Бергамот и пассатижи

Быстрое, короткое движение — и карцер наполняет женский крик, когда зажатый в ладони инструмент дробит фаланги пальцев левой кисти. Удар, еще удар. Мару дергается в цепях, пытается вырвать из пут руку. Среди кровавых прорех сверкают белизной осколки костей, змеятся ленты сухожилий. Мару смотрит на кашу из своей руки и воет, умоляет, рвется прочь. Без толку… Наконец выпустив пар, Эрен выдыхает и откидывает волосы со лба. Взвешивает в руке тяжелые металлические пассатижи и недовольно смотрит на изувеченные, сломанные пальцы. Опять он не сдержался… Ну, что же. Сука сама виновата. Сама спровоцировала. Какие-то бредни о любви, непонятные просьбы, глупые слова и слезы… Эрен ненавидел, когда женщины плакали. Потому что они совершенно не умеют этого делать — они плачут мерзко, повизгивают, издают чрезмерно высокие звуки. Хуже такого могут быть только ревущие дети. И сразу хочется разбить к черту им рот, вырвать язык и выбить трахею, лишь бы они заткнулись! О какой выдержке тут может идти речь? И поцелуй этот… Гадость. Дрянь. Зачем он вообще на это пошел? Захотелось узнать, каково это? Почему люди так одержимы всей этой близостью? Ради чего обмениваются телесными жидкостями, порой совершая преступления, предательства, глупости ради этого процесса? И Эрен так и не понял. Не понял, когда его имели в детстве — насильно, не понял и когда впервые поцеловался сейчас — добровольно. Одинаково тошнотворно. Люди — одержимые похотью отбросы. И он теперь — один из них, раз поддался этому интересу. Эрен морщит нос и в омерзении сплевывает. До боли растирает рот, подавляя желание прямо сейчас прополоскать его и оттереть наждачкой — чтобы избавиться от оскверненной кожи, очистить мясо под ней, как сыр от воска… Но понимает — не время. Он поднимает глаза и глядит на всхлипывающую пленницу. Мару кусает пухлые мокрые губы и жмурится — больно, но сдерживается, чтобы сильно не шуметь. Темные волнистые волосы взмокли на висках; тяжелые пряди неопрятными водорослями разметались по плечам и спинке кресла. Из одежды на ней — еле прикрывающая грудь тряпочка и брюки с грубыми сапогами. И куча бусин, каких-то амулетов, подвесок, украшений — везде. На одежде, руках, шее, ушах, в волосах… Небольшая грудь высоко и дергано вздымается, и выступившие капли пота мерцают в свете пламени на темной коже, как драгоценные камни… Она вся такая вульгарная, такая порочная и вызывающая. Пиратская девка, всем своим видом заявляющая, что она самка. Нахальная уроженка Южного Края, похотливая бесстыдница. Наверняка ее успел трахнуть почти каждый встречный. И даже любопытно, под скольких своих сослуживцев она легла, будучи патрульной?.. Отвратительно. — Довольна? — ядовито интересуется Эрен. Мару дергается и кукожится, инстинктивно пытаясь сжаться в комочек — но цепи не дают этого сделать. — Может, еще попросишь тебя поиметь? Засунуть язык тебе в промежные дырки? Вставить член в рот? Обоссать? Не знаю, какие там еще бывают извращения… А может, тебе уже годятся только руки и ноги, м? — он прикладывает указательный палец к сжатым губам, изображая задумчивость. — Интересно, насколько тяжело вырвать из человека кишечник или матку? Если прям схватиться за них изнутри, намотать на кулак и дернуть… С каким звуком они будут выходить из тебя? Сдохнешь ли ты до того, как я их вытащу, или дотерпишь, пока я не помашу ими перед твоим лицом? Как думаешь? Мару ожидаемо молчит — только слезы из-под закрытых век заструились по щекам с новой силой. Такое жалкое зрелище… И такое скучное. Эрен закатывает глаза и машинально прокручивает в руке пассатижи. Стопорится на середине действия, бросает на них заинтересованный взгляд. Разглядывает. Затем перекидывает внимание на пленницу. Пожимает плечами. — Знаешь, — приторно улыбнувшись, изрекает он и щелкает инструментом, — на самом деле, далеко не ты одна интересуешься, почему я так поступаю. Почему меня, такого конченого садиста и ублюдка, вообще держат в Патруле и позволяют подобным образом своевольничать, — он хмыкает. — Но видишь ли, просто они понимают, что я могу вершить истинное правосудие. Они могут его вершить моими руками. Ведь лучше иметь в своих рядах одного неуравновешенного психопата, чем толпы чудовищ, а? — весело подмигивает он. — Что бы подумала даже наша команда о капитане, проводи сейчас допрос он? Что бы думали люди о важных начальниках, продемонстрируй они народу свою кровожадность и жестокость? Они не могут. У них связаны руки. Они — добрый, надежный, справедливый закон, за чьими спинами мирный люд чувствует себя в безопасности. Но станет ли ребенок просить помощи у патрульного, его он до этого прилюдно убил на улице вора? Нет! — Эрен топает ногой. — Они не могут марать свои руки. Не хотят. Кто-то еще брезгует, кто-то боится. И они готовы терпеть многие мои выходки взамен того, что я делаю за них грязную работу. Только видишь ли… В отличие от простого палача, y меня еще есть мозги. Что делает меня сложнозаменимым оружием. Понимаешь? Так что, отвечая на твой вопрос: я все это делаю, потому что это приносит мне удовольствие. У меня свое правосудие. И я своими руками сделаю этот мир чище, — он вскидывает голову, сжимает челюсти — свои и пассатижей, — своими руками искореню эту грязь. Стерилизую само понятие людей об этом разврате… Он замахивается и бьет Мару инструментом в скулу. Громко стукают друг об друга зубы; из горла девушки вырывается задушенный хрипящий вскрик. Рваная рана на скуле кровоточит, Мару роняет на грудь голову, нелепо приоткрывает рот, дрожит, еле слышно подвывает, широко распахнутыми глазами пялится на изувеченные пальцы. И молчит. Не умоляет, не рыдает, не просит. И это показное безразличие, это упорство и непонятная гордость неимоверно бесят. Перед кем она красуется?! Эрен раздраженно скрипит зубами и косится на принесенный им сверток у кресла: скрутку с его личными инструментами. Начиная простейшими ножами и пилами и заканчивая хитрейшими приспособами жрецов маленьких племен дикарей и каннибалов из Красного океана, добытыми у перекупщиков через третьи руки. Эрен уважал мастерство пытки. Простые убийства казались ему варварством. Но медленное умерщвление жертвы, музыка криков и хруста костей, запах крови и пота… Настоящее искусство смерти, поэзия человеческого тела, гармония боли. Это — его эйфория, его экстаз. Его первый наставник, Джейсон, научил Эрена многому. Он работал палачом едва не с отрочества и отлично знал свое дело. И ныне всякий раз, когда Эрен совершал ошибку, торопился, в порыве эмоций портил холст человеческого тела грубыми неуместными мазками — перед глазами сразу вставало грузное лицо Джейсона. Как сейчас. — Мой учитель всегда говорил мне, — мягко улыбнувшись, говорит он, крепче сжимая пассатижи, — что при желании и должном терпении можно убить человека даже стуча ему по лбу чайной ложкой. И я всегда восхищался его изобретательностью, когда при огромном выборе инструментов он пытал осужденного каким-нибудь невзрачным ножичком, а то и вовсе чем-то неопасным на вид. Но его жертвы орали так, что срывали себе горло до кровавой хрипоты. Настоящая симфония. Даже стыдно за собственное невежество, что я поначалу не понимал ее… Так вот, Молчунья, как думаешь, — игриво зовет он, шагнув ближе, — что можно сделать с человеческим телом при помощи простых монтажных пассатижей? О, вот оно! Эрен чувствует зарождающийся в груди восторг, когда видит животный ужас в темных глазах. Кто бы мог подумать, что это произведет такой эффект. Прав был Джейсон — что-то простое пугает жертву сильнее, чем страшные инструменты и механизмы. Ибо если таким страшилищам предпочитают перышко — значит, оно может сделать гораздо больнее. О да, Эрен помнит паренька, коего наставник запытал до натурального помутнения рассудка простой щекоткой — до тех пор, пока тот в перерывах между хохотом не начал неконтролируемо мочиться, пускать слюни и блевать. Пассатижи, конечно, все же пострашнее пера, но как-то раньше Эрен с ними не работал. Даже сейчас они оказались у него случайно — сунул за пояс, не думая, когда контролировал установку заплатки на место пробоины и после откликнулся на приказ капитана. Истинное мастерство — чтобы жертва мучилась как можно сильнее и продолжительнее, при этом оставаясь в сознании и при ясном уме как можно дольше. Шаткий баланс, который Эрену порой до сих пор не всегда удается соблюдать. К тому же, цели у всякой пытки тоже разные, а потому где-то требуется зрелищность, где-то — воздействие на психику, а где-то нужно брать измором… Сейчас же… Ему просто хочется ее наказать за то, что она его запятнала своими гнусными признаниями в любви и поцелуем. А уж объясняться с начальством не впервой. К черту. Мотнув головой, Эрен в предвкушении окидывает пленницу быстрым оценивающим взглядом, после чего довольно усмехается и размеренными шагами заходит за спинку кресла. Мару распахивает глаза, мотает головой, силясь обернуться, дергается и елозит. И все же взвизгивает, когда на ее лоб накидывают кожаный ремень. Затем такой же — на шею. На подбородок. Тонкие продольные ремешки по бокам лица. Когда губ касаются холодные металлические стержни, Мару мычит и отворачивается, хнычет, дергает руками. Сквозь сжатые зубы рычит и фыркает, когда Эрен за волосы дергает ее голову назад. Ну прямо-таки норовистая кобыла. Обуздать, накинуть на спину седло и объезжать, пока ее колени и ладони не сотрутся до костей... — Открой рот! — приказывает он, ударяя удилами по губам девушки. — Попробуешь укусить — и будешь подыхать у меня месяцами. Мару скулит и жалобно ноет, но только сильнее стискивает челюсти и активнее мотает головой. Эрен рычит и бесится, ощущая, как вновь начинает закипать кровь в венах. Хочется плюнуть на все, схватить за волосы эту мразь и вбивать ее тупорылую башку в спинку кресла до тех пор, пока рука не начнет проходить сквозь жижу из ее мозгов и черепа насквозь! Слушать эти хлюпающие звуки, наслаждаться мясным месивом под пальцами, еще недавно бывшее разумным существом… Но что тогда на это сказал бы Джейсон? Что тогда будет отличать Эрена от простого головореза? Подобное уже не будет искусством. Эрен делает несколько глубоких вдохов, заставляя себя успокоиться. Поджимает губы и решительно обхватывает снизу челюсть Мару. Упирается ей в лоб локтем и принимается проталкивать удила. Толчок, еще толчок. Мару рычит, Эрен ей вторит. Но все же пленница не выдерживает и едва приоткрывает рот — достаточно, чтобы тонкая пластина на удилах скользнула внутрь. Ликуя, Эрен одним рывком впихивает металлическую конструкцию до самого конца, щелкает фиксирующими рычажками — и удила с хлопком раскрываются, насильно распахивая рот девушки максимально широко. И вот тут уже она закричала. Тугие пружины раздвигают челюсти, заставляя им сопротивляться, острые края царапают небо, болезненно трескаются натянутые губы, рвутся уголки рта. Мару отчаянно пытается вытолкнуть языком страшный прибор, но только ранит нежную слизистую. По подбородку начинает течь слюна, смешиваясь на шее со слезами. Эрен с умилением любуется ее жалкими попытками; потягивается, хрустя позвонками. Рассудив, чего недостает, снова заходит назад за кресло и натягивает ремни, фиксируя голову пленницы в неподвижном положении. Мару истерит и что-то балакает, пытаясь говорить, но удила делают ее речь менее понятной, чем у годовалого ребенка. — Хм, что-то ты очень разговорчивая для молчуньи, не находишь? — вопрошает Эрен, вновь беря в руки положенные до этого на пол пассатижи. — А я, знаешь ли, в некотором роде перфекционист. И в моем понимании Молчунья должна молчать. Мару заходится хрипом и выгибается, натягивая цепи до красных полос, когда Эрен склоняется к ее распахнутым челюстям. Зажмуривает глаза и воет, стоит ему просунуть пассатижи внутрь рта. И ревет, когда ей начинают вырывать верхний резец. Эрен пыхтит и фыркает, раскачивая зуб взад-вперед, двумя руками сжимая рукояти пассатижей и оперевшись коленом на сидение между ног Мару. Но, несмотря на все усилия, резец только едва шатается — паршивка может гордиться такими здоровыми зубами. Минуты борьбы кажутся вечностью. Наконец усилие, победный рык, болезненный ор — и вырванный зуб с тихим стуком прыгает по полу. Рот Мару в крови; алые подтеки разбавляются слезами, слюной и соплями, стекая по подбородку вязкими бледно-розовыми каплями. Девушка закрывает глаза и рыдает, будучи не в силах сделать абсолютно ничего. Эрен вытирает пассатижи и руки от крови принесенным же влажным полотенцем и под завывания пленницы приступает к следующему зубу… Второй, третий, пятый… Нижний резец, верхний клык, верхний моляр, нижний премоляр… Мару хрипит и стонет, надувая пузыри из соплей и кровавой слюны. Захлебывается и кашляет. И уже только скулит и жмется, когда Эрен со вздохом вырывает очередной зуб. Часы на наруче показывают, что от начала пытки прошло почти полтора часа. Долго затягивать одно и то же бессмысленно — человек просто привыкает. Вот и девка эта на вырванные зубы реагирует не так остро — да что там, просто никак уже. Эрен брезгливо вытирает руки и щелкает перед лицом девушки пальцами. — Ты еще со мной, м? — Мару невнятно мычит и вяло приоткрывает глаза, на что Эрен удовлетворенно кивает. — Знаешь, у нагов, например, принято делать из зубов бусы. Вырывают у поверженных врагов, собственные выбитые используют, зубы у добычи, молочные у маленьких детей — но, правда, только здоровые; гнилые и с болячками не годятся. Считается, что чем нить длиннее, тем почетнее. Ибо если наг провинится перед племенем, проиграет в бою или опозорится, ожерелье сжигают на костре как дань их божеству. У некоторых ожерелье бывает аж кольцами намотано… — он задумчиво поднимает с пола окровавленный зуб и вертит его в руках. — Я это к чему… Смотрю, ты любишь украшения. Как отнесешься к новой подвеске, м? На бусы не хватит, конечно… Сколько тут у нас… Два… Четыре, пять… Шесть… Восемь… — считает он, озираясь вокруг. — Хм, двенадцать зубов всего. А крови натекло как с резаной свиньи. Мару не реагирует — только заново закрывает мокрые глаза и аккуратно ощупывает языком кровавые проемы во рту. В окружении металлической конструкции это выглядит даже забавно — как зверь бродит внутри клетки. И тонет при этом в жиже из слюны и крови. Эрен недовольно хмурится, фыркает и подходит к шкафчику у дальней стены. Открывает его, недолго гремит содержимым, ища нужное. Наконец выуживает необходимый флакончик и шприц, который тут же и наполняет. Выпускает воздух. Подходит к пленнице и тонкой струей начинает поливать раны. Вынужденная мера — нельзя допустить, чтобы жертва сдохла слишком быстро. Мару вздрагивает от неожиданности и кашляет. Жмурит веки и болезненно подвывает, морщит нос, на что Эрен хмыкает: бладостирин — отличное кровоостанавливающее, но жжется, конечно, невыносимо, из-за чего его мало кто использует. Розоватая вязкая влага стекает по шее — топик намокает и прилипает к телу, вырисовывая очертания сосков. Темная кожа покрывается мурашками. Какая же мерзость… В отвращении он дергает тесемки, рвет тонкую ткань бретелек и стаскивает топик на живот. Темные соски торчат острыми навершиями в окружении мурашек. Мару по мере возможности сутулится, в порыве попробовать прикрыться, но неожиданно наоборот выгибается, когда на одно из полушарий груди ложится худая мозолистая ладонь. Эрен дергает губой, сминая в пальцах упругую аккуратную грудь, пропускает сосок между пальцами, сжимает его. Мурашки разглаживаются прямо под пальцами. Кожа бархатистая и нежная. Любой на его месте, наверное, отымел бы уже эту дрянь во все дыры — объективно, она действительно красивая. Только вот Эрен по-прежнему не хочет ее. Совсем. Разве что он бы не отказался от перчаток из подобной кожи… — Но тогда это не нужно… — озвучивает он мысли вслух, поднимая пассатижи. И Мару почти рвет крепеж одного из ремней, удерживающих ее голову, когда вокруг соска смыкаются бокорезы инструмента. Сначала — вокруг одного, затем — вокруг второго. Мару закатывает глаза и сучит прикованными ногами, инстинктивно вжимаясь в спинку кресла — подальше от чудовищного инструмента. Из распахнутых челюстей капает слюна, язык жмется к небу, натягивая уздечку. Отрезанные кусочки плоти с мерзкими шлепками плюхаются на пол. Эрен поднимает шприц, снова наполняет его и выдавливает половину на кровавые прорехи, зияющие красным мясом на темном фоне. Мару орет и плюется, срывая горло, дергается… И все как-то… Не то и не так. Эрен крутит в руках пассатижи и зло морщит лоб. Скучно. Неинтересно. Она вся какая-то неправильная — не так кричит, не так плачет. Кажется, что даже кровью истекает совершенно не так, как ему бы хотелось. А оттого нет ни удовлетворения от процесса, ни привычного восторга, ни истомного возбуждения. В груди только свистящая пустота. И безразличие. Словно рубишь скот к столу или препарируешь мертвяка. И Эрен не понимает, почему. — О, да что с тобой не так, девка? — с осуждением шипит он, всплескивая руками. Мару в ответ снижает громкость до жалкого скулежа, шмыгает и моргает, тихо всхлипывая. И глядит широко раскрытыми глазами — будто бы одновременно с мольбой и упреком, надеждой и ненавистью. Как побитая любимым хозяином собака. Эрен выдыхает и стискивает зубы. Недостаточно страха, безнадежности, отчаяния, чертовой жажды жизни — всего, будь она проклята! — Какого дьявола ты смотришь на меня так?! — гаркает он, наклоняясь и дергая Мару за здоровую кисть. Пленница визжит, пытается выплевать языком слова, сжимает руку в кулак, но Эрен разгибает пальцы. Встает на одно колено вполоборота, зажимает кисть под мышкой, выпрямляет указательный палец и вырывает пассатижами первый ноготь. Потом со среднего пальца. Потом с большого… И — о, облегчение. Крики — уже срывающиеся и кашляющие — наконец начинают звучать прекрасной мелодией. Эрен прикрывает глаза, проворачивая по ранам на кончиках пальцев зубчатой выемкой, делая этот нехитрый маникюр схожим по цвету с другой рукой. Широко раздувает ноздри, жадно вдыхая запах крови. И урчит от удовольствия, смакуя зарождающееся ощущение торжества и удовольствия. Но как только поворачивается, смотрит на ее лицо — злится. Потому что вместе с рыданиями и кривляниями эта сука опять смотрит на него тем самым взглядом. Непонятным и тревожащим. Как… Как… Как проклятущий братец. Эрена накрывает, когда он запрокидывает голову и в безумии рычит. Стискивает кулаки и обрушивается вниз на колени, царапая половицы ногтями и пассатижами. Выгибает спину и воет от немилосердной боли и ненависти. Крошечная старая рана, но стоит ковырнуть — и он тонет в бурой вязкой жиже. Все они одинаковые. Паршивые уроды, оскверняющие своей дрянной любовью весь мир. Ибо где любовь — там желания и похоть. Предательство и низость… Чертово дерьмо, которому не место в его жизни! — Катись в ад, мразь! — ревет он, вскакивая на ноги и запрыгивая на колени к напуганной и беснующейся в последней попытке вырваться Мару. — Я заставлю тебя сожрать твой собственный сучий язык и подавиться всеми сказанными тобой словами! Он надавливает на удила, царапая ладони, и шире раскрывает ее челюсти, разрывая щеки. По пальцам струится кровь, в ушах набатом отдается чужой крик. Эрен хватает пальцами за склизкий кончик языка, вытягивает его максимально далеко, просовывает меж зубов пассатижи и кромсает гибкую мышцу бокорезами. Отрезанные лоскуты мяса забиваются в резаки, клинят механизм — приходится выдергивать инструмент и встряхивать, освобождая от набившейся кровищи и плоти. Эрен чувствует, как ноги Мару сводит судорогой, как напрягается живот, как неровно и быстро ходит грудь. Крик, хрип, последнее движение — и Эрен выдергивает язык из окровавленной прорехи, чтобы затем с рычанием затолкать его прямо в горло девушки. Под пальцами — жаркая слизь и влага. Эрен пихает руку глубже и растопыривает пальцы, царапая ногтями нутро. Мару издает отвратные булькающие звуки, и следом Эрен чувствует, как тело под ним спазматически сокращается: девушку рвет. Он отпрыгивает и отряхивается, с отвращением наблюдая, как пленница исторгает из себя кровавую желчь с остатками непереваренной пищи. Ноздри забивает тошнотворной вонью, от смрада и спертого воздуха слезятся глаза. Мелодия криков сменяется какофонией отрыжки, хрипов и блеющих рыданий. Вот оно — истинное лицо любви. Гадкое, зловонное, грязное. — От Эрена Вейна. Всем вам. С любовью, — выплевывает он, прежде чем полностью поддаться затуманивающим разум желаниям и наброситься на загаженный пороками и нечистотами кусок человечины — уже не человека. Пассатижи отрывают веки, раздирают в тряпки ноздри, лоскутами сковыривают резаками кожу, треплют губы. Под руками хлюпает и дрожит, в ушах — звенит и стенает. Перед глазами пляшут белые круги, вырисовываясь в лицо Джейсона, но Эрен заталкивает чувство вины и стыда перед ним на задворки сознания. Плевать. На все. Он заливается смехом и всаживает инструмент прямо в глазницу девушки. Загоняет ударами кулака глубже, распахивает их внутри и прокручивает. Что-то хватает стальными губками и со склизким бульканьем выуживает наружу. Даже не рассматривает — вгоняет пассатижи снова, покуда рукоятки не мешает протолкать ширина глазницы. А потом — также с другим глазом. И снова. В один — в другой, в один — в другой…

Опять и опять.

Из конца — в начало…

Выровняв дыхание, Эрен шумно вбирает носом воздух и выпрямляется, откидывая волосы со лба. Бросает безразличный взгляд на изуродованный труп Мару. Следом — на окровавленный инструмент в своей ладони. Подходит к креслу, разворачивает скрутку, вытирает пассатижи краем рубашки и закрепляет их ремешками. Сворачивает сверток, сует под мышку. А после, с грустью напевая незатейливую колыбельную, выходит из карцера, громко хлопнув решеткой. Ему нужно вымыться. И отмыться…