Очарованные нежностью

Начало

      Он увидел новый мир задолго до того, как смог открыть глаза. Сквозь беспросветную поначалу Тьму, пугающую и необъятную, почувствовал Свет, казалось, лившийся отовсюду, и он ощущал его всем своим существом. Его Суть трепетала и пульсировала от осознания могущества и величия Света; Свет был наполнен Любовью, Свет был самой Любовью. Он тянулся к нему неосознанно, всё ближе и ближе, подальше от холодной Тьмы, из которой вышел. И хотя тепло и любовь Света благодатно обволакивали его, маленькой частью оставались в его Сути, Свет был слишком далёк, чтобы ощутить его полностью.       Этого не требовалось. Оставив попытки приблизиться, он замер, озираясь и осознавая. Свет был Отцом, и он был покорным сыном Его, архангелом Гавриилом. Рядом роились огоньки, множество других ангелов, и Гавриил ощущал их Сути так же явственно, как и свою, он чувствовал их голоса, по очереди произносившие свои имена Отцу. Серафимы, херувимы, престолы… Гавриил чётко понимал распределение сил между ангелами и точно знал, когда подойдёт его очередь представиться Ему, получить своё благословение на существование во славу Его.       — Я Гавриил, Отец.       Он сжался в священном трепете перед могуществом Создателя и перестал видеть и ощущать. Прикосновение Отца заполнило всё его существо, и сам Гавриил показался себе мелочным и недостойным Его Любви, но исходившее от Него сияние вселяло надежду, придавало сил. Гавриил будет верен Отцу, будет достойно нести свою службу всю отпущенную ему вечность. Вместе со Светом и Любовью Отец вкладывал в него знания.       Когда Тьма снова коснулась Сути Гавриила, он взволнованно огляделся. Ещё так много ангелов двигались к Отцу на поклон, другие же летели разносить свет, и Гавриил должен был лететь вместе с ними, передать поручения, проследить, чтобы Мир, который задумал создать Отец, был правильным.       Тьма наполнялась Светом ангелов. Это было их первой задачей, основной и главной. Яркие огни светились и пульсировали, их великое множество говорило, что всё хорошо. Гавриил огляделся и заметил ангела, серафима. Она не двигалась, созерцала великое вокруг себя в благоговейном почтении. Она была почти такой же яркой, как и Отец, такой же ослепительно могущественной. Гавриил приблизился к ней, желая разделить восхищение происходящим, но его охватило смущение перед величественным серафимом.       — Я Вааль, — произнесла она совсем просто и, казалось, стала ещё ярче. Суть Гавриила успокоилась.       — Гавриил, — сказал он. — Это прекрасно.       — Истинно верно.       А потом Тьма исчезла. И появились Небеса.

***

      — Это забавно!       Вааль смеялась, так и не отойдя от Гавриила далеко. Теперь они стояли на облаке, на Небесах, у них были тела, и Вааль с любопытством осматривала их. Она пыталась взмахнуть сразу всеми шестью крыльями, белоснежными, с пылающей позолотой на кончиках перьев, точно они горели Небесным огнём. У Гавриила была лишь два крыла, достаточно простых, но невероятно огромных. Архангел предпочёл держать их аккуратно сложенными за спиной, а не всячески теребить, распушать перья, едва ли не выдёргивая их из наверняка чувствительной кожи. Гавриил вообще не понимал эту тягу осмотреть и ощупать свою оболочку, однако удивления от того, насколько он и Вааль сильно различались, скрыть не мог.       Он совершенно не понимал, как её огромная Суть уместилась в это тщедушное тельце, которое было едва ли плотнее облака. Она вертелась, с восхищением смотря на Гавриила. И улыбалась. Уголки губ были приподняты кверху, растянуты, а лицо светилось истинной радостью. Это было хорошо — настолько, что Гавриил был уверен: ни за что и никогда ему не забыть это мгновение, как незримый свет касался его кожи, проникал под неё, добираясь до самой Сути. Гавриил улыбался в ответ, не имея силы противостоять этому свету.       — Знаешь, зачем нам это? — спросила Вааль, вытянув руку, растопырив пальцы, сгибая и разгибая их по очереди, поворачивая запястье. — Почему именно так?       — Потому что Он счёл, что это хорошо.       — И что хорошего? Непонятно, вот как.       Непонятно стало Гавриилу, как можно так говорить. Как можно не понимать — Вааль же серафим, куда ближе к Господу, чем он.       — Но Отец знает, — успокоил и себя, и её. Улыбнулся. Вааль посмотрела на него, склонив голову к плечу. В её глазах отражалось что-то большое.       Она ничего не ответила, опустила руку, и Гавриил продолжил:       — Мне уже пора. У нас всех ещё очень много дел!       Вааль кивнула:       — До встречи.       И он взмахнул крыльями, поднялся с облака, полетел. Так удивительно, так прекрасно. Он чувствовал свою силу, чувствовал воздух, знал, как подчинить себе эту материю, чтобы не упасть. Он знал, что не пострадает, но знал и то, что лучше держать всё под контролем.       Он был Вестником, летал с одного конца пока ещё маленького мира на другой, передавая сообщения и указания. Он видел, как расширялся мир, как была укрощена Тьма, как ледяную пустоту серафимы заполняли звёздами, как разносили Его Свет всё дальше и дальше. Всё готовилось к появлению чего-то великого и прекрасного, и Суть Гавриила подрагивала от предвкушения.       Он пытался найти среди серафимов Вааль — ей было поручено создать несколько звёзд, но он не слышал её голоса, а рассмотреть лица не мог. Несмотря на величину его крылий, их силы было явно недостаточно, чтобы лететь так высоко и далеко, где трудились высшие из ангелов. И как они были не похожи на Вааль! Их высокие, чистые голоса, казалось, разносились далеко по округе, они сливались друг с другом, резонировали и вызывали к их обладателям одно лишь уважение. Гавриил больше не мог ясно видеть, как горели их Сути, но мог ощущать, и он ощущал их силу. Он говорил с ними недолго, кто-то отвечал лишь кивком: «Как решил Господь», и Гавриил вторил этим словам.       Вааль нашлась на всё том же облаке, упорно размахивающая крыльями. Перья и волосы были растрёпаны, щёки раскраснелись, и казалось, что она не замечала ничего вокруг. Гавриил опустился рядом с ней.       — Что ты делаешь? — спросил, так и не додумавшись сам.       Она встрепенулась, посмотрела на него исподлобья — и странным был этот взгляд, колючим, как звёздная пыль, но совсем не искристым.       — Они тяжёлые, — она провела рукой по плечу верхнего крыла. — Не получается взлететь. Почему, а?       Гавриил не смог ответить. «Так задумал Господь», — думал он, но как же Он тогда мог просить Вааль создавать звёзды? Она должна была летать — и острое чувство укололо Гавриила в грудь, поднялось к голове горячим. Вааль несла службу недостойно? И этого говорить не хотелось.       — У меня получается летать. Я покажу тебе, как это делать. Ты согласна?       Вааль благодарно кивнула. И улыбнулась.

***

      Бог создал Планету, небо и землю, моря и светила. Показал, что такое растения и животные, и средние и высшие чины следовали примеру, создавая восхитительных существ. Это было хорошо. Мир был наполнен любовью и благодатью, и с каждым новым днём Гавриил понимал, что всё ангелы делают правильно — ощущал одобрение Отца, как тёплый луч на коже. Он сам делал всё правильно.       Он учил Вааль летать, с трудом объясняя то, что было естественно, что он просто знал, что было понятно. Старался понять, как управлять шестью крыльями и не путаться в воздушных потоках, — и рассказать ей. Поддерживал её, не давая упасть, ловил, с замирающей отчего-то Сутью. Они не могли видеться часто, встречи длились недолго — ангелы нуждались в чутком руководстве, и Гавриил доносил до них, трудящихся так далеко друг от друга, слово Божье. И в минуты тишины летел к Вааль, гонимый чувством ответственности за неё — как за все послания, что он доставлял, как за всю работу ангелов. Вааль была сильнее, могущественнее во много раз, но нуждалась в помощи. И с Гавриилом как будто бы становилась светлее — он замечал, обращал так много внимания на неё. Так много говорил с ней, узнавая, понимая больше — словно открывал новый мир внутри себя, много маленьких звёзд, которые Бог посадил в их Сути.       Вааль могла создавать настоящие звёзды, горящие, яркие. Научившись летать, она приносила на своих перьях звёздную пыль и тихий покой. И даже постоянные вопросы, странные разговоры о будущем, о выборе, о любви и всегда немного о Нём и всех них, об их делах и желаниях, поднимали внутри возмущение, колкое и холодное, но не нарушали светлой гармонии, не стирали прекрасное, что они видели друг в друге. Как день сменялся ночью, так Гавриил и Вааль, как только выдавалось свободное время, встречались на утёсе, правее яркой звезды от Эдема, — где она, будто бы в благодарность, научила Гавриила Создавать.

***

      Утром шестого дня Бог, спрятав Суть в тело, спустился в сад, и ангелы собрались вокруг, но близко не подходили. Только Самаэль стоял рядом с Отцом — как два листа на дереве похожие — светловолосые, голубоглазые, с улыбкой любви. Крылья Богу заменял ареол сияния. Отец зачерпнул две горсти глины, сжал их в руках, наполняя светом, столь ослепительным, что Гавриил зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел бескрылых ангелов. Один, как сухая земля смуглый, коренастый, другая тонкая и белая, как крыло.       Гавриил ощутил трепещущее чистое внутри себя — удивление, как будто бы услышал голос Вааль: «Зачем? Кто?», и тряхнул головой, отгоняя ненужные вопросы. Прислушался, присмотрелся.       — Это человек, Адам, и жена его, Лилит, — возвестил Отец. — Каждой твари живой и каждой траве он даст имя, и будет властвовать над ними: над каждым скотом и гадом, птицей и рыбой, отныне и во веки веков.       Чистое внутри сменилось напряжённым. Гавриил не чувствовал человеческой Сути, не ощущал их величия, но видел в их глазах любовь к Отцу и благодарность. И липкое, холодное — страх — в глазах коренастого. Гавриил посмотрел на Самаэля; на его лице не было улыбки, брови были сведены к переносице, а руки сложены на груди. Тёмными глазами он смотрел словно в пустоту. Потом оглянулся, обвёл взглядом других ангелов, и тонкая, кривая улыбка промелькнула на его лице. Самаэль ушёл с позволения Отца, и другие последовали его примеру. Кто-то остался наблюдать за людьми: Рафаил, Амодиил… Остался Отец.       Гавриил вернулся к работе. Так много было сделано! Так много нужно было сделать ещё, он чувствовал — и это его успокаивало. Не знал наверняка — и это, в противовес, вызывало беспокойство, когда Суть мелко подрагивала и путались мысли. Это Гавриилу совершено не нравилось. Он вспоминал, что говорила Вааль, — что тоже не нравилось.       «Вот бы Он всё сразу рассказал».       «Никогда не знаешь, что случится завтра — как во Тьме летаешь».       «Зачем мы всё это делаем?»       Внутри зрело что-то тяжёлое и напряжённое, размазанное по телу изнутри, перемешанное с Сутью, смутно похожее на страх. Неясное о том, что на эти слова найдутся другие — такие же, чуждые вере в Отца и покою.       Гавриил летел в стороны восхода и захода, летел выше между них и ниже, словно пытался улететь от этого чувства. Но оно преследовала архангела весь день лицами других людей — таких непохожих друг на друга и тех, что создал Бог собственноручно, — держалось за кончики перьев и копошилось в груди, сжимая сердце. К вечеру Гавриил захотел оказаться во Тьме, где не было бы ни звука, ни света, ни тепла, где не было бы столько новых вещей. Вааль была похожа на Тьму.       Сегодня она не улыбалась, вопреки обыкновению. Тихо кивнув в знак приветствия, она села на край утёса, на песок и острые камни, перемежающиеся колкой травой. В глубине стояли пушистые деревья, жались подальше от обрыва. Гавриил сел рядом с Вааль, сложил аккуратно крылья, но перья, его и её, всё равно перепутались.       — Видишь, — она указала рукой вперёд, где во мраке можно было различить ярки огни — костры. — Там тоже люди. Но Он не ходит с ними.       Она помолчала, давая Гавриилу время подумать и ответить; но он не хотел говорить об этом. Он летал, он видел, он знал. Но если было так, значит, это было нужно. Каждую встречу он упорно надеялся, что они смогут просто рассказать друг другу, как прошёл день, поделятся чем-то прекрасным…       — Знают ли они о Нём? — наконец спросила Вааль задумчиво, слово уже знала ответ — словно кто-то уже спрашивал.       — Они не могут не знать о своём Создателе.       — А если они не видели, как Он их создал? Если Он им ничего не объяснил?       — Он не должен им ничего объяснять. Сама подумай над своим вопросом — что и зачем?       Вааль только хмыкнула — бесполезно было Гавриилу пытаться доказать, что она говорила странное.       — Почему их Он не благословил?       Гавриил шевельнул крыльями. В который раз повторил очевидное и ясное, размеренно и терпеливо:       — Он сделал так, как было задумано.       Она как будто не была ангелом, как будто не несла в себе часть Его откровения, Его Света и Любви, как будто была сотворена кем-то иным. Это не было хорошим, и чувство скребло изнутри — и впилось когтями, когда Вааль с жаром заговорила о выборе и справедливости, о том, что нельзя решать за других и молчать, что мир похож каменное дерево — ненастоящее, неживое, что он мог быть другим… Гавриил дёрнул её за руку, сжал сильно, обрывая на полуслове.       — Вааль! — воскликнул проникновенно, но голос сорвался. — Твои слова…       Он не знал, как назвать их, не знал нужного слова, но эмоции, горячие и острые, пугающие, бурлили внутри него и требовали выхода.       — Это неправильно!       Она вздрогнула, выгнула брови и широко распахнула глаза, замерла. И улыбнулась самыми кончиками губ.       — Странное слово, — она расслабилась и тут же продолжила, как ни в чём не бывало: — Ты думал о противоположностях? Большое и маленькое, день и ночь, тепло и холод, свет и тьма. А хорошо и?..       — Ничего, — отрезал Гавриил. — Хорошо — только так может быть.              Вааль мотнула головой, не соглашаясь.       — Ночь — не день, холод — не тепло, тьма — не свет. Правильно и неправильное. Хорошее и нехорошее. Понимаешь? Ты же летаешь, видишь, сколько в мире неправильного, нехорошего.       — Не вижу, Вааль. Всё, что создал Бог — есть хорошо, ведь Бог — есть благо.       Она улыбнулась коротко, грустно.       — Слепой ты, Гавриил. И Михаил, и Уриил, и много кто. Вы говорите, но не думаете, насколько правы. Бог и меня создал, а мои слова — неправильные? И Самаэля? А он Первый из нас.       Гавриил свёл брови к переносице, сжал губы в тонкую линию. Нечто внутри, что чувствовало связь с Отцом, требовало прекратить это немедленно: пугающее, неровное и зыбкое, непонятное. Что мог говорить сам Самаэль? И почему Гавриил, Вестник Божий, об этом не слышал?       — Если бы он делал своё дело, он бы молчал, как порядочный ангел и покорно принимал и дарил Любовь.       Вааль рассмеялась, запрокинув голову, и смех её больше не звенел — трескался у Гавриила в голове.       — Он сказал: «Неси Свет, сын мой!». Но Тьмы больше нет, — улыбка с её лица исчезла. — Куда? Зачем? И что делать с людьми? Ты никогда не думал, почему наш Всемогущий Отец гоняет тебя по Миру, хотя сам слышит каждого из нас?       — Я не хочу думать об этом! — Гавриил резко вздохнул. — У меня нет вопросов, я всё понимаю.       — Так, может быть, у тебя есть ответы?       — Тебе не нравятся мои ответы.       Вааль насупилась, дёрнула крыльями и покачала головой. Раньше Гавриил находил силы видеть в этом обещание больше не спрашивать, находил терпение верить ему, а с каждой встречей получалось всё хуже.       День ото дня становилось всё темнее, как будто созревшее яблоко готовилось упасть с ветки кому-нибудь на голову. Могло ли нечто придавить ангелов так же, как спелый фрукт — насекомого? Лилит ушла из Эдема и пропала, проклятая Уриил, Иеремиилом и Иегудиилом; Бог взял у Адама ребро, чтобы сотворить ему новую жену, такую же, как он сам. Всё реже на Небесах появлялись некоторые ангелы — они летели за Самаэлем туда, куда Бог, наверное, не мог добраться. Это было сущим заблуждением — Он видел всё, и об этом говорил Самаэль, о том, как много вещей имели начало, но не имели конца, были окрашены в белый и чёрный — неправильно; чёрного было меньше.       Гавриил продолжал надеяться, что это не закончится плохим, как с Лилит. Гавриил не хотел, чтобы кто-то из ангелов был проклят — не хотел этого для Вааль. Он всё пытался найти в ней покой первых дней, старался не говорить ни о чём, чтобы им вдвоём можно было слушать пение звёзд, наслаждаться тишиной и красотой ночей — наблюдать, как растут лилии, что они создали. Вместе. Гавриил верил, что это было важно и для Вааль — ведь она продолжала прилетать — и всегда прилетала первой, делилась своим Светом и принимала Свет Гавриила.       И рассказывать о том, о чём они говорили с Самаэлем.       — Завтра мы хотим пойти к Нему, просить о свободе, — прошептала, перебирая белоснежные перья Гавриила, вычищала их от сора и мёртвых мошек.       — Он не сможет дать больше, чем мы имеем. А имеем мы всё.       — Не всё, — возразила, упрямо поджимая губы. Движения рук с каждым словом становились жёстче. — Свобода, Гавриил, — знать, зачем, возможность самим решать, что делать: куда лететь, что создавать, о чём думать. Людям — дал, этим кускам плоти, чьих душ даже нельзя коснуться! Бескрылых!       Гавриил перехватил её руки, сжал холодные пальцы. Он устал это слушать, так не хотел! Он посмотрел Вааль в глаза, голубые и такие же холодные, как руки, но сверкающие — даже во тьме — совсем не Светом. В голове проснулся, зазвучал один единственный вопрос, надоедливый, зудящий — и Гавриил не сдержался, воскликнул:       — Почему ты не можешь быть правильной? Почему не можешь следовать за Его Светом?       В глазах Вааль отразилось что-то новое, пугающее, тёмное, острое.       — Потому что это буду уже не я! — вскрикнула, выдернула руки, отшатываясь. — И если Отец взаправду любит нас, любит Самаэля, то Он откроет глаза! А если ты хочешь оставаться слепым, то продолжай, у тебя прекрасно получается не думать, кусок безвольного камня!       Она вскочила, её Суть обожгла Гавриила, и он подорвался следом.       — Он не может не любить! Он есть Любовь!       — Но он может не замечать нас, может ставить людей над всем, может не доверять нам и делать вид, что мы — ничто! Нравится тебе это — оставайся тут, превращайся в пыль! А я хочу летать.       — Ты говоришь неправду, ересь!       — Как знаешь, — она пожала плечами и развернулась, взмахнула крыльями, улетая прочь.       Гавриил не сомневался, что она полетит к Самаэлю. Но распоротый и поражённый, он не мог больше ничего сделать. Он чувствовал, как его тело разбивалось, крошилось, а запертая внутри горячая, колючая сила могла выйти только криком — но никто бы его не услышал. Гавриил рухнул на землю, сгрёб мелкие камни в кулак, сжимая в отчаянном бессилье, сдавленно рыкнул, выпуская злость. Взгляд упал на две увядшие лилии.

***

      В гуще сражения перемешались те, кто «за», и те, кто «против». Непонятно уже было, за что борются стороны, за что боролся каждый. Гавриил размахивал мечом, надеясь закончить этот ужас как можно скорее — вернуть покой и свет. Бог создал его с могучим телом и холодной головой, способным защитить то, что дорого, поступать правильно, но сейчас всё слилось в единое вязкое, страшное. Оно вспыхнуло внезапно, как блеснуло солнце на стали, и погасло совсем скоро, неосознанное, необдуманное. Не было уже ярости, не было ненависти, не было праведного гнева и чувства исполненного долга — внутри не было ничего, кроме капель чужой крови, медленно стекающим с сердца и лёгких. Сражённый ангел вскрикнул, выронив копьё, и осел на колени. Распахнутая шестёрка громадных крыльев изорванным полотном опала за его спиной. Серафим попытался подняться, подхватить копьё, чтобы нанести ответный удар, но испуганно замер, увидев Гавриила.       — Вааль… — растерянно прошептал он, всматриваясь в черты лица, искажённые гримасой боли и испуга.       Гавриил не хотел увидеть её снова. Он не поймал её взгляда, когда она стояла по правую руку от Самаэля, взывающего к Отцу, он потерял её из виду, когда Михаил с братом скрестили клинки, и малодушно надеялся, что не увидит её крови на облаках — не из-за него. Все слова и все крики стали совсем не важными. Архангел упал перед Вааль на колени, роняя окровавленный меч.       — Прости меня… Я не…       — Всё в порядке, сама нарвалась.       Она мягко улыбнулась сквозь резь в крыльях и лопатках и прикрыла глаза, утыкаясь лбом в плечо Гавриила, обняла его, пытаясь не завалиться на бок, не провалиться в темноту. Что-то охватывало её разум, чёрное, горячее, невозможно яростное. От этого уже было не улететь, не убежать, и Вааль наконец-то поняла, что Гавриил никогда не был виноват в этом, — слишком поздно.             — Твои крылья заживут, я помогу, — судорожным шёпотом заговорил он, поддерживая Вааль за талию. Исцеляющая благодать вилась вокруг её тела, но легче не становилось. Кровь слабыми толчками вытекала из раны, перья слипались под её тяжёлыми, тёмными каплями, и с каждым ударом сердца Вааль ощущала боль всё острее и острее, точно меч пронзал крылья снова и снова.       Она чувствовала, что это конец. Битва закончится плохо, закончится всё, всё хорошее, что могло бы быть. Вааль не знала, начнётся ли что-то вновь, но оно уже не будет таким, как все привыкли. Оно будет неизведанным, пугающим — иным. Не ради этого она шла за Самаэлем, не на это надеялась — и уже не была уверена, что готова понести наказание. Не уверена, что быть врозь с Гавриилом — это то, чем можно пожертвовать.       — Хорошо… что это был ты. Теперь я знаю, что не злюсь на тебя…       Слова отдались горечью в его Сути, тысячью возражений, и слёзы выступили на глазах.       — Я буду рядом с тобой, Вааль. Всегда буду, слышишь?       Он отстранил Вааль от себя и, убедившись, что она не рухнет без его поддержки, решительно поднял меч. Взял её за левую руку и легко разрезал нежную кожу сначала на её ладони, потом на своей. Яркая кровь окропила облако и одежды, добавляя новые пятна. Вааль непонимающе уставилась на архангела, но смолчала.       — Я клянусь, Вааль, — твёрдо сказал Гавриил, сжимая её левую руку в своей, смешивая их кровь — прощая и принося извинения, — что я всегда буду с тобой рядом. Чтобы не случилось, чем бы эта битва не закончилась, я буду с тобой.       Он внимательно посмотрел в её глаза, поблёкшие, но ещё сверкающие — теперь признательностью и нежностью — всё ещё холодные. Она слабо улыбнулась и кивнула.       — Я тоже буду всегда с тобой, клянусь, — она чуть сощурилась, понимая его, отвечая тем же.       Сбоку раздался крик. Кричал Самаэль — Михаил проткнула брата. Он попятился, падая на спину, она медленно вынимала меч из его груди. Крылья и руки его были распахнуты, точно он пытался обнять небо.       — Отец! — вскрикнул Самаэль ещё раз, Падая.       Его тело прошло сквозь облака, вспыхнуло беспощадным пламенем и сгорающей звездой устремилось вниз, пробивая земную твердь.       Вааль почувствовала, что облако больше не держат и её и, не успев взмахнуть искалеченными крыльями, провалилась, но Гавриил всё ещё держал её за руку, обезумев от испуга.       — Отпусти, — сказала она, дрожа. Тело вмиг стало неподъёмным, неказистым, крылья за спиной — просто тряпки. — Всё хорошо.       Её маленькая ладонь выскальзывала из ладони Гавриила, окровавленной. Порез не давал ухватиться крепче, и больше не было сил; он перехватил её здоровой рукой, пытаясь вытянуть, но что-то тянуло серафима вниз к бездне, к огню, наливало её тело огромной тяжестью и острой, горячей болью. Гавриил стиснул зубы. Он не мог это так оставить!       — Держись, Вааль, я помогу!..       — Не стоит, отпусти, — она попыталась вывернуться из его хватки. — Отпусти, так надо.       Сквозь гримасу боли Вааль улыбнулась одними уголками губ, горько и натужно. Она не смогла бы взлететь, на Небесах для больше не было места.       — Отпусти, — повторила, уже не чувствуя руки и крыльев.       Гавриил раскрыл рот, хотел сказать, заставить себя поверить, что всё действительно будет хорошо, и не мог. Страх стал комом в горле, ослабил мышцы. Казалось, ещё чуть-чуть и Гавриил полетит вниз следом. Так ли это плохо?       Всё должно было произойти так, как было задумано. Это будет правильно.       Гавриил закрыл мокрые от слёз глаза и разжал пальцы.