Так землю кровью кормят

У самого подножья громады Боен в этот вечер собралась толпа зевак. Простоволосые девки и фабричные рабочие с буйным ропотом оккупировали ограду Круга Суок в предвкушении такого редкого нынче зрелища. Пусть Мор бурлил и бушевал на каждом шагу, пусть сотнями подкашивал людей, тем словно не хватало смерти: все в нетерпении ожидали, когда на арене закипит кулачный бой, живым из которого выйдет только один. На высокое осеннее небо постепенно наползал сумрак, и одинокие, отставшие от стаи птицы слабо различались на лазурном полотне. Когда же отголоски темноты подкрались к окраине Боен, арена осветилась расположенными на опорах просмолёнными жердями, отчего на участников боя теперь ложился неровный пёстро-оранжевый отблик. Гаруспик беглым взором окинул оппонента: ражий мясник, ростом едва ли уступавший самому мужчине, скрипел зубами и скалил тупоумную скуластую физиономию, словно до начала боя готов был ринуться и вгрызться в глотку степняку. На робе досрочно виднелись тёмно-бурые пятна крови: бычьей и, возможно, даже людской. Артемий стиснул зубы и торопко размял сухожилия и мышцы рук и кистей, в очередной раз вопрошая себя: для чего он это затеял? Отчего опять пошёл на поводу у столичного щеголя? Для чего рискует шкурой, стоя на арене, в то время как Данковский, вероятнее всего, сидит у микроскопа на мансарде, спокойно ожидая образцы? Перед глазами вновь встала важная фигура в змеином франкском плаще, горделиво поднятая чернявая макушка да снисходительная улыбка и плескавшиеся в тёмных глазах лукавые искры. — Пусть участники этого боя послужат Суок, пусть напитают её кровью и пусть за них говорят их кулаки! — разрывая это наваждение, из-за плотных рядов зевак вперёд вылезла пучеглазая беломордая физиономия червя-одонга. Люди послушно расступились, а он обратился к участникам, тем самым возвещая начало боя. — Чем больше крови впитает Круг, тем щедрее прокормит нас земля. Да не оголодает Суок в эти дни! Закончив громкую тираду, одонг взмахнул массивной чёрной лапой, и противники ринулись в середину Круга. Едва они сошлись посередь арены, мясник дико и напористо, разметав округ комья почвы, наскочил на степняка, с рёвом выкинул вперёд кулак. Артемий, в свой черёд, ловко уклонился от удара и сделал резкий выпад, метя в туловище ещё открытого врага. Под костяшками протяжно хрустнули чужие рёбра. Однако взор напротив разгорелся буйным злым задором. Мясник упрямо порывался сократить расстояние, но Бурах, уходя в глухую оборону, сохранил дистанцию и теперь посылал короткие, но меткие удары, следом тут же отступая. Впрочем, и это длилось недолго. Противник чуял, что теряет кровь и выбивается из сил, но вместе с тем боль иступляла и вводила в неистовство. Когда степняцкие костяшки прошлись по смуглому скуластому лицу рабочего, последний кинулся на Бураха и, игнорируя удары, по-звериному сомкнул на запястье два ряда грязно-жёлтых зубов. Податливая кожа тотчас надорвалась, и остриё клыков беспрепятственно врезалось в волокна. Артемий ощерился, ощущая, как под крепкими зубами просела стенка сосуда, — следом из раневого отверстия хлынула тёмно-алая струйка. Однако, сдерживая боль, всадил свободную от хвата руку в чревное сплетение. Мясник мгновенно оторвался от кисти и разразился громким кашлем, попутно он отплёвывал чужую, наполнившую рот кровь. Не успел же тот отойти от спазма, как в колено прилетела мощная ступня гаруспика. Раздался громкий раскатистый треск, и коленная чашечка, раздробленная на мелкие оскольчатые фрагменты, просела под тяжёлой обувью. Мясник надрывно взвыл и рухнул наземь. Однако, не желая сдаться, в падении утянул с собою оппонента. Теперь они сцепились на рыхлой почве, катаясь по арене. Ногтями рвали кожу, пытались выдавить глаза, зубами метили в чужое горло. За ними по земле неизменно тянулся багряный след. Никто не желал выпустить оппонента, сжимая в мёртвом хвате. В сумятице и всполохах мясник каким-то чудом оказался над своим врагом, вжимая того в землю. Под горло Бураха, не позволяя продохнуть, под кадыком упёрся локоть. Степняк, как выброшенная на землю рыба, неосознанно попробовал схватить ртом подходивший к концу воздух. Взор постепенно застилала алая вуаль, а в голове всё нарастал отвратительный треск. До крови в дёснах лязгнув зубами, он наугад потянулся к туго навалившейся туше. Сквозь пелену смутно различил вражью широкую рожу и крепко впился пальцами так, чтобы тот не смог отдалиться. Затем проворно скользя подушечками по грубой, крытой шрамами коже, поднялся к воспалённым диким глазам. Рывками рук за голову он принялся раскачивать рабочего из стороны в сторону так, как терьер треплет свою добычу, а пальцы с каждым разом всё сильнее вдавливали стекловидное тело в глазницы. Противник над ним брыкался и дёргался, однако раздроблённая нога теперь мешала выползти из этих смертоносных объятий. С каждым мигом вопли становились всё истошнее, отчего за Кругом раздавались охи дам и боевитый клич мужчин. Под пальцами гаруспика рвались волокна склеры, расползались мутным желтовато-красным месивом глазные яблоки. Когда, мечась в болезненной агонии, мясник перестал оказывать хоть какое-то сопротивление, Бурах отпихнул искажённую болью склизкую рожу. Подаваясь вбок, скинул с себя чужое тело и, поднявшись на земле, принялся исступлённо вколачивать темя в твёрдую земную корку. Каждый новый удар сопровождали нарастающее чавканье и мерзкий треск. Артемий, подымая мириады алых брызг, бил до тех пор, пока отломок не вдавился в полость черепа. Из ушей и носа врага заструился ликвор, а из затылка полез наружу размозжённый мозг. Яростная одурь пядь за пядью постепенно отошла на задний план. Вырванный из помутнения, Бурах поднялся на дрожащих ногах и оглядел обезображенное тело подле, задаваясь вопросом, насколько же паршиво выглядит сейчас он сам. По ощущениям почти всё тело испещрили глубокие укусы и кровоподтёки, да и сознание постепенно заволакивала пелена. Где-то на краю рассудка различались завывания толпы и корявый говор одонга, коий объявил об окончании боя. Люди, продолжая возбуждённо роптать, стали расходиться, а гаруспик, шатаясь не хуже местных пропойц, выбрел за пределы Круга. Там, неотрывно наблюдая за победителем своими выпученными глазами, уже ждал червь. — Ты победил, Служитель! Земля сполна вскормлена вашей кровью, теперь Суок не будет голодать, — следом он вложил в ладони Бураха плотно закупоренную склянку. — Пузырь с кровью павшего — твоя награда. Гаруспик крепко стиснул в пальцах холодное стекло: он получил злосчастный образец, а значит, пришла пора наведаться в “Горны”.

***

Преодолев винтовую лестницу, Бурах толкнул неплотно прикрытую дверь мансарды. Данковский ожидаемо сидел на месте: плащ небрежно висел на спинке стула, а сам он, в одной рубашке, слегка взъерошенный и уставший корпел над какими-то бумагами. Подле стояло блюдце, полностью утыканное окурками и засыпанное пеплом, а к потолку поднимались въедливые струйки дыма. Тяжёлый звучный топот бакалавр различил ещё на лестнице. Когда же распахнулась дверь, мужчина наконец-то оторвался от макулатуры и повернулся к визитёру. Окинув взором залитое бурым сыромятное одеяние, слипшиеся от крови пряди пшеничных волос, кровоподтёки по всему лицу да отслоившуюся местами кожу, где ещё струилась кровь, Данковский едва заметно нахмурился. Артемий, в свою очередь, нерасторопно, покачиваясь, словно маятник, отступил от порога. — Вот, держи — твои образцы, — буркнул степняк, небрежно кидая учёному пузырёк с кровью Дитя Бодхо. Тот, брюзжа под нос, едва успел поймать драгоценный материал, а Бурах доволок измождённое тело до койки и растянулся на пёстром постельном белье. Ножки кровати неприятно скрипнули, а в матрасе с жалобным лязгом просели пружинки. — Эй! Обувь для приличия мог бы и снять, — под боком раздался заносчивый тон Даниила. Бурах только отмахнулся, устроил на мягкой подушке объятую жаром голову, крепче сомкнул тяжёлые веки и тотчас провалился в глубокую дрёму. Данковский исподволь взглянул на спящего и с лёгким вздохом возвратился к рабочему месту. Повертел в пальцах склянку с ценной тёмно-бордовой субстанцией, невольно обращая к Бураху признательный взор. Бережно протёр окуляр, объективы и зеркало микроскопа. Ловко нанеся на предметное стекло каплю крови, поместил микропрепарат под объектив, а после с головой погрузился в работу. Некоторое время в комнате стояли лишь скрип винта грубой наводки да спешное царапанье по бумаге, но вскоре за спиной послышалось тихое стенание спящего. Даниил досадливо поджал тонкие губы, дописал последнюю строку и отступил от стола. Набросив на озябшие плечи плотный плащ, прихватил свой саквояж и приблизился к постели. Мужчина тихо склонился над Бурахом и, накрывая пальцами его лицо, осторожно оглядел бурые подтёки и рваные раны, а следом положил ладонь на лоб: горячий, как и ожидалось. Что-то пробубнив под нос, учёный торопливо закатал рукава и выгрузил медикаменты на прикроватную тумбу. Примостившись на краю постели, кое-как устроил на коленях степняцкую макушку. Тот только что-то простонал во сне, но не проснулся. Бакалавр между тем откинул налипшие окровавленные прядки, открывая лоб и лицо мужчины, и осторожными мягкими касаниями убрал с кожи засохшую кровь. Затем смоченной в растворе марлей прошёлся по ссадинам, обогнул края более глубоких ран и к каждому хирургической лентой приладил по кусочку ваты. Было что-то странное и непривычное в этой тяжести чужого тела на коленях, в его собственных заботливых касаниях, но главное — в каком-то непонятном умиротворении. В то время как за окнами бурлила эпидемия и занимались страшные события, здесь и сейчас время сбавило свой ход, не имея над учёным той гнетущей власти. Подушечки пальцев переместились на колючий подбородок, слегка откидывая голову спящего. Когда же марля легла на отслоившиеся рваные края глубокой раны, Бурах дёрнулся, протяжно зашипел и разлепил веки. Столкнувшись с пристальным взором карих глаз, он непонятливо свёл брови к переносице. — Очнулся, — в висках коликой отдался голос Даниила. — Тогда хотя бы не дёргайся и дай спокойно обработать твои раны. — С чего ты так расщедрился, ойнон? — хрипло протянул Бурах, однако позволил рукам учёного, то останавливающим кровотечения, то наносящим на кожу растворы и мази, сновать по своему лицу. И всё же касания эти были столь бережны, что раненый испытывал лишь притуплённую боль. Вскоре он и сам начал подставляться под ловкие пальцы, помогая добраться до повреждённой кожи. — Ты выполнил мою просьбу, считай это ответной признательностью, — закончив с ссадиной на шее, отозвался бакалавр, а после негромко прибавил: — Тут ведь и моя вина. Culpa lata. Неужели не было другого способа достать образцы? — Я не хотел напрасно вскрывать Детей Бодхо, — коротко ответил степняк. — Не стоило прибегать к столь экзотическому способу, — укоризненно сказал учёный. — Мне нет дела до жизней кучки дикарей. В отличие от твоей… Данковский тут же спохватился и прикусил губу, замолкая на полуслове, и торопливо переключился на разорванную кожу на запястье. Отогнул рукав, осматривая глубокие лунки от резцов, при этом теперь избегал пересекаться взором с степняком. Гаруспик только усмехнулся, закрывая глаза и откидываясь на ногах мужчины. Отчего-то он больше не жалел, что ввязался в эту авантюру. — Что за дурацкая улыбка у тебя на лице? — моток за мотком скрывая повреждение под жгутом, наконец, недовольно бросил Даниил. — Тебе, я смотрю, ещё и по голове прилетело. Вместо ответа степняк поймал чужую ладонь, сжимая в тёплом благодарном жесте. Данковский, оставляя брюзжание, тихо выдохнул и потянулся к новому мотку жгутов.