Очарованные нежностью

13 декабря 5829-го года от Сотворения мира или 1825-го от Рождества Христова

      После нескольких проигранных партий, даже в игру собственного изобретения, Вельзевул передала карты протрезвевшей Дагон. Аббадон где-то пропадал, не явился даже на пир, и его отсутствие можно было расценить как неуважение. Князья об этом немало поговорили, но когда веселье захватило их головы, всем стало всё равно. Вельзевул не заостряла на этом внимания, пока с Асмодеем и Азазелем не переместилась к себе в кабинет за карточный стол, красовавшийся там на месте обыкновенного уже пару веков.       Наблюдая, как демоны по очереди тянули карты, Вельзевул понимала, что у неё нет убежища, ей негде укрыться, да и куда бежать, если опасность сидит внутри, разъедает, рвёт на части? Это было настолько иррационально, что Вельзевул мутило. Она всегда считала себя несущей опасность, состоящей из боли и ужаса, но отказывалась принимать то, что страдала от этого. Так нелепо и странно! Хотелось выть — не было даже сил, чтобы обличить колючие чувства в ярость и устроить что-то безумное.       — Ладно, — она выдохнула, поднимаясь со своего места и не трудясь оправить потёртый фрак. — Хватит на сегодня, проваливайте.       — Лорд Ада сегодня явно не в духе, — протянул Азазель, потягиваясь.       — Она никогда не в духе, — Дагон хихикнула и тоже поднялась. Её платье, запечатлевшее в себе что-то ещё со времён готики, перекрутилось. — Вставай, невоспитанная демоническая задница, — она отвесила Азазелю подзатыльник и злобно посмотрела на Асмодея: — Тебя это тоже касается, щегуль.       Асмодей рассмеялся, медленно собирая карты и, по привычке, тасуя их. Против него у Дагон не было власти, что невероятно злило её. Вельзевул только покачала головой, подходя к своему необычайно, по её меркам, чистому рабочему столу. Там не валялось несколько куч погрызенных, заляпанных сажей, слизью или кровью, или мозгами приказов, назначений, отчётов, писем…       За двадцать лет она не то, что не виделась, даже никак не переписывалась с Гавриилом. Никаких до ужаса фамильярных записок, исчезающих после прочтения, даже служебных писем и официальных прошений. Ничего. Конечно, такое случалось и раньше, и длилось молчание, бывало, гораздо дольше — взять хотя бы года перед похождениями Моисея или после них… Но последние лет триста ни года, а порой и месяца не обходилось без переписки, по делу и без. Ежегодно Вельзевул отправляла Гавриилу на Благовещение какое-нибудь пакостное поздравление, не преминув напомнить ему о его бесполезности как ангела. Слать друг другу поздравления на Рождество и Пасху они не решались, а все нечестивые праздники Гавриил игнорировал.       Эта изоляция тревожила Вельзевул больше, чем ей хотелось бы. Она не понимала причин — почему Гавриил тоже молчал? Обиделся — после всего, что было за эти чёртовы тысячи лет? Не понимала, почему сейчас чувствовала всё острее и почему мыслями всё время возвращалась на Небеса. Лучше бы ей было ничего не помнить…       — Вельзевул! — окликнул её Асмодей. Она пропустила тот момент, когда Дагон выдворила Азазеля вон и сама убралась к себе. Асмодей остался.       — Чего тебе?       Демон моргнул, чуть наклонив голову. Сказать или нет? Прямо или намекнуть, уточнить? Но он знал, что Вельзевул сохранит свои секреты, даже если это будет стоить ей жизни, потому решил бить в лоб, а там будь, что будет.       — Ты поссорилась с Гавриилом?       Вельзевул резко втянула затхлый Адский воздух от неожиданности и чуть не закашлялась, когда мельчайшие пылинки осели в лёгких, как смысл вопроса оседал в голове.       — При чём тут этот белокрылый урод? — она сжала спинку стула. Голос звучал ровно. — Почему ты вообще спрашиваешь?       — Да ладно, я же вижу: ходишь, как благодатью ослеплённая уже лет двадцать. Такого даже до Чумы не было, — голос Асмодея повысился к концу предложения. Демон балансировал между двумя смертями, показывая своё искреннее беспокойство, хотя мог этого не делать. Вельзевул выкарабкается из любой передряги, она неимоверно сильна. И она, несмотря ни на что, была его другом.       — Тебя это не касается, Асмодей, заруби это себе на носу. Ещё раз.       — Может и нет, — он кивнул, хотя Вельзевул его не видела. — Но расстроенный демон — худшее, что может случиться.       Вельзевул горько усмехнулась. Обернулась:       — Так при чём здесь Гавриил? — уголки губ её дрогнули. На дне сознания ёжилась тихая паника. Если кто-то что-то узнает, Вельзевул придётся не сладко.       Асмодей прочистил горло. Он играл в русскую рулетку, а ведь его никто не тянул за язык.       — Я знаю, что вы были близки, — Вельзевул удивлённо выгнула бровь. Кажется, она недооценила скользкость Асмодея, но следующие его слова были похожи на выстрел. На удар чёртовой молнии. — Я имею в виду, на Небесах. До всего… этого. Падения.       — Я поняла! — рявкнула, и спинка стула с хрустом треснула в её кулаке. Вельзевул встряхнула рукой, и на пол упало несколько капель крови и щепок.       — Так… ты помнишь?       Асмодей осторожно подошёл поближе, стараясь не шуметь крыльями.       — Да! Но откуда это знаешь ты? — её глаза горели очень недобрым огнём с примесью горького отчаяния.       — Лилит рассказала и…       — Лилит? Её там вообще не было!       Вельзевул подошла почти вплотную, и Асмодей положил руки ей на плечи, чтобы отстранить от себя. Она стряхнула его руки, всё же отходя обратно, с опозданием вспоминая, что убивать Асмодея не было никакого резона. Наверное. В голове всё перекрутилось.       — Успокойся. Она просто рассказывала мне о Рае, и я начал вспоминать, — объяснил, также делая шаг назад. И добавил, уже тише: — Вы были неразлучны.       Вельзевул пыталась испепелить Асмодея взглядом.       — Просто з-закрой свой поганый рот и не говори больше не с-злова об этом, понял?       Асмодей глубоко вздохнул. Что же, его не развоплотили и не уничтожили, это можно было считать маленькой победой — или он так плохо знал Вельзевул? Наверняка, так и есть; но она не была ему совсем чужой и незнакомой, он должен был встряхнуть её. Хоть для того, чтобы Ад не развалила; чтобы ей не было так ужасно плохо, как ему самому когда-то. Асмодей направился к выходу, обогнув стол Вельзевул с другой от демона стороны, и задержался у самой двери.       — Только знай, что то, что между вами — тоже важно. И в определённый момент это будет важнее всего остального.       — Самый умный, да?       Он вышел и закрыл дверь, оставляя Вельзевул одну. Она не дышала, боясь, что стоит ей сделать вдох или выдох, эмоции вырвутся наружу. Их было слишком много на неё одну, привыкшую к равнодушию внутри себя, к холоду и своеобразному покою. Пусть раньше одиночество и тоска и разрывали её изнутри, она привыкла, научилась жить с этим, но теперь в грудной клетке обжигал то льдом, то огнём, жалил и кусал ураган непонятного, нового-старого, наполненный отравленным светом, ядовитой для Вельзевул благодатью. Счастьем, для которого не было тогда причины, теперь же до тошноты противным и… желанным. Она уставилась на повреждённую руку, не понимая, как так вышло. Сжала её в кулак, выжимая густую кровь, излечила, убрала пятна чудом.       Вельзевул шла к принятию своих чувств самым долгим и тернистым путем, ведь все считали, что демонам любовь противоестественна. Вельзевул стереотипы терпеть не могла, но этот её устраивал. Было ли дело в том, что проще смириться со Вселенской ненавистью, обращенной на тебя, чем пытаться изменить мир — а Вельзевул и одного бунта хватило на долгие годы вперёд, больше не хотелось, — или оттого, что любить она никого не собиралась и любить в ответ её тоже никто не хотел, она не знала. А может, и всё вместе.       Если спросить среднестатистического демона, судьба которого складывалась из недельных, максимум месячных пакостей и заканчивалась неизбежным уничтожением, чего он хочет, он, скорее по долгу службы, чем из собственного желания, ответит, что хочет всеобщего страдания, людской боли, конца света и воцарения Ада на Земле после победы в Великой битве. Во славу Дьявола, конечно же. Демон посмелее и ранга повыше прибавит, что неплохо было бы взобраться вверх по карьерной лестнице, распространится о гибели всего ангельского рода и в описании о страданиях человечества будет более изобретателен. Демон из Тёмного совета поверх этого отсыплет размышлений о личном, о процветании своего Греха, своей монополии, может, даже поведает о мечтах с самого Падения: как желал отомстить всем за почерневшие или, того хуже, оборванные крылья. Люцифер будет говорить исключительно об отмщении, и только его ответ будет абсолютно правдив и искренен, потому что Дьявол о понятии прощения позабыл, когда летел с Небес, пробивая спиной земную твердь. И нет, демоны не лгуны и подлизы, хотя таких на весь Ад наберётся достаточное количество.       Ангелы же скажут почти тоже самое, только наоборот — о благе, всеобщем процветании, возвращении Бога на Землю и заслуженной каре для демонов, и прочее, прочее, прочее, за что их «святошами» называли уничижительно.       Наверное, также как и все, ответила бы и Вельзевул, но только не самой себе, не теперь. Для самого себя у каждого демона и ангела найдётся куда более интересный ответ, такой ответ, о котором смиренным небожителям и подумать нельзя, спрятанный в самой глубине сознания. Может, даже неизвестный им. Несмотря на Восстание, демоны были покорны едва ли не больше ангелов, только другой системе, которая в конце концов не оставила места для бунта никому, даже если он положен по инструкции. Только влюбляться в кого-то было не по инструкции, и Вспоминать — тоже. Вельзевул по правилам не действовала в большинстве случаев, так теперь, когда настал едва ли не самый важный, она с чистой демонической совестью, тяжело вздохнув, снова сворачивала с протоптанной дорожки. Немного трусливо и с дрожащими от разрушающих Суть чувств пальцами двадцать чёртовых лет признаваясь себе в том, что переступила ту грань, за которой она ещё могла оттягивать неизбежное, прятаться от самой себя, обманывать, но теперь ей не оставалось ничего, кроме как обдумать ситуацию, отпустить навязчивые мысли, смирившись с ними, поняв и приняв их, а потом что-то сделать.       Только ни одно её решение не имело смысла без слов Гавриила, и все сомнения и тревоги, терзавшие её, были напрасны, как переливание воды из пустого в порожнее. А Гавриил молчал, наверняка с головой зарывшись в дела. Он не был обязан помнить о ней, не был обязан желать с ней встречи — это вообще было ему противоестественно. Для Вельзевул же было противоестественным надеется на то, что за последние несколько столетий между ними появилось что-то, стоящее выше всяких начертаний, выше сторон, что-то, ради чего было бы не страшно рискнуть.       Между ними возникло хрупкое равновесие, которое было так легко нарушить: неверным делом или вспышкой проклятого прошлого! Оно как будто насмехалось, отсвечивало перед глазами: будто бы у них действительно был шанс на счастье, шанс сделать выводы из прошлых ошибок, измениться, стать друг для друга всем, несмотря ни на что.       Но Асмодей был не прав. Гавриил не принадлежал себе, как и Вельзевул — сколько бы она ни старалась — в один момент всему положит конец Армагеддон, Божественная воля, обуздать которую не в силах никто. Или, наплевав на долг, почти показной, они могли попытаться — вместе?

***

      Когда Гавриил после двадцати лет молчания получил от Вельзевул записку с просьбой о встрече, он был немало ошарашен, даже руки дрожали. И едва ли архангел понимал, из-за чего именно.       Он явился на Землю ранним утром, окрылённый надеждой всё рассказать: о чувствах и волнениях, о воспоминаниях, теперь трепетно оберегаемых. Но мороз проник в голову, отрезвляя. Снова Петербург, снова зима. Нужно ли это Вельзевул, захочет ли она вообще слушать? Их отношения могли измениться, рухнуть, потерялось бы между ними то спокойное доверие, которое они обрели. Они теряли его так много раз, и дважды это чуть не стало фатальным. А смертные любили приговаривать, что Бог любит троицу, и с этим Гавриил не мог поспорить. Не хотелось рисковать понапрасну.       Вельзевул уже ждала его в трактире под забавной вывеской «К.П.Палкинъ». На удивление, здесь было достаточно опрятно и тихо, и на сдвинутых столах никто не спал; свечи в люстре под потолком освещали помещение неровным горячим светом. Демон сидела за столом у окна и перебирала документы. Они так и не закрыли наполеоновскую эпоху, не разобрали эти многочисленные войны, в том числе и революционные, сотрясавшие Европу и Азию, и даже Америку. Гавриил с самого вторжения европейцев на далёкий западный материк чувствовал, что не принесёт это ничего хорошего, одни только сомнения.       — Здравствуй, — Гавриил снял пальто и, повесив его на спинку стула, сел напротив Вельзевул. — Давно тут?       Она помотала головой, выдыхая и откидывая чёлку со лба; её волосы отросли почти до плеч, и она не собиралась приводить их в порядок. Мухи на макушке не оказалось.       — Час или два. После Пира Ад вымирает, но не сразу. Надоели, — Вельзевул вздохнула. Глаза её были необычайно тусклы из-за усталости. — Что у тебя?       Гавриил раскладывал принесённые с собой необходимые документы. Он не забыл также захватить и отчёты Азирафаэля и хотел начать с них. Для этого у обоих руководителей была специальная папка, и Гавриил облегчённо выдыхал, что она была только одна. Они с Вельзевул регулярно проверяли, не нашлось ли ещё каких-нибудь умников, взваливших на себя ответственность работы на другой стороне, но Змий и страж Врат Восточных оказались такими единственными. Это уменьшало объём муторной работы Гавриилу и Вельзевул, но навевало на мысль о том, что Ад и Рай навсегда останутся непримиримыми противниками, хотя после стольких лет со времён Восстания причины тому должны были испариться, забыться; уже и Бог отошёл от дел.       Постепенно светало, и трактир наполнялся людьми, но они не отвлекали и, благодаря небольшому чуду, не замечали странных посетителей вовсе. За работой тревожные мысли о любви в голову не лезли. Так просто было разговаривать с Вельзевул, даже не глядя, так спокойно и правильно. Будто в жизни больше ничего и не требовалось: только сидеть рядом с ней и что-то делать, говорить. Но к вечеру, если не раньше, они со всем покончат и разойдутся, может, встретятся через пару дней, чтобы подвести итоги, и снова затихнут. И что потом? Опять молчание? Опять страх всё потерять? А, собственно, что они имели?       — Ты слушаешь меня, Гавриил? Прекращай витать в облаках, — Вельзевул потрясла подозрительно чистой бумагой и, убедившись, что Гавриил слушает, продолжила: — Михаил прислала мне какую-то записку, якобы ты должен обсудить со мной весьма важный вопрос.       Вельзевул выделяла голосом каждое слово, отчего Гавриил не сразу сообразил о чём шла речь.       — Британия всё ещё находится в состоянии войны…       — Как и Америка, Россия, Османы, Греция и куча других, я в курсе… — она поймала недовольный взгляд Гавриила и фыркнула, закатывая глаза.       — Спасибо. Михаил это не нравится. Войны не способствуют очищению души.       — Разве? А как же «земные испытания»? Как по мне, так под градом артиллерии легче всего поверить в чудо и пожелать замолить грехи, — она оскалилась.       — Войны приобретают больше азартный характер, и это сеет сомнения: когда-нибудь солдаты просто решат не воевать друг против друга, а обратят оружия на своих командиров. И потом, смерть — не лучший вариант искупления грехов.       — Ты ведь понимаешь, что мы не должны идти на уступки в таких масштабах? — Вельзевул вернулась к бумагам, пытаясь разложить их по стопкам. Документы будто бы отражали то, что в них описывалось, и никогда не бывали в порядке.       — Конечно, нет. Но я надеюсь на твоё сотрудничество.       — Если Михаил хочет, она может послать специальный отряд сил и властей и будем разбираться на месте, так ей и передай. Во всяком случае, и половину из этого не мы начинали, соответственно, не нам и заканчивать, — она посмотрела на Гавриила, снова чувствуя, что они опускались на тот уровень, где откладывались все формальности, откладывалась их принадлежность к Небесам и Преисподней, и оставались только две сущности, старающиеся ради… не общего блага, но ради спокойствия. Вельзевул бы сейчас расслабиться, но тело напряглось, и Суть сжалась в ожидании опасности, напоминая, что нужно быть осторожной со словами. — Я не буду упираться, но говорить стоит не только со мной.       — Прекрасно, — Гавриил сделал пометку в записной книжке. Взгляд невольно упал на лежащий рядом отчёт, датированный двадцатым годом нынешнего века, и в груди потеплело от невольных воспоминаний. — Смотри, они нашли Антарктиду!       — Я надеялась, что это случится раньше, — Вельзевул перевела взгляд на указанный отчёт и скривила губы в ухмылке: — Или кто-то из ваших всерьёз верит в байку о Вратах в Ад?       Гавриил улыбнулся.       — Варахиил всё отнекивается, но тогда я сказал, что они просто находятся в другом месте, иначе как же все эти монстры проникли в Австралию? Видела бы ты его лицо!       Она не сдержала смешка. Если за всё время этот архангел не сменил тела, то его седые усы забавно огибали губы, и смесь удивления и возмущения на его лице заставляли только больше подтрунивать над ним.       — Хочу напомнить, что создавалось это всё равно ангелами и, кстати, не все они Пали. Просто никто не задумывался, что Он решит создать человека, такого уязвимого.       — Ты точно нет. Поэтому ты создала пауков, занимающихся членовредительством: до полового каннибализма ещё нужно было додуматься в то время! Я тебе ещё тогда сказал, что если тебе не нравятся пауки, можно было их совсем не трогать.       Вельзевул замерла. Каждый её нерв оказался натянут подобно струне, её взгляд застекленел и треснул, больше не удерживая возникшую внутри боль.       — Ты не должен помнить этого… — прошептала демон. Тревога сковала мышцы.       Гавриил приоткрыл рот, и мысли завертелись в его голове с бешеной скоростью: «Она помнит!», «Когда она вспомнила?», «Почему молчала?», «О чём думает?», не позволяя осознать произошедшее. И, будто бы желая подтвердить непостижимую догадку, он тихо позвал:       — Вааль!..       Она вздрогнула и поморщилась, как от пощёчины. В груди стало невыносимо тесно и жарко, в голове зазвенели голоса: её собственный, ещё чистый и звонкий, и его, уверенный и полный доброты. Она упёрла взгляд в стол, прячась от пронзительных глаз Гавриила, открыла рот, но не дышала; горло и язык тут же пересохли.       — Это больше не моё имя, — облизнулась, обозлённо посмотрев на архангела исподлобья. Он чувствовал себя так, словно должен был Упасть.       — Я знаю. Но когда-то оно было твоим, и ты… — он подался вперёд, широко расставив локти, и потянулся взять Вельзевул за руку, но она спрятала их под стол. — Оно всё ещё принадлежит тебе.       — Но я никогда не принадлежала ему, — Вельзевул помотала головой, пресекая попытки что-либо возразить. — Не порть всё, Гавриил. Просто не порть.       Она уткнулась взглядом в документы, пытаясь унять тошнотворный ком нервов в животе. Слишком много было сказано, и Вельзевул боялась сказать ещё больше, нырнуть глубже, чтобы напороться на преострый меч и умереть. Убить всё то, что уже было, ради чего-то недостижимого — пройти путь до Падения ещё раз, уже зная как сильно будет больно. Собственные мысли казались отравой. Но разве она не этого хотела?       Гавриил переваривал слова демона долго и, не зная, что сказать в ответ, делал единственное возможное и полезное сейчас: пытался разбираться с оставшимися рабочими вопросами. Выходило не очень, за что он получал от Вельзевул гневные взгляды, а её голос всё ещё был слишком напряжён.       Гавриил отчётливо осознавал, что больше не сможет работать с Вельзевул как раньше. Его выдержка начала сдавать ещё пару веков назад, но после пожара в семьсот семьдесят восьмом он потерял свой ангельский стыд окончательно: Вельзевул хотелось касаться, хотелось быть не просто рядом, но близко-близко, чтобы особенно остро ощущать её Суть. Потом был бал, воспоминания, а теперь все их беседы, все встречи до конца дней будут пропитаны невысказанной тоской, сожалением и сдерживаемым раздражением. И Гавриил понимал, что это не то, с чем он готов был мириться, больше нет. Пусть они оба мирились со многим с Начала времён: с разлукой, с ненавистью друг к другу и с постепенно возрастающим доверием, с неизбежностью Армагеддона, с людской глупостью и с Божественной непостижимостью, мысль о том, чтобы провести последние двести лет на расстоянии вытянутой руки, но с трёхметровой оградой, ужасала. Беспокоила. Заставляла поглядывать на демона, замечать малейшие изменения на хмуром лице и искать способ изменить это.       — Почему это должно всё испортить?       В тихом шуршании бумаг и скрипа перьев по листам голос прозвучал слишком резко, и Вельзевул, вздрогнув, подняла на Гавриила встревоженный взгляд.       — Не пойми меня не правильно, — продолжил архангел свою мысль, — я ни на чём не настаиваю, просто прошу объяснить, потому что…       «Ты дорога мне», «Я пытаюсь заботиться о тебе», — хотел закончить он, но слова застыли комом в его горле.       — Я не хочу с тобой расставаться, — тихо прошептал.       — Мы и так встречаемся чуть ли не каждое десятилетие, — фыркнула, надеясь избавиться от необходимости отвечать на вопрос, но невольно заглядывая Гавриилу в глаза: от него веяло напряжением, почти страхом, только вряд ли он собирался говорить об этом. В его тяжёлом взгляде Вельзевул увидела это забытое желание, которое они так и не претворили в жизнь — всегда быть вместе, держась за руки.       — Почему это должно всё испортить? — спросил он ещё раз, вдохнув.       Она молчала долго, замерев. Нужные слова не приходили на ум, путались меж извилин мозга, разбегались под яростными проклятиями; вдруг стали навязчивыми незаметные раннее мелочи: суета на улице и лай собаки, смех полового, постоянные разговоры за соседним столиком и звон приборов, лёгкое поскрипывание половиц на втором этаже. Вельзевул тряхнула головой, облизала снова пересохшие губы. Она моргнула и прочистила горло, пытаясь настроиться на рабочий лад, не желая развивать эту тему.       — Мне докладывали, что к войнам в Британии и Ост-Индии причастны ваши. Так или нет?       — Нет, вовсе нет, — Гавриил кашлянул, вспоминая обстоятельства той кампании и находя нужные отчёты и приказы. В груди жалостливо и испуганно ныло. — Михаил хотела вмешаться, но большинство было против. Это весьма… бесполезно.       — А я думала, что кто-то вспомнил про политику невмешательства.       — Люди стали творить слишком много странных и ужасных вещей. Если их не урезонить сейчас, конец света наступит лет на сто раньше.       — Быстрее начнём — быстрее закончим, — её голос дрогнул и понизился до шёпота, и Вельзевул перевела дыхание. — И все успокоятся.       — Неужели ты правда хочешь этого? — не выдержал Гавриил.       Единственный, кто мог сейчас расставить всё по местам, успокоить её, и был причиной всех тревог — сидел напротив и был так далеко от неё, от них — на своих треклятых Небесах.       — Мне проще прикончить тебя сейчас, чем ждать этого ещё два века.       — Зачем приканчивать? После Армагеддона мы будем свободны, чтобы…       — Ты хочешь, чтобы всё случилось просто так? Думаешь, когда самобытности Земли настанет конец, у нас будет шанс на счастье? — взвилась демон, вскочив. Гавриил встал за ней следом, скрипя стулом. — Ты глубоко заблуждаешься, пернатый кретин, считая, что кто-то позволит ангелу и демону разгуливать на свободе: проигравших перебьют всех до единого, мы не сможем спасти друг друга. А я не хочу тебя убивать, — добавила сипящим шёпотом. В тело пробиралась слабость.       — Мы могли бы что-то придумать… — Гавриил обошёл стол, вставая совсем рядом с Вельзевул.       — Что? После провала с дневниками ведьмы Ноттер ты трусливо поджал крылья и велел больше не напоминать об этом. Считаешь, что Он в последний момент решит что-то изменить? Не решит! Никогда Он не менял своих решений!       «Если это вообще было запланировано», — подумал архангел.       Вельзевул вышла из-за стола, едва не опрокинув стул, но Гавриил порывисто схватил её левую руку своей, тоже левой, и сжал почти до боли, заставляя остановиться.       Это была их клятва, клятва, произнесённая перед смертью, святая клятва. Вельзевул притихла, так же рассматривая их сцепленные руки.       — Неужели ты ничего не чувствуешь? Не хочешь попытаться ради…       — Это же не важ-жно, — Вельзевул скорчила болезненную гримасу, вырывая свою руку. Она врала. — Не в этом чёртово дело, придурок сентиментальный!       Она вышла из трактира, не потрудившись придержать тяжёлую дверь. Часть бумаг испарились со стола, как и забытое пальто. В голове у Гавриила неприятно звенело, и к горлу подкатывал пульсирующий ком страха и безысходности.       Остаток документов он отправил к себе в кабинет, не заботясь о том, как они лягут на столе, и поспешил за Вельзевул. Как давно у неё появилась эта привычка растворяться в толпе смертных? Она словно давала Гавриилу шанс догнать её, найти и договорить. Эти побеги были такими же символическими, как и вражда архангела и демона, и Гавриил всем сердцем желал положить обеим этим вещам конец. Он не мог, просто не имел права отпустить, потерять её ещё раз. У них больше не было шести тысяч лет, чтобы заново находить друг друга, слишком многое стояло на кону для Гавриила. И в своей незамысловатой ангельской уверенности он был убеждён, что также дела обстояли и для Вельзевул. Ведь он успел почувствовать её любовь, болезненно-горькую, зажатую, но всё-таки любовь.

***

      Лёгкий мороз и быстрый шаг не смирили злости Вельзевул. Она лишь больше убедилась в бесполезности и неосуществимости своих желаний после разговора с Гавриилом, потому старалась не думать, просто шла по улице. Но не думать не получалось, и как смычком по скрипке снова и снова Вельзевул прокручивала в голове сказанные и услышанные слова и то, что вслух не произнесли. Давно заживший рубец горел и зудел.       Какой смысл ей было стирать этот мир в крошку, если Гавриил в конце не окажется рядом? Если будет слепо пялится в хмурые, молчаливые сферы в надежде услышать ответ и не понимать, совершенно не понимать того, что говорит ему она? Вельзевул казалось, что всё изменилось, что они оба стали другими, но в решающий момент архангел снова сделал шаг назад. Будто это всё ей одной надо. Вельзевул хотелось, чтобы он был рядом — чтобы она могла чувствовать его Суть, а он мыслями не витал в облаках в прямом и переносном смысле. Чтобы наконец, забыл о своём Боге!       Но он не мог, Вельзевул это знала. Он всё ещё был ангелом, и она, зная, что сделает с ним Падение, не хотела такого исхода.       Ей нужно было признаваться себе в страхе остаться одной, а не в искренней любви к ангелу.       С каждым шагом, с каждым витком размышлений о причинах и последствиях Вельзевул ощущала гнев всё острее и ярче — до того сильно, что хотелось крикнуть, разнести эту улицу в щебень! Ей пришлось остановиться и оглядеться по сторонам, возвращаясь в реальный мир, чтобы понять: это не её эмоции, это аура другого демона, устраивающего разнос. Вельзевул, внимательно прислушиваясь, двинулась к источнику энергии уже осознанно, и постепенно понимая: кто-то из Высших выполз на прогулку, только её в известность не поставил. Самоуправства Вельзевул не одобряла, прекрасно зная, к чему это может привести, да и ангелы будут недовольны, а ей теперь со всем этим разбираться! Как же всё не вовремя!       Вельзевул двигалась в сторону Сената по Адмиралтейской площади, заполонённой толпой людей, в которой мелькали мундиры гвардии. Неужели этот нахальный демон хотел вмешаться в странный период междуцарствия? Это было уже слишком! Она старалась не делать поспешных выводов, но злость захлёстывала с головой, и даже собственные силы получалось сдерживать с трудом: люди, которых становилось всё больше, пропускали её, испуганно отшатываясь.       На Сенатской площади было не продохнуть от количества людей, жужжащих и копошащихся, как полудохлые мухи. Зеваки, кто обеспокоенно, кто навеселе, обсуждали происходящее в самом центре, у памятника, кто-то тыкал пальцами, кто-то замер в испуге и просто наблюдал. Вельзевул не без труда разглядела увеличившееся число солдатских мундиров, штыки пехотных ружей и поморщилась: пахло обречённой революцией. Но больше толпы встревоженных людишек её внимание привлекло бесформенное пятно чёрной слизи с жалким подобием глаз, конечностей и крыльев, булькающее и пульсирующее от восторга.       — Аббадон, — процедила Вельзевул, сжав челюсти. Этот несчастный ком дерьма пропустил пир, чтобы подготовить восстание на Земле. И выбрал же место и время, проклятый ублюдок! И какого чёрта несчастного, спрашивается?       Она отвела от себя взгляды людей и уже хотела принять истинную оболочку, чтобы разобраться с нарушителем, но кто-то положил руку ей на плечо и развернул на себя. Перед глазами возник встревоженный Гавриил. И Вельзевул была готова проклясть всё и вся. Она успела подумать о том, что архангел был обязан уведомить Михаил о вольности Аббадона, прежде чем Гавриил успел выдать раздражённое:       — Нужно уходить. Ситуация обостряется.       Вельзевул не поняла, что говорил он не об ангелах. «Ты серьёзно всё им выдал?» — немо спрашивала она, вдруг решив, что из-за её слов Гавриил именно так и поступит — как должен был поступать всегда, как поступал в далёком прошлом, портя все планы. И хотя это не было катастрофой: Вельзевул сумеет выкрутиться, сквозь головную боль, издержки и бюрократические проволочки она уладит конфликт, но она привыкла обходиться без этого. Привыкла, что они всегда могли договориться с Гавриилом обо всём без посторонних, что понимали друг друга с полуслова. Почему он пытался увести её отсюда?       Архангел же хмуро взирал на происходящее. Перестав удерживать Вельзевул за плечо, он смотрел то в её подёрнутые гневной дымкой глаза, то на офицеров, что-то обсуждающих перед одним из фронтов каре, то оглядывал площадь целиком; с разных сторон показывались другие солдаты, вероятно, те, кто должен был остановить восстание. Аббадон подначивал людей к перевороту, к смене власти и государственного режима — это было серьёзно, а значит, должно быть согласовано с Небесами, чего демон не сделал.       Гавриил должен был подняться сейчас Наверх, но это значило упустить Вельзевул. Навсегда. Человеческое сердце судорожно билось, пока он смирялся с принятым решением: не делать этого. Его сознательная часть, обращённая к давно умолкшему Богу болезненно пульсировала под кожей, и архангел искал минутного успокоения, одобрения у Вельзевул; в стороне по плитке стучали лошадиные копыта, громко и отрывисто говорил человек. «Я готов оставить Его», — также немо отвечал Гавриил ей, но не мог подобрать нужных слов, которые она бы услышала и поняла.       Кто-то пронзительно вскрикнул, точно наносил удар, и Вельзевул с Гавриилом обернулись на неожиданный звук; кто-то издал напряжённый и удивлённый стон, по толпе прокатился вздох ужаса и шока. Потом раздался выстрел.       — Это нужно остановить, пока ваша братия не начала лить кровь направо и налево, — сказала демон зло, отходя от Гавриила. — Здесь и так сделалось слишком много.       Она выбралась на самый центр площади и увидела каре, тронутое волнением и испугом, раненого офицера, вокруг которого уже сгрудились другие. Совсем рядом — ликовавшего Князя войн и распрей. И совершенно внезапно всё внутри Вельзевул перевернулось, спрятанные крылья задрожали: слишком много стало вокруг благодати, точно снегом она выпала из редких облаков над городом. А значит, времени медлить уже не было.       — Аббадон! — рявкнула Вельзевул. Рык на немом для людей языке громом разнёсся над площадью, привлекая внимание демона. Он оскалился, подтянулся, стараясь не показать своего страха перед маленькой Вельзевул в тщедушном тельце, хотя в своей истинной форме он превосходил её размерами во много раз. — Что ты устроил, гниющий кусок дерьма? Вер-нись в Ад!       Её глаза полыхнули огнём, и Аббадон распластался по покрытой снегом площади, стараясь сохранить свою жизнь. Зажжённая недовольством решимость мгновенно улетучилась, стоило ему увидеть, что ничего в облике Вельзевул не оставляло надежды на её поддержку в авантюре.       — Как прикажете, моя госпожа!       И он исчез. В Аду его будет ждать жестокое наказание. Вельзевул выдохнула, но гнев всё ещё пробирал её до самых костей, мешая связно думать. Её трясло, и на лице проступали красные пятна вовсе не от мороза. Едва ли она вообще что-то ощущала, кроме колючек, раздирающих её внутренности, кипящих, чтобы с криком и чужой болью выйти наружу.       Перед глазами снова появился Гавриил, но он не успел сказать и слова: ропот внезапно стих, кто-то выкрикнул приказ о наступлении, и загрохотали копыта лошадей и торжествующие кличи солдат, а в ответ, после минутного оцепенения, — выстрелы под аккомпанемент детских и женских визгов. Сенатская площадь превратилась в беснующееся море из рук и голов, некоторые тела возвышались, гарцуя на перепуганных лошадях, ошалевших от запаха крови и пороха.       Архангел склонился к Вельзевул и снова бесцеремонно схватил её за руки, обжигая:       — Я говорю: нам нужно уйти с площади, — в его слишком ярко сверкающих глазах читалась настойчивая мольба: уйти вместе и договорить. — Пожалуйста, Вельзевул.       Он встряхнул её, окончательно выводя из себя. Что за упёртый придурок! Она перенесла их на свою старую квартиру в Столярном переулке и вдохнула поглубже.       — Что, что тебе от меня нужно? — вскрикнула, отходя от Гавриила, и с трудом скрывая отчаяние в голосе. Её вело, и соображать получалось с трудом. — Ты что сейчас сделал? Изволь объясниться, пернатый идиот! Ты просто…       Мысли в голове невозможно было обличить в слова, настолько поведение архангела ошарашивало и возмущало.       — Михаил ничего не узнает. Будь, что будет, — сказал он.       Выражение шока на лице Вельзевул могло бы умилить Гавриила в иной момент, но не сейчас. Ему больше не хотелось ничего объяснять, ничего решать, ни о чём думать. Он огляделся в поисках ближайшей поверхности, на которую можно было усесться, и рухнул на диван; тот противно скрипнул, выдавил из себя слой пыли, моментально исчезнувший. Гавриил просто хотел, чтобы Вельзевул была рядом, всегда рядом, и чёрт, он знал, что она хотела того же! Но они спорили и спорили, только меча друг в друга в ножи и уворачиваясь от них, а снизу и сверху донимали огонь и ливень…       Вельзевул отошла к окну и отвернулась от Гавриила. Она не стала спрашивать его, почему он так поступил, ведь уже знала: ради неё, ради них, потому что так проще. Они так часто прикрывали друг друга, что это стало обыденностью, но именно сейчас это имело какое-то невероятное значение, от которого Суть замирала. Всегда вместе — до конца вместе, надеялась она, но разве было это возможно? Разве не было так всё прошедшее время?       — Не мне оценивать твои поступки, — проговорила Вельзевул, разглядывая улицу за окном, но ничего не видя. — Но я ценю это. Не думаю, что заварушка будет полным провалом…       — Оставь, — протянул Гавриил, пряча лицо в ладонях.       Вельзевул внимательно посмотрела на него, взглядом цепляясь за сгрудившиеся плечи и натянувшуюся на них ткань пальто, за потускневшую ауру. Теперь же казалось, что мир замер. На улице всё стихло, и хотя это был ещё не конец, прямо сейчас никто не двигался, не дёргался, и Вельзевул могла выдохнуть. Не из-за людей — не двигался Гавриил, не пытался больше ничего сказать или сделать, не сжимал её своими надеждами, но всё ещё оставался рядом; ещё боялся её отпустить, но уже не волновался о том, куда она пойдёт, и был уверен в том, что она вернётся, потому что она хотела бы вернуться. И это не смущало, не злило — больше нет; сердце странно замирало: как будто такое уже случалось. Будто уже были вот так — друг перед другом, были и не видели, плавая каждый своих мыслях.       Она смотрела на него и не могла поверить в то, что видела, что не увидела этого раньше — что позволяла не обращать на это внимание. Гавриил больше не скрывал ни свою Суть, ни свою ауру, и Вельзевул явственно могла различить каждый её оттенок, каждое волнение. И так сильно оно отличалось от того, что было на Небесах. В какой момент это произошло и как она могла это упустить? И если закрыть глаза на все предрассудки, если выдохнуть и оглянуться на последние тысячу лет: действительно ли это тот Гавриил, что не станет её слушать? Ведь и она, пусть и неуловимо та же, но уже другая, также готовая его слышать и думать над его словами. Нужно попытаться сделать шаг… Она должна была сделать его давно; как и он.       И хотелось быть ближе: сесть и прижаться вплотную, забыть о существовании всего мира. Давно хотелось, но положение не позволяло — она сама. Теперь же… Дорога, по которой они оба пришли в эту комнату, постепенно разрушалась за их спинами. Вельзевул медленно подошла к Гавриилу и опустилась рядом на диван, внимательно следя за своими ощущениями и за реакцией архангела. Он повернул голову в её сторону и удивлённо поднял брови. Она взяла его за руку, переплетая пальцы. От прикосновения внутри стало спокойнее, но это не унимало противоречивых мыслей.       — Мы должны остановить Армагеддон и Великую битву. Понимаешь? — она сильнее сжала его руку, посмотрев ему в глаза. — Иначе всё это не будет иметь смысла.       — Да, — он кивнул, потом смутился, потупил взгляд и, прочистив горло, снова посмотрел на Вельзевул. — Мы его остановим. Нужно найти способ, более существенный, чем дневники ведьмы. Может… мне стоит поговорить с Метатроном. Такой вопрос нужно решать с самого верха.       — А если просто не допустить рождения Антихриста? Он должен начать Армагеддон, а затем и Великую битву.       Гавриил покачал головой.       — Что помешает ангелам и демонам подраться без свистка? Они слишком долго ждали этого…       — Вот именно, что ждали! — глаза Вельзевул загорелись. — Прямо сейчас — никто не дерётся, и мы нормально сосуществуем. И люди тоже. Просто вспомни, что когда-то Небеса раскололись, так кто же сказал, что это не случится снова? — она вздохнула и отпустила руку Гавриила, нервно убирая упавшие на лицо пряди. — Да и в Аду слишком сложно поддерживать спокойствие — кто-то так и норовит прибрать всё к своим корявым рукам. Нужны две стороны. Поэтому мы должны оставить всё как есть.       — Значит, — спросил архангел тихо, и в его голосе слышалась затаённая горечь. — Не ради нашей любви, а ради баланса?       Вельзевул вздохнула ещё раз. Думать об этом наедине с собой было просто; смотреть в глаза Гавриилу спустя столько времени — уже нет. Асмодей — паршивец.       — Ради всего, — она сглотнула и прикрыла глаза, пытаясь заставить себя говорить дальше. В животе всё ворочалось, Суть сжималась и дёргалась от страха: почти как тогда, когда она навернулась с утёса и Гавриил её успокаивал; как после бала.       Сейчас далёкое прошлое смешалось с недавним, и под таким напором трещали усвоенные за тысячелетия правила, а в голове Вельзевул царил хаос. Она посмотрела в глаза Гавриилу и по дрожи его зрачков поняла: он сомневался точно так же. Не знал, мог ли быть нежным, и как Вельзевул поведёт себя в ответ; не знал, куда деть всё то время, когда привязанность переплеталась с раздражением, и можно ли выкинуть воспоминания о Начале снова — чтобы не сбивали; не знал, что чувствует и чего хочет. Они оба не знали, что ещё нужно сказать, чтобы понять себя и друг друга.       Гавриил мягко обхватил лицо Вельзевул руками, притягивая ближе к себе, соприкасаясь своим лбом с её, и тёплые дыхания смешались, сбились, и от близости в ушах загудело. Вельзевул впервые после Падения была так близко, до заходящегося сердце и спёртого дыхания близко, до онемения мышц. Горячая, шероховатая кожа под пальцами, горький запах серы и пепла и неровное дыхание будоражили сознание, но унимали тревоги утра и прошедших десятилетий. Гавриил ткнулся носом Вельзевул в щёку, провёл большими пальцами по скулам. Нерешительно мазнул губами по коже: имел ли право? Вельзевул выдохнула и улыбнулась. Пересела к Гавриилу на колени, довольствуясь его смущением.       Она, любуясь, водила пальцами по его лицу: лоб, брови, веки, нос, скулы — водила и тут же мазала шершавыми губами по коже, прижималась кончиком носа, вдыхая неизменный запах мокрых облаков и тёплого света; теперь она могла вдохнуть его полностью, могла почувствовать его на вкус. Она зажмурилась, теряясь в ощущениях, а у Гавриила дыхание перехватывало: ну, откуда в ней столько нежности, столько осторожности? Так могут касаться только те, кто любит искренне и полно, у кого сердце больше Солнца… И медленные, почти неловкие движения — такие несвойственные Вельзевул — они казались самым правильным, что могло сейчас происходить; от близости и тепла её тела сводило живот, и это не казалось странным, как он ожидал. Гавриил смазанными поцелуями покрывал её щёки и скулы в ответ, пальцами очерчивал контур её лица, линию губ, и кожа его загоралась.       Вельзевул замерла, глядя на губы Гавриила, на пробу провела по ним языком — тонкие, горькие, слишком притягательные. Гавриил, больше по инерции, чем осознанно, приоткрыл рот, будто приглашая Вельзевул поцеловать его по-настоящему. И она приглашение приняла, припадая к его губам, целуя так, словно потом у них не будет ни единого шанса. Гавриил крепче прижал её к себе, отвечая, утягивая Вельзевул в горько-сладкие эмоции, отчаянно-жадную ласку. Он целовал её с таким чувством, которое не было доступно ни одному человеку. Не потому, что они не умели любить так — о, они умели, и Гавриил прекрасно это знал — но оттого, что они не понимали, что такое вечность. Они могли предполагать и фантазировать, могли рассуждать и думать, что понимают, но их жизни были слишком яркими и скоротечными, чтобы понимать её полностью. Гавриил подумал, что его собственная вечность только началась, а весь её остаток поделён с Вельзевул. И в крепком поцелуе, в движении рук по коже и в волосах он передавал ей это ощущение — ощущение общей вечности. Она принимала и делилась в ответ, на время забывая обо всех тревогах. Хотелось бы — навсегда.       Они всё ещё не знали, что нужно было делать, но больше это не было важным. Они открывались друг другу навстречу, мягко обнажали своё нутро. И важнее не было сейчас вещи, чем возможность почувствовать друг друга изнутри, понимать так, будто они были единым целым.       Свет внутри Гавриила слепил, и это так резко отличалось от того, как Вельзевул запомнила это в последний раз. Она касалась его Сути осторожно, стараясь не обжечься и не обжечь; любовь была повсюду, и она окутывала Вельзевул плотным покрывалом, жарким, душным, таким вдруг необходимым, и демон дёрнулась, рвано выдыхая. Она почувствовала это ещё в трактире, но не так близко, не так сильно, не различала тогда всех оттенков чувств Гавриила — обескураживающих, воодушевляющих. И собственные, что раньше приходилось сдерживать, теперь можно было отпустить. Недавние ощущения, её и Гавриила: боль и растерянность, такое жгучее и горькое отчаяние — всё растворялось, испарялось, и грудь наполнял свежий, тёплый воздух, принося с собой умиротворение. Виток следовал за витком, движение за движением, и две души сплетались всё сильнее.       Вельзевул мягко коснулась губами ямки у носа: такая тёплая кожа, лишённая изъянов и без дурацкой роскоши золотого. Демон широко лизнула щёку шершавым языком и прихватила губами, пытаясь втянуть в рот. Как чёртова звёздная пыль на вкус — теперь она помнила. Она стёрла влажный след большим пальцем и опустилась ниже: снова губы, подбородок, шея под самой челюстью и выступающий хрящ гортани. Местечко над ключицей оказалось солоноватым, и Вельзевул с упоением оставила засос, царапая кожу клыками. Гавриил был совсем не против подобных ласк, и Вельзевул это чувствовала.       Она разделяла его удовольствие и ощущала его Суть, как свою собственную. Чувства и эмоции были поделены пополам, они пьянили не хуже того букета с памятного жертвоприношения, и ясность и осознанность действий лишь больше кружили голову. Вельзевул думала о том, что оргазм возможен у небожителей и без физического контакта — ведь сколько заключено в Суть каждого из них: столько силы, энергии, которую можно было поглотить и отдать… Удивительно, как приятно было делиться, знать, что это не игра в одни ворота ни для кого из них.       — Не закрывай глаза, — попросил Гавриил, большим пальцем проводя по надбровной дуге и скуле. Вельзевул посмотрела на него вопросительно, с расслабленной улыбкой прижимаясь к руке. — Мне кажется, что это всё несерьёзно, словно под действием морфия или опиума… Хочу быть уверенным в том, что нам не сорвало крышу.       Это было бы слишком горько, как раньше.       — Забудь о человеческой страсти, — проговорила она, фокусируя взгляд на Гаврииле. — Эти поцелуи — доказательство любви. Наши действия всегда были правдивее слов.       И она поцеловала его снова, но глаза не закрыла. Теперь она мягко скользила по его губам своими, вкладывая в поцелуй всю нежность, на которую была способна, все чувства, что испытывала последние десятилетия, и все, что вспомнила с начала времён. Теперь как будто бы и не было всех этих лет, будто бы не было вечной тоски и мрака. Вельзевул уже не смогла бы отпустить Гавриила. Тепло и любовь текли по её телу, затапливали собой, как огромной волной, от которой совсем не хотелось бежать, пусть внутри вместе с удовлетворением и поднималась тошнота. Гавриил смотрел на неё изнутри и снаружи, желая объять всю сразу, не обращая внимания на жжение под кожей. Он повёл плечами, сбрасывая пальто, и Вельзевул помогла снять его совсем, занялась фраком, жакетом и рубашкой, медленно и с наслаждением стягивая одежду с Гавриила.       Ей всегда казалось, что архангел был холоден, как ледышка, но сейчас его тело полыхало жаром и почти что светилось: он перегрелся, и Суть, с отпечатком адского огня, пробивалась наружу. Гавриил вздохнул, наблюдая за эмоциями Вельзевул в её глазах. Она поцеловала его, проникла языком в рот, будто пытаясь выпить Гавриила. Он не возражал, он ласкал её нёбо, с интересом прислушиваясь к новым, будоражащим саму Суть ощущениям. Демон же жмурилась от удовольствия, сдерживая рвущееся наружу нечто. Человеческие оболочки в очередной раз подчиняли их себе, и сейчас Вельзевул была совсем не против. Ей хотелось попробовать, хотелось ощутить это трепетное и щекочущее чувство, что появлялось в моменты близости. Было глупо считать секс частью только человеческой природы — у людишек не хватало сил познать все его таинства, и они превратили благодатное в греховное в самом начале. В Начале. И никто не пытался этого изменить.       Гавриил улыбнулся широко и довольно на размышления Вельзевул. Сейчас с большой лёгкостью можно было признать её правоту, снять маску искажённой праведности. Зачем носил? Вельзевул провела ладонью по груди Гавриила — вверх, сжала плечи и погладила, прогоняя его тяжёлые мысли, зарылась пальцами в волосы; вниз — от нижней, покусанной губы до низа живота, задерживаясь взглядом на тёмных волосках под пупком. Она улыбнулась, вспоминая, с каким любопытством разглядывала оболочки в самом начале, не предполагая, какое порочное удовольствие от них можно получить. Потом перевела взгляд на Гавриила: он знал, о чём она думала. Конечно знал. Его фиолетовые глаза сверкали, как если бы сквозь драгоценный камень пустили солнечный луч. Таких глаз больше не было ни у кого, а Вельзевул не могла и подумать о том, что могут быть какие-то другие.       Разве могли в голове демона виться подобные мысли? Она отстранилась и слезла с его колен, вставая. Гавриил подорвался следом, не желая расставаться с ласкающими руками. Вельзевул сощурилась. Уже давно не нужно было ничего говорить, ничего объяснять, и Гавриил невольно стушевался, следуя за мыслью Вельзевул. Она усмехнулась: недотрога-архангел. Припомнила ему Ханаан, но тогда всё было иначе, и сравнивать было нельзя.       Демон стащила с себя панталоны вместе с кальсонами и чулками. Гавриил шумно сглотнул и как-то неловко всплеснул руками, не решив, что сделать: обнять Вельзевул, притянуть её к себе или самому раздеться до конца. Она качнула головой, вставая совсем близко; не глядя, занялась пряжкой его ремня и пуговицами, а смотрела в глаза, всё глубже проникая в разум. Её руки скользнули по его коже, приспуская бельё с бёдер и ягодиц, а потом резко взметнулись вверх, и Вельзевул надавила на плечи, заставляя Гавриила сесть, и сама опустилась на пятки меж его колен, как-то особенно устрашающе принимаясь освобождать архангела от сапог, панталон и нижнего белья.       Вельзевул умудрялась выглядеть так покорно и при этом одним только взглядом обещать все муки мира. Она мягко улыбнулась и обнажила клыки, рукой оглаживая бедро Гавриила, чуть сжимая и подбираясь к паху. Похоть не была её Грехом, но искушать — её работа, с которой Вельзевул справлялась превосходно, только Гавриил и без того уже принадлежал ей. Он чувствовал, что всё его тело полыхает огнём — слишком горячо, почти до боли. По позвоночнику пробежалась толпа мурашек, и архангел вздрогнул, когда губы Вельзевул коснулись головки члена, а потом и весь орган погрузился в тёплую полость рта. Демон наугад провела языком по уздечке, чуть сильнее сжала руку, вбирая член полностью, а потом выпуская почти до конца. Она всё-таки не сильно много знала о соблазнении и возбуждении, не её специализация и всё такое, но Гавриилу должно же было понравиться? Ему нравилось, и всё ещё смущённые, гортанные стоны были тому ещё одним подтверждением. С каждым движением внизу его живота сладко пульсировало, а пальцы на ногах подгибались. Гавриил зарылся пальцами в волосы Вельзевул, настойчиво отстраняя её: чувство неловкости не пропадало, несмотря на удовольствие. Хотелось смотреть на Вельзевул не сверху вниз, хотелось видеть её глаза на уровне своих.       Гавриил придвинулся ближе к спинке, Вельзевул, машинально облизнувшись, встала коленями на диван, поставив ноги по обе стороны от ног Гавриила. Она рассеянно гладила ладонью его щёку, то зарываясь пальцами в волосы, то очерчивая контур лица. Теперь она не чувствовала голода, пустота в груди была наконец заполнена, и после стольких лет это смутно напоминало исцеление, глупое и неправильное.       Гавриил положил руки Вельзевул на бёдра, притягивая её ближе к себе, неспешно снял с неё рубашку. Теперь он наконец получил возможность без стыда рассмотреть её тело, прекрасное для него одного. У неё на боках тянулись нити шрамов от второй пары рук. Следы от ожогов покрывали всё её тело причудливыми, странными узорами, страшными, но такими… правильными? Гавриил смотрел на её маленькую грудь со вздёрнутыми сосками и напряжённый то ли от нервов, то ли от сдерживаемого вожделения живот, и покрытый короткими волосками лобок… Архангел зажмурился на долю секунды, утыкаясь носом в солнечное сплетение и вдыхая: тянуло затхлостью, гарью и потом. На внутренней стороне век закружились пятна, и стук сердец, пульсации Сути распугивали мысли. Гавриил прижался к коже губами, поцеловал, посасывая, скользнул ладонями по спине: от бёдер, по рёбрам и к лопаткам, прощупывая выпирающие кости. Вельзевул положила руки ему на плечи, чуть царапая ногтями кожу, и сдавленно простонала, прогибаясь в пояснице навстречу ласкающим губам.       Вельзевул опустилась на член и не смогла сдержать сдавленного стона. Она упёрлась руками Гавриилу в плечи, сжимая, и он выдохнул жарко, сипло, поцеловал её в ключицу, запрокинул голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Вельзевул хмыкнула, целуя его в губы, тягуче и сладко. Захотелось укусить, с силой сжать челюсти, разрывая тёплую кожу и мышцы, чтобы кровь наполнила рот; хотелось выпить Гавриила досуха, смакуя его вкус на кончике языка. Вельзевул прижалась щекой к его щеке, скрипя зубами; под ладонями пульсировали сонные артерии.       Она двигалась мучительно медленно, приподнимаясь едва-едва, и все прикосновения, каждое движение чувствовались гораздо тоньше и острее. Гавриил ощущал её улыбку, исходящую от неё непривычную нежность пополам с жёсткостью, и теперь наслоившиеся друг на друга образы прошлого и настоящего отдавались внутри болезненными спазмами. Сейчас Вельзевул, наверное, походила на себя прошлую больше всего, в этой наименее подходящей для ангела позы, с затуманенным взглядом, полным желания, с излишне растрепавшимися волосами и красными пятнами от поцелуев. Какая ирония. Аккуратно прикусывая кожу на плече и тут же зализывая, Гавриил думал, что ни черта Вельзевул не изменилась. Такая же прекрасная, гордая, с бушующим ураганом мыслей и чувств внутри себя. И ей так шёл чёрный цвет…       Движения становились резче, и нечто клокотало у Вельзевул в самом горле; её всё труднее было сдерживать своё пламя, Гавриилу — благодать. Он подавался бёдрами ей навстречу, прижимался к ней торсом, сжимая в жадных объятиях. Они тонули друг в друге, распаляя всё вокруг и внутри себя, перешедшие черту дозволенного. Они замирали на краю бездны, стараясь не навредить. И оттого под кожей протянулись стальные, раскалённые пруты, острыми концами пронзили органы и Суть, с каждым движением крепче связывая тела. Реальность расплывалась перед глазами, и только обострённые эмоции и чувства друг друга ощущались чёткими, плотной материей ложились в руки, сколотыми краями вспарывали кожу. Оседали на ней горячими, частыми вздохами Вельзевул, сдавленными стонами Гавриила, смазанными поцелуями — до тупой боли нежными и жадными.       Вельзевул крупно дёрнулась, мышцы влагалища сжались вокруг члена, заставляя демона замереть, прижаться к Гавриилу крепче и до крови прикусить нижнюю губу, сдерживая рвущееся наружу довольное жужжание. Архангел кончил следом, до краёв переполненный эмоциями и ощущениями. Он сильнее обнял Вельзевул, мазнул губами по коже шеи, облизнулся. Сладкий привкус остался на языке, и воздух вокруг стал пряным. Гавриил чуть надавил ей на плечи, прошёлся ладонями по лопаткам и позвоночнику — вниз-вверх, огладил затылок, успокаивая, усмиряя её дикие мысли, охлаждая собственное тело. Вельзевул выдохнула; в ней было слишком много. Она положила голову Гавриилу на плечо, желая остаться в этом моменте вечности, в тёплом и расслабленном единении. Прикрыла глаза, не думая ни о чём.       Гавриил, как страницы книги, перелистывал воспоминания: в какой момент он влюбился, почувствовал возможность ответной любви? В какой момент Вельзевул ему стала ближе Небес? Казалось, это было всегда, даже во время ссоры, такой глупой ссоры. Они испугались, слегка обозлились и нашли наконец причину исполнить свой непосредственный долг — ненавидеть друг друга. Гавриил задыхался от возмущения, но с каким нетерпением ждал следующей встречи! Сейчас ему думалось, что поцелуй он Вельзевул тогда снова, в любой другой момент скажи ей о совсем не вражеских чувствах, ничего бы не изменилось. Он хотел, но был уверен, что Вельзевул его прожуёт и выплюнет за такие слова.       Она не знала наверняка. Иногда она представляла лицо архангела, если бы она позволила быть себе более откровенной с ним, решительной. Но такие мысли приходилось заталкивать вглубь себя — ведь не положено по статусу; и она злилась на саму себя за минутные слабости, но отрицать было бесполезно. Они были слишком близки, слишком дороги друг другу, пусть всегда и находили тысячи заместительных слов для трёх простых.       Связь постепенно слабела, кожа остывала; реальность становилось всё более ощутимой. Вельзевул открыла глаза и посмотрела на Гавриила. Архангел их и не закрывал. Он смотрел с такой огромной любовью, что у Вельзевул засосало под ложечкой. Гавриил поцеловал её в губы, долго и нежно, мешая неприятное подташнивание с удовольствием. Огонь лизнул его нутро в который раз.       Вельзевул отстранилась медленно, поднялась и встала на ноги; Гавриил снова потянулся за ней, она замерла в растерянности — оглядела комнату, разброшенные вокруг дивана вещи, смятое покрывало и зимнюю хмурость за окном. Потом вернула взгляд на Гавриила. Им не нужно было уходить прямо сейчас, и при желании они могли задержаться хоть до следующего утра. Хотелось ещё немного побыть обнажёнными.       Гавриил стянул покрывало с дивана, расправил одеяло, только благодаря чуду не истлевшее за двадцать лет. Кожа, повинуясь привычке, стала чистой. Вельзевул легла у стенки, обнимая Гавриила, он укрыл их обоих. Снова стало тепло. Гавриил чувствовал, что всё правильно, что всё на своих местах, будто сбившаяся с орбиты планета вновь начала вращаться по привычной траектории. Или она никогда не сбивалась, и архангел сам это выдумал? Что, если они выдумали это вместе, случайно, запутавшись в непостижимости Господних путей? Он подумал о том, что Бог дал им ещё один шанс. Может, не намеренно, но смогли бы они прийти сюда, если бы помнили всё с самого начала?       Об этом Вельзевул думать не хотела. Им не дано узнать правду, и демон сомневалась, знает ли её Он сам, отдаёт ли Себе отчёт в Своих действиях? Это было не важно, ведь Он — где-то там, далёкий и недостижимый, а они — здесь, с желаниями, сомнениями и проблемами, что бы ни было их причиной. Иногда Вельзевул казалось, что не существуй Его, и всем бы зажилось гораздо проще; ей самой, ей и Гавриилу.       Вельзевул не помнила, когда её Суть ничто не тревожило, не забиралось беспокойным червем в голову. Что-то всегда тянуло её книзу тяжёлым камнем, сгорало звездой. И эта мысль заставила задуматься, нахмуриться и крепко зажмуриться попытке принять её, не считать неправильной, лишней. Вельзевул провела рукой по груди Гавриила, находя его мерно бьющееся сердце.       — Когда в последний раз ты ощущал абсолютный покой? — тихо спросила она, отсчитывая удары, замечая, как ровно теплеет Суть.       Гавриил задумался лишь для порядка. Он давно знал ответ на этот вопрос, но никак не мог ответить на него вслух.       — Абсолютный покой, — начал, оттягивая момент, — ощущал на балу во время нашего танца. Конечно, пока ты не упала в обморок и чуть не умерла. До этого ощущал, когда мы сидели на нашем утёсе после резни в канун дня Святого Варфоломея, пока не пришёл к мысли о том, что Армагеддон не является лучшим исходом для человечества и для нас с тобой. В Ханаане после всего безумства…       — Я пробовала повторить, но всё не то, — пробормотала Вельзевул; Гавриил решил, что спросит её об этом позже.       — И, знаешь, сегодня утром за работой тоже было спокойно.       — Пока ты не «откопал Атлантиду», — она фыркнула.       — Были и другие моменты, но не они первые вспомнились мне, — последние слова утонули в тихой грусти. Всё существование Гавриила было расколото этим фактом. Наверняка Вельзевул уже знала и даже чувствовала то же — она никогда не строила иллюзий, она тыкала Гавриила в жестокую истину, но он продолжил: — Я чувствую себя сломанным, ведь чтобы ощущать этот мир правильно, мне нужна ты. Разве мы не создавались самодостаточными, не нуждающимися в привязанностях?       — Не думаю. Посмотри, что стало с Люцифером, стоило Всевышнему уделять ему чуть меньше времени и внимания, — Вельзевул вздохнула. — И со всеми остальными.       — Только с частью, — возразил Гавриил, уже зная, что она ответит.       — До них просто долго доходило.       Вельзевул уткнулась носом в изгиб его шеи, обняла рукой, прижимаясь теснее, переплела ноги. Они оба молчали долго, проживая ещё одну неизбежность.       — Я жалкая со всем этим, но плевать, пока могу. Пусть будет так, пока мы чувствуем себя спокойно.       Гавриил хотел сказать, что нет — не жалкая, но не мог, пока сам ощущал себя самым ничтожным из ангелов в своей увечной привязанности к Вельзевул, демону, той, с кем связал себя непрочной клятвой на крови и решил, что это будет что-то значить. Это значило слишком много только для них двоих.       Он взял левую руку Вельзевул в свою, положил на грудь, большим пальцем огладил тонкий, почти незаметный рубец, пересекающий ладонь.       — Наверное, именно в тот момент всё…       — …испортилось.       В груди у них обоих ныло отчаянно и странно сладко.       Вельзевул проваливалась внутрь сознания. Мир, чёрт возьми, не идеален, а она демон — она могла даже не пытаться соответствовать недостижимому; её это устраивало целиком и полностью. Но была ещё репутация, был её долг, который совсем не вязался с влюблённым ангелом под боком. Это можно было скрыть, можно было спрятать противоречивые чувства глубоко внутри себя и тихо наслаждаться. Вельзевул привстала, нависая над Гавриилом, поцеловала его в губы, делясь уверенностью — в них двоих. Он принимал это и возвращал: силу, защиту и безграничное доверие. Суть закололо от счастья, защекотало внутренности, словно оно потягивалось спросонья, задевая всё вокруг себя, наполняя всё собой.       Оторваться друг от друга их заставили доносившиеся с площади паника и злость — людские, настолько сильные, что смогли коснуться даже Сути небожителей, впрочем, прямо сейчас чувствительных к любым волнениям.       Вельзевул вздохнула, скрипнула зубами, садясь. По коже пробежался холодок. Гавриил, пригладив волосы, встал с дивана и принялся одеваться. Он сосредоточено натягивал нижнее бельё, штаны и рубаху, быстро застёгивал пуговицы жилета, белого, расшитого золотом, вопреки веяниям моды. Архангел вернулся к тому, с чем пришёл: назревающей проблеме с оппозицией и людьми, слишком неуместной, неожиданной и грозящей тяжёлыми последствиями. Не то чтобы в другое время или при других обстоятельствах это было бы проще.       — Аббадон принёс смуту, — произнёс Гавриил, поднимая глаза на ещё обнажённую Вельзевул.       — Это его работа, — отмахнулась она, заставляя Гавриила перейти ближе к делу.       — Несанкционированная, — поправил. — Я скрыл это от Небес, но вспышки инфернальной энергии всё равно были ощутимы. Это придётся объяснять.       — Разберёмся как-нибудь.       После нежностей Вельзевул было откровенно лень с чем-то разбираться. И вообще двигаться: она не задумывалась о лимите чудес, и через секунду она была одета в опрятный костюм, каким он был с утра. Гавриил выглядел помятым, и Вельзевул качнула головой, исправляя ситуацию.       — Благодарю, — он кивнул. — Но «как-нибудь» с нашими планами на Армагеддон и совместное будущее не уместно.       Вельзевул хмыкнула, сощурила глаза.       — Разве можно быть вместе больше, чем мы уже были? — она ухмыльнулась, наблюдая недоумение на лице Гавриила. Поднялась, подходя к нему ближе. — Мы всегда можем сказать, что люди устроили это всё сами. А вспышки… Ну, поспорили мы с тобой немного о том, стоит ли подавлять бунт или нет.       Она склонила голову к плечу, положила руки Гавриилу на грудь. Его всё ещё чертовски сильно хотелось касаться, и, удивительная вещь, она могла это делать без зазрения совести; особенно, когда они были наедине.       — И… стоит? — Гавриил задумался. Внутри разливалось тепло от прикосновений. — Пару десятков лет назад мы говорили о том, что Россия застоялась и ей требуется толчок к дальнейшему развитию, но подробно этот вопрос мы так и не обсудили.       Вельзевул пожала плечами.       — Придётся добавить это к той куче дел, которую мы не завершили сегодня утром. Мы больше не ссоримся, значит, можно закончить, что должны были, — она дёрнула уголком губ. — Пойдём на улицу и узнаем детали?       Гавриил помотал головой, наконец обнимая Вельзевул. Идти никуда не хотелось. Восстание могло затянуться, и не было никакого смысла дожидаться его окончания снаружи, в толпе; люди научились разбираться с проблемами самостоятельно, небожителям же останется всё только задокументировать.       — А как же «неуместное как-нибудь для наших планов»? — пробормотала ему куда-то в грудь, крепко обнимая в ответ.       — Мы уже нашли достойное решение, а торопиться с его осуществлением нам некуда. Ведь… некуда же?       Он отстранился, заглядывая Вельзевул в глаза; за голубой радужкой не было ничего, кроме покоя и любви. Демон качнула головой — некуда. Пусть двести лет в сравнение с шестью тысячами и проиграют, но они были — будут — без тумана в голове, недопониманий, тревог и лишней злости. Для решения проблемы у них было ещё несколько часов.