кажется, что от нависшей вокруг тишины гудит воздух. Воздух, наполненный запахом бергамота. Молчание длится долго. Отягощающее, нервирующее. Подпитывающее зарождающуюся панику и неясный трепет внутри из-за подобного внимания. Вместе с ощущением, будто тебе просверливают взглядом затылок, по крупице выуживая из получившегося отверстия мозги. Тело сковывает ознобом не хуже цепей, но Мару все равно не может заставить себя поднять голову. Из-за страха. Уважения. Смущения. Чувства вины. Клубок противоречивых ярких чувств. Вот только… Движение — резкое и быстрое, как свинцовая пуля — принуждает пленницу коротко вскрикнуть. Тонкие пальцы грубо хватают за густые темные волосы и вздергивают искаженное испугом лицо, разворачивая на обозрение. Мару кажется, что если бы она не сидела, то ее обязательно бы сбило с ног — запахом чертового бергамотового мыла, что пропитал насквозь все существо ее пленителя и ныне мощной волной ударил по рецепторам. Но помимо него, из-за почти интимной близости, стал ощущаться и другой запах — еле уловимый, но никогда не ускользающий от чуткого носа Мару, как бы его ни старались смыть едким мылом, — запах крови, что так же успел въесться в саму суть его обладателя. Он так близко, так близко… — Не желаешь ли объясниться, сука?! Мару давится слюной и всхлипом, поспешно сглатывает и испуганно таращится на лейтенанта. Знала ли Мару, что она, некогда капитан сухопутного подразделения Патруля, докатится до такого? До того, чтобы встать по ту сторону закона, нарушив все клятвы, что давала когда-то, еще поступив на службу в училище, прижимаясь лбом к кожаному переплету Устава?.. Нет. Просто тогда она не знала, какую на самом деле грязь скрывало за собой правосудие. И поняла она это, увы, слишком поздно. Ведь он же, Эрен, и открыл ей глаза на мир — искаженный и жестокий. На людей вокруг, на гниль системы, на другую сторону добра и зла. И на собственные чувства Мару, как выяснилось. Пусть он этого и не осознавал. И как можно было им не восхищаться после этого, когда он стал для нее не просто первой любовью, а идолом и пророком? Ровно так же, как и надеяться, что жалкая никчемная девчонка вроде нее достойна быть подле него… И в итоге — что? Она сама уничтожила свою жизнь, оставшись у разбитого корыта. Преступница, пиратка. И ради чего это все было? Если иной правды она так и не нашла. Ибо вся ее правда — в человеке перед ней. А он ее презирает. Смотреть на него — больно и стыдно. Мару прикрывает глаза и пытается отвернуться, но ей не дают: грубый рывок принуждает держать голову в прежнем положении. — Я неясно выразился? — вкрадчиво интересуется Эрен. Голос его вибрирует от злости и нескрываемой угрозы, и Мару невольно приходит на ум сравнение с трещоткой змеи-гремучника. — Поведай-ка мне, «Молчунья» Мару, по какой причине ты мало того, что предала клятву и подалась в пираты, но и выбрала в качестве своей цели флот Патруля, м? С чего вдруг такая ненависть? Капитан штаба С-5, не раз представленная к наградам, добросовестно охранявшая покой мирных граждан на подконтрольной территории и приведшая под Совет не одного негодяя. Тобой восхищались, за тобой следовали. С тебя брали пример и смотрели вслед. Что же случилось? Эрен замолкает. Очевидно, ожидая ответа. Только продолжает тихо дышать и опалять ноздри запахом бергамота. Но что она могла ответить ему на это? Ему! Ну уж нет. Она никогда не славилась разговорчивым треплом. И никогда никому не отвечала на этот вопрос — даже своей команде. Недаром получила подобное прозвище. И Эрен не станет исключением. Не станет?.. Глупо врать самой себе. — Зачем тебе это? Вам… — неуверенно исправляется она, внутренне сжимаясь и поднимая на лейтенанта слезящиеся глаза. Эрен же в ответ на это улыбается. Широко и лучезарно. Одними губами. — Ох, ну, знаешь… Капитану стало любопытно, по причине чего наш корабль был атакован. Вот и послал меня узнать это у капитана пиратского. Которым оказалась ты, вот уж совпадение. Так что, возможно, от того, что ты скажешь в свою защиту, зависит твоя дальнейшая судьба. Может, я что-то скажу капитану, а он потом что-то передаст Беспристрастному Совету, а там судья вынесет тебе смягченный приговор… Как знать? — он пожимает плечами и заботливо заправляет за ухо Мару прядь волос, отчего она вздрагивает и ежится. Тонкие пальцы оглаживают ушную раковину, спускаются к своду шеи, мягко надавливают по трахее снизу вверх, очерчивают линию нижней челюсти. Руки лейтенанта кажутся ослепительно белыми на фоне ее собственной темно-карамельной кожи. И почему-то из-за этого контраста Мару чувствует себя грязью. Тьмой, злом, запачканной нечистотами и пороком. Гнилью, недостойной того, чтобы ее касалось это порождение чистоты и света. Человек, кто стал ее собственным божеством. Ее избавителем и наказанием. Даром и проклятием. Он помог ей заново родиться — и он же и уничтожил. Он — все для нее. А потому она не может не ответить ему… — Вы… Ты, — выдыхает Мару, набравшись достаточно смелости, чтобы осторожно прижаться щекой к изучающей ее лицо ладони. — Я видела, что ты делал с осужденными. Читала отчеты о проводимых тобой допросах. И изучала дела подсудимых, — она заглядывает в холодные бледно-зеленые глаза напротив и чувствует, как к горлу подкатывает тошнотворный ком из тревоги. — Половина этих людей ведь была невиновна. И все это знали. И ты тоже. И я не понимаю, ради чего было это все. Ради чего я арестовывала ублюдков, которых отпускали, и обрекала на казнь оклевещенных бедняг? — задержав дыхание, Мару мягко целует проскользившие под ее нижней губой пальцы. Глаза Эрена сразу же странным образом вспыхивают, губы поджимаются, но рука, нисколько не дрогнув, продолжает изучать лицо дальше. — Ты помог мне это понять. Помог увидеть изнанку этого мира. Мой ангел смерти… И я напала на ваш корабль в надежде… убить тебя. Потому что люблю. Да, потому что любит. И не может допустить, чтобы ее бог существовал в этом грязном порочном мире. Он ведь просто запачкался, сбился с пути. Чудовище под личиной невинного дитя. Самое милосердное — дать им обоим свободу. Очистить смертью. Или же это просто оправдание, чтобы залатать собственную душевную рану? Мару уже не знает. Она просто его любит — слепо и преданно. И потому желает, чтобы он умер, оставив ее раз и навсегда. Эрен же резко отдергивает руку и отстраняется. Щурит глаза. Выгибает шею, подобно ощерившемуся хищнику. — Что за чушь ты несешь? — даже не шипит — будто бы свистит он, на манер жучьего стрекота. А в глазах — злоба и холод. Что несет? Мару сама не знает. Не знает, как описать те чувства, что она испытывает к этому человеку. Как можно одновременно любить и ненавидеть? Боготворить и презирать? Наверное, она сходит с ума… Или сошла уже давным давно, когда впервые увидела Эрена: в тот момент, когда это неземное создание счастливо улыбалось и пело, аккомпанируя мычанию изуродованного мужчины перед ним и хрусту ломающейся кости, что Эрен сворачивал на станке по часовой стрелке. И пахло в пыточной кровью и бергамотовым мылом… Он всегда был так счастлив в такие моменты. Так улыбался, смеялся. И Мару хотела бы отдать все на свете, чтобы он так же улыбался ей. Сейчас же — что ей уже терять? Все, что могло, уже потеряно. Все, кроме… надежды? Ведь в сказках про принцев героям тоже всегда давался последний шанс. На искупление грехов, на любовь, на счастье. На свет и чистоту. — Я признаю свою вину, — кривя губы, чтобы не дать волю рвущимся из груди рыданиям, произносит Мару. — Я предатель и дезертир. Я знаю наказание за это и готова его принять. Я честный человек. И не жду снисхождения. Только… Могу ли я… Я ведь имею право на последнюю просьбу? Лицо Эрена не меняется ни на сколько. Он словно выжидает чего-то. Какое-то ее слово или действие. Но вот только она даже не представляет, какое. Но все же, после непродолжительной тишины он едва уловимо дергает веками в знак согласия. И Мару на выдохе озвучивает: — Ты можешь меня поцеловать? В смысле… По-настоящему, в губы. Глаза лейтенанта широко распахиваются, рот кривится в подобии неверящей усмешки. Он порывается сперва что-то ответить — судя по проскользнувшей на секунду эмоции, что-то ядовитое и презрительное, — но отчего-то в последний момент передумывает. И улыбается вдруг весело и столь по-мальчишески невинно, что у Мару сводит в груди и скребет где-то под лопатками. А потом Эрен неопределенно дергает плечами. Нависает над ней, оперевшись о боковины подлокотников. И шепчет, щекоча словами кожу губного желобка: — А почему бы и нет? Губы у него — обветренные, но мягкие. Мокрые от слюны. И пусть поцелуй неумелый и неуклюжий, слишком влажный и поспешный, но Мару не сдерживается и стонет, захлебываясь слезами и запахом бергамота. Она выгибается в цепях, пытается прижаться плотнее — обнять это божество, прикоснуться к нему, стать еще ближе. Узнать, насколько шелковисты пшеничные волосы, выпирают ли ребра и пресс, ощущаются ли вены под кожей жилистых рук, есть ли ямочки на пояснице. И ей абсолютно все равно, что сам поцелуй совершенно неприятен — Мару упивается им и сходит с ума от захлестнувшей ее эйфории. Запрокидывает голову и шире распахивает рот, позволяя кусать свои губы, трахать ротовую полость скользким языком, ударяться зубами об зубы… Он ее ест. Она его пьет. Эрен чуть отстраняется и дергает верхней губой, как рассерженная собака. Внимательно следит за языком Мару, что слизывает с губ его слюну. — Почему? — шепчет она, глотая каждый обоюдный выдох. — Почему ты пытал невиновных, зная правду? Зачем делаешь такое? Насильно заставляешь людей сознаваться в том, чего они могли и не делать? — она в отчаянии морщит лоб и с осуждением вскрикивает, не в силах сдержать непонятную ей самой обиду: — Ты ведь видишь это! Ты же не идиот! Я из-за этого ушла в пираты, а ты? Почему ты позволяешь им использовать тебя, как какой-то инструмент? Ты мог бы быть другим, мы могли бы быть другими! Ты ведь… такой удивительный. Останься со мной… Там. Пожалуйста… А он усмехается. Так, будто Мару высказала какую-то несусветную чушь. И неожиданно после этого морщится и утирает ладонью рот, другой рукой тянется куда-то за пояс, а сам склоняется к уху пленницы и медленно проговаривает, выплевывая слова вперемешку с брезгливостью и цитрусовым дыханием: — Да мне плевать. Мне просто это нравится. А затем…