Гранатовое вино

*** Весенняя духота затекает сквозь распахнутые окна мастерской, и Неро, нависающий над раковиной и пытающийся отмыться от холодного привкуса зубной пасты во рту, не может отделаться от мысли, что что-то подобное с ним уже происходило. Только голова болела сильнее, а волнения было и втрое не так много, но… Дежавю все равно надоедливо наступает на пятки, а с улицы доносится протяжный гудок подъезжающего джипа. Нико что-то кричит с первого этажа, но ее голос смешивается с шелестом зеленой листвы и гравия, мягко отлетающего от шин. Неро недовольно качает головой и перевешивается через подоконник, не позволяя этому звенящему чувству подобраться слишком близко к легким. — Да спускаюсь я, спускаюсь! — гудок повторяется, и мальчишка почти клянется, что слышит тихую усмешку и щелчок ремня безопасности. Только Данте почти никогда не пристегивается. После двух десятков лет, проведенных верхом на мотоцикле, он вообще не относится к громоздким машинам, как к чему-то травмоопасному. Так что Неро все это только чудится. Он поправляет стоячий воротник на идеально белой — недавно купленной — футболке поло, едва скрывающей нарочную — нарочную, дьявол! — тускнеющую метку чуть выше ключиц. И окончательно уверяет себя, что ничего плохого не происходит. Просто они с Данте, его любовником-демоном, едут забирать из аэропорта его отца, бывшего охотника на демонов, давно грозящего познакомиться с этим самым любовником. С Данте. Да. Ничего плохого. Не происходит. Все участники действия подготовлены к этой встрече. По улице разносится еще один гудок, и кто-то — очень нервный, не такой нервный, как сам Неро — в соседнем доме громко комментирует чужое нетерпение. Шелестящие кроны деревьев жадно глотают любые звуки. Неро фыркает и спускается в гараж, борясь с желанием — сбежать — навалиться на железную дверь плечом, чтобы обязательно запачкать одежду. — Да неужели, принцесса! — Нико выныривает из-под капота, спрыгивает на бетонный пол и вытирает масляные руки об широкие джинсы. — Смотри во все глаза, вид тебе понравится. Сначала Неро кажется, что подруга снова хвастается своей малышкой-два-ноль — кропотливо собранным на сэкономленные деньги джипом, по старинной традиции оказавшимся во владении очередного закадычного друга-демона, — но потом из-за блестящего корпуса показывается сам Данте. Нагло ухмыляющийся и откровенно красующийся своей черной — чернее смолянистых зрачков — рубашкой, идеально облегающей широкие грудные мышцы и слегка сжимающей закатанными рукавами упругие бицепсы. Распахнутой на три блядские пуговицы. Обнажающей острые ключицы и… Широкую, крепкую шею, не скрытую завязанными в хвост волосами. Ох, черт. Неро подходит к нему и по-хозяйски застегивает самую нижнюю пуговицу, чтобы хоть немного сбить собственный накал. Он уже жалеет, что вчера, перенервничав, не остался у инкуба на ночь, а сбежал спать к говорливой подруге. Данте точно нашел бы лучший способ его отвлечь. Хотя бы этой рубашкой. Если не заходить на опасную территорию специфических фетишей, она выглядит — сногсшибательно стильно — неплохо. Хоть Неро и кажется, что чего-то не хватает. Галстука? Нет, тогда придется застегивать ворот под самый кадык. Каких-нибудь часов с черным кожаным ремешком? Может быть. Кожаного реме..? — Я таскал всю твою одежду, — Неро кладет ладони на плечи демона, рефлекторно приглаживая приятную на ощупь ткань, и ловит губами его усмешку, — готов спорить — этого… у тебя раньше не было. Не хватает плетки. — Я попросил Триш немного мне помочь. Она знает, во что одеваются хорошие демоны, — Данте обнимает его за талию и углубляет поцелуй. — Твой отец сочтет это приличным? То есть, да, я страшный и ужасный инкуб, — не отказывая себе в удовольствии напоследок мокро мазнуть языком по кромке распахнутых губ, — соблазнивший его сына. Но я в рубашке! Неро давится смехом и отстраняется, чувствуя, как напряжение — не все, но — уходит из тела прямиком в бетонный пол. — Ладно, голубки, — Нико не собирается давать им время, чтобы насладиться друг другом. — Валите отсюда. Мне еще переодеваться и ехать к Кирие. Я обещала помочь ей с «праздничным ужином», или как мы теперь называем это сборище любителей посидеть на пороховой бочке. — Все будет в порядке, не нагнетай, — Неро забирается на пассажирское сидение и откидывается затылком на мягкую спинку, окончательно расслабляясь, видя идеально вычищенный салон. — Отец знает, как для меня это важно. А Данте, — он бросает короткий взгляд на невинно улыбающегося демона, — обещал не делать ничего… нарочного. Неро наобум открывает бардачок, чтобы выудить оттуда коробочку гранатовых конфет, купленных вчера в каком-то автомате и внезапно оказавшихся очень вкусными… И мгновенно захлопывает его обратно, натыкаясь на заначку из смазки и влажных салфеток. Демон, уже взобравшийся на место водителя, только пожимает плечами. Вообще-то, вся эта прелесть лежала на самом видном месте — между сидениями. Чтобы можно было дотянуться с любой позиции! И Данте не кажется, что он поступил глупо, когда убрал ее от посторонних глаз. Но Неро все равно краснеет. Ничего нарочного. Как же. Легче поверить, что душная весна в Бостоне закончится снегопадом. — Не волнуйся, я планирую выполнить свое обещание, — двигатель тихо урчит в такт шепоту демона, вибрирующему под самым копчиком. — Потому что я тоже знаю, как это для тебя важно. Закончившая «инспекцию» Нико закатывает глаза, беззлобно бормоча что-то про приторную сладость, и хлопает ладонью по нагретому солнцем корпусу джипа, будто отпускает свою малышку в новое плаванье. И собирается с мыслями. Ей тоже придется откопать что-то цивилизованное для этого семейного вечера, обещающего стать самым странным за последние… года два, наверное? По крайней мере, все бури пройдут на нейтральной территории. И Вергилия будет кому отвлекать от его почти точной копии. Наверное? В движущемся автомобиле дышится легче, будто встречные потоки воздуха вымывают из головы посторонние мысли. Оставляя подсознательную тревогу и трепет, сворачивающийся в груди почти сладким предвкушением. Неро так давно ждет этой встречи, что теперь просто не может заставить себя угомониться. Терпкие гранатовые конфеты тают на языке слишком быстро. — Брось, — Данте едва слышно фыркает, убирая руку с коробки передач и накрывая подрагивающее колено Неро, беззастенчиво облизывающегося на крепкие мышцы, перекатывающиеся под черной тканью, — если все будет совсем плохо, я уеду и буду ждать вас у Кредо. Трехчасовая пешая прогулка сделает твоего отца намного лояльнее! — Ты так не поступишь, — с притворным недовольством тянет Неро, переплетая их пальцы. Фантомное тепло щекотно пробирается под кожу. Но гнездится там ровно до следующего светофора. Ему определенно стоило остаться у Данте на ночь. Но он так много думал про отца, про предстоящую встречу, про сохнущие у Нико в мастерской джинсы — Неро впервые утюжил джинсы! — про почти закрытый весенний сезон… Кажется, Кредо предоставил Вергилию доступ к делам их отряда, потому что совсем недавно распереживавшийся отец окольными путями пытался выяснить, как часто его неугомонный сын проваливался под лед, пихал свой револьвер в клыкастые пасти демонов, выбирался из-под бетонных блоков обвалившихся зданий или откапывал слетевший с ноги ботинок в чьих-то склизких киш… — Верно. Потому что все пройдет хорошо. Я буду обескураживающе улыбаться на все косые взгляды, и он оттает, — рука Данте возвращается на его колено и бесцеремонно подлезает на внутреннюю сторону бедра, мгновенно вытесняя из головы все мысли, кроме одной. Самой яркой. Зря он не остался на ночь. — С ним такой фокус не пройдет, — Неро пытается держать серьезное лицо, но проваливается, потому что Данте оборачивается на него и обескураживающе улыбается. Самодовольный, наглый, просто невыносимый демон. Прошло полгода, а сердце до сих пор непроизвольно екает каждый раз, когда он щурит глаза и смотрит так лукаво-нежно, будто вот-вот скажет что-то, что Неро предскажет со стопроцентной вероятностью или запомнит на всю свою жизнь. — Ладно, приберегу это только для тебя, — двойное попадание. Неро поджимает губы, чтобы не улыбаться в ответ, и на следующем светофоре пихает в рот Данте предпоследнюю конфету. Чтобы тот наконец заткнулся. И потому что делиться чем-то вкусным с Данте в какой-то момент — одной светлой ночью в пустой пиццерии — вошло у него в привычку. *** На забитую машинами парковку они втискиваются за двадцать минут до посадки самолета. Неро поспешно спрыгивает на асфальт и замирает, цепляясь пальцами за ручку двери. Тревога прибивает носы ботинок к белоснежной разметке, и остается только считать вдохи, чтобы успокоиться и заставить себя сделать шаг вперед. Ничего плохого не происходит. Просто он поучаствует в паре неловких разговоров, узнает, ведется ли Данте на откровенные провокации, заставит отца ответить за свое скользкое «может быть», а потом… Задохнется от едкого и всеобъемлющего счастья, наверное. Если вселенная не решит, что все это — слишком лихо, и надо довольствоваться тем, что есть, а не сталкивать дорогих тебе людей, не готовых смиряться с существованием друг друга, в дурацких перепалках. Да и Данте слишком долго не вылезает из машины. Он касается зеркала заднего вида — чтобы убедиться, что сейчас он является лучшей версией самого себя — и едва слышно вздыхает. Воротник рубашки непривычно плотно обхватывает шею. Не давит и не душит, но ощущается чем-то инородным. Нехарактерным. И его хочется ослабить. Пальцы замирают на маленькой холодной пуговице, но Неро снаружи машины испуганно вздрагивает от механического голоса диспетчера в громкоговорителе. И приходится сдаться. Лучшая версия Данте, вне зависимости от внешнего вида, не может позволить своему человеку терзаться сомнениями. — Хочешь, отсосу тебе в туалете, пока остается время? Или, может, на заднем си… — Данте! — у Неро прогорают последние нервы. Наверное, к лучшему. — Шучу, — демон подходит к нему вплотную и легко целует в переносицу, приглаживая растрепанные волосы. Мальчишка плавится в его руках, льнет и притирается, выпрашивая поддержку. И, как ни странно, самого Данте это тоже обнадеживает. — Я уже говорил, что ты выглядишь просто потрясающе, когда нервничаешь? — И когда злюсь? — И когда смущаешься. — Хей, — прямо сейчас, например, — я… Объявляют их рейс. Неро замолкает и крадет у демона последний смазанный поцелуй, а потом покорно отстраняется, цепляя его за руку и увлекая за собой. Курящие у пропускного пункта девушки в голубых форменных рубашках провожают парочку взглядами, но Неро игнорирует их на удивление успешно. Ладонь Данте, привычно устраивающаяся на пояснице, разгоняет по телу тепло и спокойствие, отсекая весь прочий мир. Уже не смущая так же сильно, как раньше. Молчащий Данте с недавних пор имеет не так много козырей, чтобы заставить уши Неро полыхать от стыда. Если сам Неро не вспоминает, как его длинный раздвоенный язык змеился, зажатый под кляпом, натирающим уголки губ до саднящей, соленой красноты, которую потом было так сладко и приятно целовать, например… К сожалению, Неро вспоминает. Его голова по щелчку пальцев заполняется целым калейдоскопом подобных воспоминаний. Доверху. В заполненном нервными людьми зале аэропорта вхолостую щелкают динамики. Данте быстро находит за стойкой фудкорта самого прыткого продавца. И уже через пять минут они устраиваются на скамье возле длинной гранитной клумбы и гасят душное майское марево аккуратными шариками мороженого, вязко катающимися по прозрачной пластиковой пиале в дешевом клубничном сиропе. Неро хочется засыпать их себе за шиворот, чтобы остудиться быстрее и эффективнее, но Данте улавливает каждую темную морщинку между сведенных бровей и отвлекает его ничего не значащей болтовней. Он так кстати вспоминает про яблочное мороженое, о котором мальчишка рассказывал ему, кажется, целую вечность назад, и Неро все-таки смущается, растекаясь талым льдом по горячим железным сидениям. Мороженое было вкусное. Данте его так и не попробовал. Что было бы обидным упущением, если бы Неро мог хоть ненадолго стереть глупую влюбленную улыбку, каждый раз застывающую на его лице от одного напоминания — Данте его слушал. Неро заказывал лишний молочный коктейль с клубничным вкусом, а Данте запоминал каждую мелочь, про которую бормотал присосавшийся к соломинке мальчишка, греющий макушкой его колени. Не удивительно, что, когда их маленький мирок попал в шторм, они так нерационально крепко и отчаянно держались друг за друга. Чтобы сберечь это сладкое и вязкое томление. Абсолютное бессилие, растекающееся сиропом по гортани. Потому что был смысл возвращаться. И сражаться. И переступать через старые обиды, собственное смущение, взаимное недопонимание… Говорить. Потому что Данте научил его, что люди умеют слушать. Донести смысл сказанных слов до самого Данте оказалось не так просто, но Неро справился. Задыхался, пачкал щеки солью, чувствовал себя глупым влюбленным нытиком, но справился. И это того стоило. — Кажется, я его вижу, — Данте, щурящийся от тепла мальчишки, расслабленно опирающегося на его плечо, мягко толкается, кивая куда-то вперед и вверх. — На эскалаторе. К сожалению или к счастью, это лицо я ни с чем не спутаю. К счастью, потому что Данте никогда не задерживался — не хотел задержаться — в одном облике надолго. К сожалению, потому что раньше, встречая человека, так болезненно схожего с собственным отражением в зеркале чужой ванной, он всегда очухивался на кафельном полу, даже не думая сопротивляться и ловить чьи-то кулаки, теперь раскрашенные демонической кровью. Данте это не казалось странным — расплачиваться за собственную природу. Но теперь все меняется. Меняется ведь? — Вот черт, — Неро неохотно стряхивает сладкую меланхолию и поднимается на ноги, выбрасывая пустую пиалу в ближайшую урну. — Я… я пойду вперед. Скажу ему, что ты… Что ты здесь. И что ты… — Твой любовник? — Данте приподнимает брови, вальяжно откидываясь на спинку сидения. Неро не замечает, как на последнем слоге — из-за слишком сильно сжимающейся челюсти — очерчивается его скулы. Только оборачивается, ища взглядом знакомую фигуру, почти затерявшуюся в толпе, и собирает разбежавшиеся мысли в кучку. Ему отчаянно требуется отвлечься хоть на что-то, чтобы удержать себя в руках. Незначительное, теплое, трепетное. Целовать Данте уже поздно — немного стыдно, если отец издалека увидит их белокурые макушки, — но можно… — Ты знаешь, впервые я сказал… что влюблен в тебя, в смысле, вслух… именно ему, — Неро не знает, чего хочет добиться этими словами, но все равно размыкает губы, чувствуя, что тяжесть, цепляющаяся за носы ботинок, медленно отступает, теперь только подгоняя его вперед. — Это звучало криво и паршиво, потому что я промямлил, что «втрескался в мужчину вдвое старше меня», но… — Иди уже, — обреченно — и облегченно — фыркает Данте, качая головой. — Иначе тоже полезу к твоему папаше с жалобами, что умудрился втрескаться в его болтливого и неугомонного пацана. — Хей, я ему не жаловался! Это были не жал… — Иди, Неро, — голос демона звучит очень тихо. Будто бы пережато. И в груди что-то щекотно ворочается в ответ. Как сам Данте по утрам ворочается в огромной кровати, пытаясь нашарить под боком теплого мальчишку, уже вставшего и с улыбкой наблюдающего за его потугами. По крайней мере, чувство возникает до боли знакомое. Уже его Неро не боится и не стесняется нести отцу. Под информационным стендом у самого эскалатора стоит Вергилий. Такой, каким он был всю свою жизнь. Высокий, острый на краях, с вздернутым подбородком и идеальной осанкой, привлекающей внимание проходящих мимо людей. Молоденьких девушек, не справляющихся с громоздкими чемоданами, и грузных мужчин, завистливо почесывающих колючую щетину. Но теперь — без клубящихся под глазами теней, без вечной складки между бровями, без маниакальной осторожности в каждом выверенном движении. Он улыбается мягко и почти неуловимо, едва только замечает Неро, медленно прокрадывающегося сквозь толпу с намерением… напугать его? И прощает ему это странное ребячество, как только сын так просто бросается к нему на шею, сминая в кулаках идеально выглаженный воротник белоснежной рубашки. Неро хочет пошутить, что Вергилий, сам того не зная, делает все, чтобы и Кредо с Кирие ни за что не перепутали его с Данте, но молчит, до странности легко посмеиваясь в отцовское плечо. Груз тревог с мягким шелестом обрушивается на пол ровно в тот момент, когда на лопатки опускаются теплые ладони. — Задушишь, — шепчет Вергилий, тем не менее, не предпринимая попыток освободиться из стальной хватки. — Я скучал, — оправдывается Неро, тычась носом в ломкую ткань, пахнущую знакомыми духами и почти выветрившимся ментоловым гелем для бритья. — Мы виделись всего неделю назад, и… — И я волнуюсь, — он радуется, что отец не видит его лица и не поворачивается в ту сторону, где предположительно находится совершенно сбитый с толку очередным признанием Данте. — Он… здесь? — Вергилий напрягается и озирается по сторонам, будто подсознательно ожидает удара исподтишка. Но Неро сжимает его еще крепче, не планируя отпускать до наступления «всеобъемлющего счастья». Как они и договаривались целую вечность назад. Идеальный расклад для его сына. Семья, включающая в себя понимающего отца, любимого человека… Вергилию кажется, что шесть месяцев — такой короткий срок, чтобы клясться кому-то, особенно демону, в вечной любви. Но Неро, ни за что не признающий себя недолюбленным ребенком, не терпит отлагательств и отчаянно цепляется за то, что заставляет его сердце сладко трепетать. И понимающему отцу приходится смириться с невозможностью что-либо изменить. Смириться с тем, что от его изменений никому не будет лучше. Теперь он буквально захлебывается этим смирением и все равно почти впадает в ступор — с трудом сохраняя беспристрастный вид, — когда Неро хватает его за рукав рубашки и дергает в сторону, требуя проследовать за ним. На трехместную плаху, на бочку с порохом или… Нет. На чертов семейный ужин. Тихий и спокойный. Такой, о котором Неро давно мечтает, переступая порог квартиры Кредо. Каждый раз раздумывая, что этот вечер — все в сборе — был бы еще лучше, если бы на нем присутствовал его невыносимо строгий отец. И каждый раз набирая его номер. Неосознанно. С того самого дня, когда они сделали первый шаг на пути к примирению. Демона Вергилий замечает издалека. Потому что Неро постоянно ищет взглядом свой ориентир и так же быстро отворачивается, будто одновременно боится, что его поймают за подглядыванием. Инкуб, вальяжно рассевшийся на скамейке, кривит губы в усмешке и поднимается с насиженного места, делая несколько шагов навстречу. Может быть, Вергилию только кажется, но за этой показушной небрежностью и глумливостью прячется точно такой же железный штырь, прямо сейчас упирающийся холодным металлом и ему в поясницу. Они оба хотят остановиться как можно дальше друг от друга — даже не на расстоянии рукопожатия, — но Неро упорно тащит своего отца вперед, а он, конечно же, не хочет показать какому-то там демону, что его именно тащат. Поэтому, какая ирония, подчиняется. — Данте, — Неро наконец-то цепляет демона за пальцы и отпускает рукав отца, только чтобы поймать в капкан и его тоже. — Познакомься, — он поднимает голову и захлебывается благодарностью, потому что чертова рубашка Данте оказывается застегнутой на все пуговицы, а он сам выглядит… — это мой отец — Вергилий. Я его очень люблю, — не настолько дерзко и самодовольно, чтобы испортить первое впечатление. — Папа. Это Данте. Его я тоже люблю. Очень сильно. Динамики над головой, до этого уже привычно отщелкивающие ритм метронома, срываются на какое-то невероятно важное объявление. Но сами мужчины, невольно связанные одним ломающимся от дрожи ребенком, остаются абсолютно немыми. Только смотрят друг на друга, как в кривое зеркало. И борются с желанием отступить, покачать головой, сбросить наваждение, развеять иллюзию, прикоснуться к собственным лицам, чтобы проверить, повторит ли отражение рефлекторный жест. Неро едва дышит и молит несуществующих богов, чтобы самые дорогие для него люди заметили те отличия, которые лично он уже просто не может игнорировать. Чтобы ему не пришлось еще раз доказывать им обоим, что он не поломанный, что он не извращенец или фетишист, что он не обманул Триш, когда клялся, что даст ее брату настоящие человеческие отношения. Осознанную привязанность, не основанную на чем-то мерзком, осуждаемом в обществе. Он даже не представляет, что отца посещают абсолютно противоположные мысли. Вергилий видит перед собой демона. Всего лишь демона, тайком просочившегося из собственных ночных кошмаров. Искаженную сущность, мечущуюся между двумя крайностями. Самого себя, одновременно потерявшего все, разбитого и сломленного, не вылощенного, не держащего себя в руках, и… Ничего не терявшего вовсе. Оставшегося собой, оставшегося охотником, оставшегося без необходимости вздергивать подбородок, чтобы под него было удобнее продеть петлю. Галстука. Галстука, конечно же. И кого-то другого. Существо, которое никогда бы не позволило себя душить. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Возможно — эта мысль клокочет на краю разума наравне с нервной усмешкой, — никому бы не позволило. Кроме его сына. Вергилий все-таки поднимает ладонь, чтобы поправить зачесанные назад волосы и проверить, как поведет себя искаженная гладь. Отражение не реагирует. Хоть Данте и кажется, что он упускает самый потрясающий момент, чтобы разрядить атмосферу паршивой шуткой. И правильно делает. Вергилий выдыхает с облегчением, когда наконец-то перестает отождествлять себя с человеком напротив. С Данте. Да. С демоном, которого его сын предпочел милой сестренке своего капитана. Да чего уж там, Неро из всего мира выбрал именно этого наглеца, застывшего каменным изваянием будто бы в ожидании… удара? Именно этого наглеца, выбравшего Неро в ответ? Не похожего на его отца. Не похожего ни на кого другого. Данте. Именно. Данте. Оглушительная тишина — Неро становится смешно, потому что он никогда не задумывался, что она может жить не только в его громадной комнате в Портленде, но и в забитом людьми зале аэропорта — звенит в ушах, напирая на затылок тяжелым клином. — Мои трепетные чувства вовсе не означают, — Неро хочется, чтобы кто-нибудь из них сказал хоть что-черт-побери-нибудь, поэтому он начинает с себя, — что я не перенервничаю и не врежу вам обоим. Прямо сейчас. Данте усмехается и щурится, понимая, что все это время он почти не моргал, и теперь предательское жжение подергивает и без того сюрреалистичную картину перед глазами. Отец его любовника улавливает его секундную — на самом деле, растянутую на болезненную вечность — слабость и… смягчается? — Что ж, Вергилий, — имя странно перекатывается на языке. Слишком много слогов, слишком много веса, успешно пригвождающего его к земле. Но Данте справляется. Потому что Неро держится за него, ныряя пальцами под защиту широкой ладони. — Организуем непринужденную беседу? Не стоит напрасно нервировать твоего сына. Он тянет свободную руку — на секунду Неро кажется, чтобы коснуться тонкого шрама на собственной переносице, но все оказывается более обнадеживающе, — будто предлагает сделку. Вергилий хмуро осматривает расчерченную шрамами и мозолями ладонь, замечает знакомые полосы — болезненно-яркие, никогда не тускнеющие — в тех местах, где пальцы вжимались в спусковой крючок, из последних сил пытаясь не скользить влажной кожей по раскалившейся стали пистолета… И отпускает — ладонь — Неро, принимая рукопожатие. У демонов похоти не бывает шрамов. Зато охотники всегда имеют их в избытке. — Пожалуй, действительно не стоит. Я прилетел сюда не для того, чтобы… — Вергилий замолкает, вспоминая, что именно Неро просил у него уже очень, очень давно, когда покорно склонял голову, принимая медальон и отцовскую защиту. — Не для того, чтобы обмениваться осуждающими взглядами. Шесть месяцев — крайне долгий срок для расчетливой твари, одержимой лишь своим голодом. Вергилию приходится признать, что проверку на вшивость Данте проходит. Звенящая тишина лопается, как мыльный пузырь, когда Неро счастливо улыбается, а потом срывается на тихий, искристый смех, сгребая в охапку двух великовозрастных идиотов, так по-детски смущающихся от этого необдуманного жеста. *** Они обходятся друг с другом на удивление аккуратно. Прощупывают почву, притираются. Для начала. Не говорят про Неро и его странные предпочтения, про наглых демонов и методики защиты от них, про «почему ты» и про «почему в этом облике». Хотя последнее прожигает язык Вергилию, как щедрый глоток крепкого алкоголя, каждый раз, когда Неро, ерзая на своем сидении, оборачивается к отцу, чтобы увидеть его реакцию на очередную историю из весеннего сезона охоты. Он тратит катастрофически много сил, чтобы еще раз напомнить себе, что именно лепетал его напуганный сын сразу после того, как признался, что втрескался по уши в демона, соскоблившего с дрожащих век именно этот образ. Что-то про то, что Данте — не провокация. Не попытка достучаться до — будто бы — разочаровавшего его отца, не упрек — я бы хотел видеть тебя таким! — и не укор — я хотел, чтобы все было по-прежнему! Почему ты не остался прежним? Почему ты не уделял мне столько времени, сколько уделил мне он? Почему ты не поддержал меня, как поддержал он? Почему ты не… Не упрек. Не замена. Не средство. Живой человек. Довольно паршиво водящий машину. Вергилий сдержанно улыбается, с готовностью поддерживая беседу о дорогущем, выдержанном виски — ее заводит сам Данте, а Неро нервно посмеивается, пихая его локтем в бок, — пока их джип медленно ползет по центральной улице, утопая в вечернем мареве, поднимающемся от раскаленного асфальта. На самом деле, Неро с замиранием сердца ждет — и болтает без умолку, так отчаянно боясь этого, — когда нейтральные темы натянутого разговора наконец-то закончатся, оставив вместо себя наэлектризованную тишину. Ему кажется, в подступающей буре хотя бы будет, чем дышать. Но ничего не происходит. Либо Вергилий оттягивает неизбежное, надеясь провести беседу с наглым демоном-соблазнителем без лишних свидетелей, либо они оба серьезно относятся к своему обещанию не портить этот вечер. Неро надеется на второе, но прекрасно понимает — отложенная казнь не перестает быть казнью. А взволнованный отец, сложивший руки на коленях и почти открутивший пуговицу с манжеты, имеет право — скользкое «может быть» все еще не исчерпывает себя окончательно — возмущаться, читать нотации, сыпать неудобными вопросами и, совсем немного, буравить спинку водительского сидения грозным взглядом. Вместо этого он закрывает глаза и вслушивается в мягкое рокотание двигателя, выкидывая из головы ненужные ассоциации. Как и его сын в первую — вторую — встречу с демоном, он старается если не увидеть, то хотя бы услышать Данте. Отделить его от собственных предрассудков. И, когда на горизонте уже маячит дом Кредо, ему это удается. Пусть и с сотой попытки. В конце концов, Вергилий не сдается, потому что знает — именно благодаря его усилиям сын будет счастливо улыбаться и наведываться в пустующий дом почти каждые выходные. Унаследованное упрямство в первый раз играет на руку их крепнущим отношениям. Бонусом Неро получает чисто семейный поход в супермаркет. За свежими фруктами, газировкой и легким алкоголем — тем, что хрупкие девушки не пожелали тащить даже до лифта, а Кредо физически не мог донести в таком количестве. — Если тебе понравились конфеты, это не значит, что понравится и это, — Данте вертит в руках пузатую бутылку со странным гранатовым вином и всерьез изучает этикетку, пока мальчишка закатывает глаза и тайком подбрасывает вторую такую же в корзину отца. Вергилий незаметно ухмыляется и сворачивает в соседний отдел, пряча добычу сына от страшного голодного демона, тем не менее, хотя бы следящего за качеством алкоголя, вливаемого в его ребенка. Неро с трудом дожидается, когда тот скроется за стеллажами, и смазано целует своего страшного демона, нетерпеливо дергая на себя уже порядком измятый ворот рубашки. Всего один раз. Исключительно ради… — Эй, это было что-то вроде поощрения за хорошее поведение? Серьезно? — Данте довольно жмурится и подставляется под горячие губы, беззастенчиво выпрашивая ласку. — Ты же меня поощряешь, — Неро смущенно косится через плечо, но не отказывает ему, осыпая заслуженной нежностью, — когда я хорошо себя веду. — Неро, — Данте опускает ладонь на его макушку, взъерошивает мягкие волосы, и без того топорщащиеся во все стороны, и прижимается губами к виску, пуская по позвоночнику электрические разряды, — я буду тебя поощрять, даже если ты будешь вести себя очень плохо. Он громко смеется, когда полыхающий до кончиков ушей мальчишка, барахтаясь, выскальзывает из его объятий и, бормоча что-то очень вредное и очень злобное, сбегает под крыло своего отца. От этого почему-то становится еще смешнее. И теплее. Потому что Вергилий, удивленно наблюдающий за своим смущенным сыном, с трудом скрывающим улыбку, больше не выглядит угрожающе каменным и неприступным. Будто действительно тает, когда притирающийся к нему Неро осыпает его искрами своего абсолютно иррационального счастья. Вергилий куда успешнее соглашается с его выбором, когда вживую видит последствия. Демон не нависает над Неро непроглядно-черной тенью, не пережимает трахею узлом-удавкой, не смотрит ревниво из-под опущенных ресниц, когда он улыбается или растрачивает свою энергию на кого-то другого. Будто действительно не претендует на эту энергию. Только на просачивающийся сквозь дрожащую гранатовую каплю клочок, который сам Неро захочет отдать. Будто кусочек именинного торта. Самый громадный и самый сладкий. Самый особенный. С кремовой розочкой и запрятанной внутри монеткой на удачу. И собственным трепещущим сердцем. Нараспашку. Кирие печет для них не торт, но шарлотку. С хрустящей корочкой и идеально мягкой сердцевиной, согревающей гортань одновременно теплом и сладостью. Вергилий уже не помнит, когда в последний раз ощущал столько противоречивых эмоций разом. Он сидит на краю дивана — и вовсе не потому, что его спихивают на самый край. Наоборот. Неро, наконец-то почувствовавший себя в знакомой обстановке, устраивается между ним и Данте и на радостях, что все это происходит на самом деле, заваливает их обоих абсолютно бесконтрольной заботой. Привычный к подобным всплескам Данте садится вполоборота, облокачивается локтем на спинку дивана и в открытую наслаждается тем, как его мальчишка смеется над шутками Нико и тут же отвлекается на чей-то пустой бокал, потом отвечает на вопрос Кредо и тычет ножом в принесенный Кирие рулет, потом вскидывается, решая, что девушке нужно помочь с горячими подносами, потом начинает с середины какой-то рассказ про каких-то сороконожек, потом извиняется перед Данте, потому что врезается затылком ему под скулу, когда резко поворачивается к уже не сдерживающему улыбку отцу, чтобы сказать ему… Что-то важное, наверное. А потому все-таки сбегает на кухню, чтобы помочь Кредо выложить на белоснежные тарелки очередной шедевр их сестренки. Вергилий вспоминает — да, да, вообще-то, именно так он себя и вел почти восемь /о боже/ лет назад. Только тогда было намного проще подхватить его под локти и усадить на колени или на стул, вручив маленькую ложку и сконцентрировав внимание на чем-то вкусном и /боже, пожалуйста/ на чем-то одном. Тогда это нервировало, сейчас… разрывает сердце. — И почему ты его не останавливаешь, — он впервые обращается к Данте напрямую, когда они остаются сидеть по разные стороны дивана. И, если честно, не особенно ждет ответа. — О, буду искренне рад, если ты поделишься способом, как это, черт побери, сделать, — демон с его обликом скалит зубы и бросает короткий нежный взгляд на стеклянную кухонную дверь, за которой трое людей впустую пытаются успокоить одного абсолютно счастливого ребенка. — Я знаю его хуже, чем ты, — признание срывается на удивление легко. И, на удивление, не оставляет за собой ледяную пропасть в легких. Демон задумчиво мычит, удобнее устраиваясь затылком на спинке дивана, а потом щелкает языком, решаясь это оспорить. — Его когда-нибудь привлекали мужчины? — Он пытался тебе врезать за такие вопросы? — Два раза, — видимо, не хватило. — Привлекали или нет? — Не думаю. — А девушки? — У него была девушка в старшей школе. — Это да или..? Вергилий закрывает глаза, нервно процеживая воздух через сжатые зубы. Они говорили об этом с Неро. И это был плохой разговор. В результате которого мальчишка признал, что был слишком занят самобичеванием и стремлением привлечь внимание отца очередной дракой, чтобы испытывать влечение к кому бы то ни было. — Нет, — если бы он был чуточку внимательнее, Неро бы смог разобраться в себе намного раньше. До того, как в баре его внаглую облапал пьяный великовозрастный инкуб, не сумевший отличить похоть от желания получить любящего отца. — Почему ты остался в этом облике? — Опять самые сложные вопросы мне, — Данте даже не вздрагивает, хотя слова режут его по живому. Не хватает только хлесткого — «зная, как больно ему будет смотреть на тебя каждый раз». Но Вергилий проявляет все милосердие, которое откапывает в глубинах собственной грудной клетки. Он знает — Неро любит этого… Данте. И не может не испытывать гордость, потому что когда-то он узнал об этом самым первым. — Я на твои ответил. — Сначала я не верил, что он останется со мной достаточно долго, чтобы мне стало не наплевать. Потом решил, что ему действительно нужна была твоя замена, и боялся, что он сбежит, если я что-то сделаю. А сейчас… — Данте разводит руками и внезапно срывается на тихий шелестящий смех. — Я не знаю, как объяснить человеку, как это потрясающе, когда кто-то смотрит на тебя и видят тебя. Как это потрясающе, когда на меня смотрит Неро. Твой сын. Лучший человек на свете. Спорить, надеюсь, не будешь. — Не буду, — Вергилий проглатывает колючий ком в горле, запивая его щедрой порцией терпкого вина. Ему действительно не нравится сдаваться, но, когда такая необходимость все-таки упирается ледяным штырем в поясницу, на нее даже получается опереться. — Скажи только… Дверь кухни распахивается настежь, и оттуда кубарем вываливается Неро, только сейчас сообразивший, что он оставил наедине двоих людей, вполне способных из-за пары слов разнести в щепки эту уютную и теплую квартирку. Он подходит к нагло скалящемуся демону со спины, отклоняет его на спинку дивана и тормошит за щеки, зарываясь горячими — обожженными об поднос с выпечкой? — пальцами в волосы и окончательно расплетая тугой хвост. — Ты опять сдаешь меня моему отцу, — в отместку Неро бодает его носом, неловко ударяется лбом и шипит, пьяно и осоловело млея от влажного дыхания, оседающего на чувствительной коже. — Не угадал, — Данте удерживает его за затылок, уже не стесняясь общества недовольного Вергилия, — это он тебя мне сдает. С потрохами. А ты умудрился напиться с двух стаканов вина. Я думал, после абсента тебя ничто не возьмет. Неро что-то недовольно бурчит, переставляя затекающие ноги. А потом выпрямляется, в одно мгновение становясь до смешного серьезным. С отцовской тенью между сведенных бровей. — Не считайте меня ненормальным, но я… Пап, я рад, что Данте принял твой облик, — Вергилий терпеливо ждет, что его пьяный сын скажет дальше, а Данте напрягается, сжимая в ладони теплые пальцы, теперь гладящие его вдоль скул. — То есть, любая другая внешность — и я бы оказался в твоей постели тем же вечером. А на утро ненавидел себя за то, что предал Кирие, что отдался демону, что совершил какую-то чертову непоправимую ошибку, сделавшую меня грязным или неправильным. Я был бы одним из тех придурков, которые в истерике сбегали от тебя, Данте, — он снова опускается совсем близко и целует демона в уголок губ, привычно накрывая нежную ухмылку, теперь прорывающуюся через первоначальную оторопь. — Я не хотел бы стать для тебя очередным придурком. Я думаю, моя чертова жизнь сейчас была бы крайне паршивой, если бы я не… — Неро осекается и краснеет. Теперь уже не только от вина. — Что, целовать меня при отце ты можешь, а сказать, из-за чего я не захотел отпускать тебя тем утром — нет? — Данте тормошит его. Язвит и поддевает. Но Неро не ведется на провокацию, только окончательно размякает, мурлыча от горячих ладоней, сминающих напряженные плечи. — Данте, — даже в таком состоянии он умудряется язвить намного успешнее своего демона. — Да, — влюбленного окончательно и бесповоротно. — Оставлю это только… Неро затыкает его поцелуем. Совершенно не смущаясь. Вергилий предостерегающе хмурится и фыркает, привлекая к себе внимание двух забывшихся любовников. Больше из вредности. Все равно с первого раза это не срабатывает.