Гранатовое вино

— Хей, Неро, — утро заползает в гостиную вместе с солнечными лучами и соблазнительными запахами, просачивающимися сквозь стеклянные вставки на кухонных дверях. Неугомонный Данте с охрипшим голосом и мягкими, влажными губами, так приятно скользящими вдоль острых скул, просыпается раньше своего любовника и явно не собирается оставлять его в объятьях сна. Чертов ревнивец. — Они готовят пиццу. Когда я покупал продукты, я, конечно же, намекал именно на пиццу, но, если честно, пахнет даже лучше, чем в прошлый раз, когда у нас подгорела основа, и… Ты меня совсем не слушаешь, так ведь, ребенок? — Кирие готовит тебе пиццу, — Неро откидывает голову, даже не думая открывать глаза. Наслаждаясь тягучей истомой, стекающей по разморенному телу и скапливающейся на пояснице, куда медленно пробираются горячие ладони демона, — потому что знает, что ты любишь пиццу. — О, я понял, она не из тех, кто готовит брокколи, если окружающие любят пиццу, — Данте ласкает губами медленно тускнеющие синяки на его шее и тычется носом под ворот футболки, отфыркиваясь от нитей раздербаненного за ночь бинта. — Это очень здравый подход. — Не такой здравый, как… Черт, — из-за пальцев на пояснице внизу живота сворачивается раскаленная пружина, которую Неро так и норовит расслабить, провокационно потираясь пахом о рельефный пресс демона. Данте предвкушающе мурлыкает и аккуратно прихватывает чувствительную кожу за ухом. Он помнит — каждое слово, произнесенное неугомонным мальчишкой, который всю ночь собирал губами едкие соленые борозды с его щек, игнорируя собственные слипающиеся ресницы, — что Неро буквально разрешает ему покрывать себя алеющими метками. Даже в самых заметных местах. Но медлит, не зная, как подступиться к безграничной власти. Неро гулко всхлипывает, раздражаясь из-за его… нерешительности? Сдержанности? Желания растянуть удовольствие? Он всегда горит, когда Данте тянет, испытывая на прочность его хлипкое, почти отсутствующее терпение. И когда дразнится и измывается, точно зная, что девушки за тонкой кухонной дверью не позволят им сцепиться на чертовом диване посреди гостиной, будто замершей во времени, увязшей в нем тонкими пчелиными лапками, как в меду. В темноте под опущенными веками мгновенно вырисовывается нахальная улыбка, пробирающаяся даже сюда. И Неро почти воет, потому что просто не знает, как теперь вести себя со своим демоном. Демоном, который когда-то бережно укачал его на руках, высушив все слезы, а потом ни единым жестом не заставил Неро чувствовать себя опозоренным, непринятым, лишним. Только благодарным — до чертиков благодарным, готовым доверить Данте каждую клеточку своего дрожащего тела. И смущенным. И втрескавшимся по уши. Неро действительно не знает, хватит ли у него выдержки, чтобы ответить ему тем же. Чтобы не сгорать, не дрожать и не отводить взгляд, каждый раз вспоминая, как болезненно ныло переполненное нежностью сердце от осознания, что Данте тоже доверился своему не-такому-потрясающему-человеку. Больше всего на свете мечтающему отплатить демону за каждое слово поддержки, бьющее — под дых — точно в цель. Неро раскрывает глаза и растворяется в янтарном свете, мягко окутывающем их постель. Данте лежит на боку, лицом к лицу со смущенным мальчишкой, утопая в его пушистой подушке и улыбаясь одной из своих самых ласковых улыбок. Так близко, что хватает одного движения, чтобы прикоснуться губами к расслабленной переносице и почувствовать, как демон довольно урчит в ответ на безобидную ласку. Сердце пропускает пару ударов и с колоссальной легкостью впускает под грудину тягучее томление. Такую же вязкую нежность, которую Неро сглатывает вместе со спертым, душным воздухом, оплетающим легкие тонкими нитями сладкой ваты. И все потому, что у разморенного Данте — такого красивого, мягкого, ластящегося к тянущимся к нему ладоням — никак не получается нацепить поверх опухших и покрасневших глаз привычный лукавый прищур. Он только беспомощно жмурится, пересиливая себя, чтобы позволить Неро запомнить его… и таким тоже. Не сильным, не потрясающим. Но благодарным. Избавившимся от тяжелой ноши, тянущей его к земле ровно за то место, к которому безошибочно прижимается несносный ребенок, вплетающий теплые пальцы в растрепанные волосы. Неро отрывает губы всего на мгновение, а потом целует его снова. И еще раз. И еще. Жадно и жалобно глотая воздух, будто злясь на саму потребность прерывать ласку ради какого-то дыхания. С кухни раздается торжествующий выкрик — от которого Неро невольно вздрагивает, готовясь отражать новую атаку демонов, — и запах запеченных томатов становится совсем невыносимым. Данте втягивает носом воздух и урчит, имитируя рокотание демона, почуявшего свою самую сладкую добычу. А потом громогласно смеется с того, как молниеносно взгляд Неро темнеет и теряет всякую осмысленность. — Мне остается надеяться, что ты больше голоден, чем возбужден, — он успокаивается только после того, как Неро вытаскивает продавленную подушку из-под его головы и полушутя-полусерьезно пытается придушить демона. В отместку или… Абсолютно без задней мысли. — Надейся, — Неро быстро выдыхается, игнорируя просыпающуюся боль в лопатках, но себе не изменяет. Он бросает на веселящегося Данте — нарочито пристально разглядывающего его голые бедра — сердитый взгляд и, прихрамывая на обе ноги, скрывается за дверью ванной, прикусив язык, чтобы не признаться вслух, что, да, вообще-то, он чертовски голоден. Почти так же голоден, как возбужден. Данте смотрит, не отрываясь и не моргая, на закрывшуюся за мальчишкой дверь и неосознанно сглатывает. Он ощущает… что-то знакомое. *** С пиццы сваливается начинка, а томатные соки стекают по запястью, пачкая белоснежные бинты на ладони, так что Неро совсем не сексуально — Данте считает иначе, а вот Нико кривит губы и посмеивается над своим другом, шустро разрезая острым ножом второй круг пиццы — слизывает с кожи горячие дорожки, не обращая никакого внимания на косые взгляды. Он вспоминает, что не ел… с прошлого утра? Или с позапрошлого вечера? Разболтанные нервы, реакция Данте на отсутствие запаха у своего человека, клацающий зубами в сантиметре от дула револьвера демон, собственная кровь на заколдованном льду, зудящая кожа под повязками… Неро все это время думал о чем угодно, кроме того, каким вкусным бывает поджаренный бекон после суточной голодовки, нервной охоты и ночи, проведенной за заживлением ран. И теперь, проглотив, почти не прожевывая, целую пиццу, Неро посвящает все мысли исключительно этому прекрасному факту. И хрустящему бекону. И грибам. И подрумяненной корочке, которую приходится запивать горячим лимонным чаем, чтобы не подавиться. И Данте, игриво поддевающему его лодыжки пятками и даже не пытающемуся стащить себе кусочек конкретно этой пиццы из-под носа голодного ребенка. Уже от его улыбки Неро закономерно давится, оглушительно краснея. Кирие где-то за спиной заливает новую порцию воды в чайник, слишком маленький для масштабных посиделок, а Нико усаживается рядом, протягивая свои загребущие пальцы к общей тарелке и — специально, точно специально — мешая Данте болтать ногами под столом. Сонный и помятый Кредо, неохотно выползший из мягкой кровати на запах съестного, некоторое время торчит в дверях, силясь сообразить, почему на его кухне беснуется такое количество людей и полукровок. Но потом, видимо, смиряется с ситуацией, помогает сестре вытащить оставшуюся выпечку на стол и присаживается рядом с Данте, чтобы очень вдумчиво — и очень осоловело — гонять по стенкам чашки тонкую лимонную дольку. До чертиков довольная Кирие, больше всего на свете обожающая кормить других людей — особенно тех, кто потом помогает ей мыть горы посуды, — наконец-то заваривает всем желающим чай и теснит свою подругу. Они мягко пихаются локтями и притираются друг к другу, и Неро искрится от счастья. Не только потому, что вредная Нико забывает о них с Данте, и теперь никто не мешает демону дразняще поглаживать его ногу вдоль зудящей повязки. Еще потому, что… Неро внезапно хочется — до рези в глазах, — чтобы отец тоже был здесь. Он соскальзывает со стула, неловко — весьма кстати — толкая Нико в объятья посмеивающейся Кирие, с готовностью ловящей беззлобно бранящуюся девушку, и выходит в прихожую. Данте отклоняется со своего места, потому что спина Кредо мешает ему пялиться на куда более привлекательную спину своего любовника. Но увидев, как Неро подходит к куртке, наспех наброшенной на вешалку, он моментально возвращается в прежнее положение. И поджимает губы, стараясь не выдать волнения и слишком заметного трепета, невольно пробивающегося сквозь привычную усмешку. Неро вслепую шарит по карманам, а потом опирается локтями на комод и закрывает глаза, вслушиваясь в протяжные гудки разряжающегося телефона. В Портленде только-только восходит солнце. Вергилий, наверное, тоже сейчас копошится в холодильнике на огромной, пустой кухне с высоченными потолками, или договаривается об очередной встрече, или затягивает галстук на приподнятом вороте белоснежной рубашки, и… Гудки наконец-то обрываются, обрывая и его мечущиеся мысли. — Доброе утро, Неро, — Вергилий звучит одновременно недовольно и облегченно, и Неро даже не пытается избавиться от чувства вины за то, что он лишь сейчас находит в себе силы позвонить отцу. Он просто радуется, что слышит его голос и не чувствует ни болезненной осторожности, ни привычного укора. — Доброе, — Неро буквально задыхается, когда осознает, что никогда больше не поймает отца за чем-то подобным. Их отношения наконец-то устаканиваются и перестают давить на виски яркими вспышками неконтролируемых эмоций. В этот раз все острые осколки, выдернутые из трепещущего сердца не без чужой помощи, встают в верной последовательности. — Извини, что не звонил. Так долго. Мы разбирали кое-какие дела… с Кредо. Неро не говорит — «произошло так много всего, что я чуть собственное имя не забыл!» — чтобы хоть немного оправдаться перед отцом. Он просто не может пошевелить примерзшим к небу языком ради того, чтобы заставить Вергилия лишний раз волноваться за своего непутевого ребенка. Особенно, когда все заканчивается. Особенно, когда в памяти так ярко воскресает сосущая пустота под ребрами. Сравнимая по температуре с острой и неподъемной толщей льда. — Что ж, — но Вергилию не нравится тревожная тишина, закономерно воцаряющаяся между ними, — по крайней мере, ты не звучишь, как обещал. — А как я обещал звучать? — Неро фыркает и пожимает плечами, запоздало понимая, что отец не увидит этого неосознанного жеста. — Ты обещал… Ты сказал, что будешь винить меня, если инкуб не останется с тобой из-за моего подарка, — Вергилий замолкает, хоть и хочет сказать что-то еще. Много всего еще. Про то, что Неро умеет звучать не только надломлено, но и раздраженно, что Неро раньше звучал именно так. В ста процентах их телефонных разговоров, каждый раз оставляющих зияющую пропасть на месте сердца. Что виноватый и немного напуганный голос собственного сына, наконец-то самостоятельно набирающего его номер после долгих семи лет молчания и взаимных упреков, звучит… успокаивающе. Даже на лекции и колкие фразочки — «надо же, твой… Данте оказывается чуть лучше, чем я предполагал» — не хватает ни сил, ни запала. — Я бы постарался этого не делать, — Неро опускает взгляд, нервно дербаня молнию на висящей куртке. — Я бы постарался не… Больше не винить тебя за попытки оберегать мою многострадальную задницу. Окей? — он срывается, боясь лопнуть от распирающего его тепла и поделиться с отцом еще чем-нибудь. Рассказом о зудящих бинтах на лопатках, пустом барабане револьвера или Данте… знающем его так же хорошо и тоже боящемся его потерять. — Неро? — Вергилий, к счастью или нет, это улавливает. Неро усмехается, наобум запуская руку в карман со звенящими ключами. — Все в порядке? — Я бы не успел, — дыхание срывается, потому что подрагивающие пальцы натыкаются на знакомую ребристую кромку, жадно впитывающую его тепло, — даже я не успел бы вляпаться в неприятности за такое короткое время. — Тебе никогда не требовалось много времени, чтобы куда-нибудь вляпаться, — Вергилий усмехается. Совсем тихо. Безошибочно разгадывая своего сына. И Неро наконец-то позволяет себе услышать в его голосе спрятанную за сотней ощеренных иголок гордость. И окончательно капитулирует, сжимая в ладони связку ключей. — Мы закрыли охотничий сезон. У меня пара шрамов, небольшое обморожение и, видимо, сотрясение мозга, потому что я всерьез хочу, чтобы ты сейчас был здесь, — сначала Неро решает избавиться от слов, прожигающих язык, а уже потом провалиться в искрящую эйфорию, накрывающую его с головой. — Кирие с Нико приготовили пиццу, Кредо не пошел на работу, а Данте… Я пытаюсь сказать, что мне… Мне здесь не хватает… только тебя. Неро подцепляет железное кольцо и вытаскивает ключи на свет. Он думает — вот черт, Данте на кухне наверняка слышит — вовсю используя демонических слух для достижения своих человеческих целей — металлическое дребезжание и мягко улыбается, довольный, что мальчишка так быстро обнаруживает подброшенную вещь. Еще думает — тогда Данте не подслушивал, дьявол, он не подслушивал их с Кирие. Во всяком случае, специально. Потому что он сосредоточенно возвращал ключ от собственной квартиры, найденный утром в складках пледа, на законное место. А больше мыслей у Неро ни на что не остается. Он надрывно и почти неслышно смеется, закрывая рот ладонью и пряча макушку между шуршащих курток, потому что — даже после прошедшей ночи, даже заслужив абсолютное доверие, даже рассыпавшись стеклянными брызгами от въедающейся под кожу соли и собравшись обратно под мерное сопение, оседающее теплой влагой на ключицах — он не посмел уверить себя в том, что Данте… Наверное, Данте просто устает повторять фразу «я не хочу тебя потерять», и переходит к другому языку, безошибочно срабатывающему на его мальчишке. Вергилий в трубке шумно вздыхает, кажется, в ответ на его последнюю реплику, и только это еще держит его пропавшего с концами сына в материальном мире, стремительно утекающем сквозь пальцы, судорожно сжимающие раскаленный ключ. Совершенно обычный. Без поэтичных гравировок, гранатовых капель крови и щекотных крыльев. Не способный ни защищать, ни проскальзывать тонкими иглами в трахею. Но ценный совершенно по другой причине. — Я бы… с радостью, — Вергилий на другом конце Америки задирает голову к белоснежному потолку пустой кухни и закрывает глаза, будто желая ненадолго выключить осточертевшую реальность. — Но в ближайшее время не получится. Надо будет разобраться с недавно образовавшимися дырами в моем бюджете, так что… — Но я все равно приеду на следующих выходных! — Неро не может забыть, по чьей вине они там образовываются. — То есть, если ты… если я не буду отвлекать тебя от чего-то важного. — Важного? — Вергилий улыбается. Кажется, именно улыбается. Как на старом фото в потертой деревянной рамке. Так же неслышно и незаметно. — Ты не будешь отвлекать меня от чего-то важного, Неро. Скорее... — он замолкает и качает головой. — Иди к своим. Скажи своему демону, Данте, что он не отвертится от знакомства со мной. Я разгребу дела и приеду посмотреть, что он там перенял у меня, а что в нем видишь конкретно ты. — Ловлю на слове. И, пап..? — Да, Неро? — Я люблю тебя. Спасибо за заботу и… За все — спасибо. Неро отключает вызов и прижимает телефон к заполошно стучащему сердцу. Он не говорил отцу ничего подобного уже семь лет. Возможно, никто не говорил Вергилию ничего подобного уже целых семь долбанных лет. И от этой мысли подгибаются колени, а мышцы становятся удивительно отзывчивыми. Так бывает после тренировки с тяжелыми грузами, когда железная штанга уже не испытывает на прочность напряженные сухожилия, а те все никак не могут разжаться, инстинктивно ожидая новых испытаний. Или после долгой изнурительной пробежки, когда ноги совсем не слушаются, если требуется сделать медленный шаг или, не дай бог, окончательно расслабиться и сесть — отзываются тянущей болью и почти ощутимым дребезжанием в венах, — но с готовностью толкают тело вперед, когда дело касается продолжения бега. Будто на время забывают, каково это — находиться в состоянии покоя. Будто забывают, что покой существует. Что он привычен, безопасен и сладок. Что человек должен искать его, а не рваться из сил на одних импульсах от предыдущих погонь. Неро отчаянно ищет, об кого загасить свой импульс, когда наконец-таки останавливается, прячась в самом темном углу прихожей и вслушиваясь в громыхающие удары сердца. К дверному проему, ведущему в залитую солнцем гостиную, приваливается всегда готовый быть его персональным громоотводом Данте. Нахально улыбающийся и раскрывающий объятья для своего человека. — Так и будешь стоять столбом? Неро качает головой, больше не теряя время. Ключи и телефон возвращаются в карман куртки, а мальчишка подходит вплотную к своему демону, чтобы привычно устроить руки на упругих плечах. Провести пальцами до самых шейных позвонков и жарко выдохнуть в кривящиеся в улыбке губы. — Так-то лучше, — рокочет Данте, бескомпромиссно забираясь ладонями под его футболку, задирая ее и прижимаясь к животу холодной пряжкой ремня. Неро вздрагивает от неожиданности, но быстро отбрасывает робость и опускает руку вниз, чтобы — так смущающе привычно — расстегнуть нервирующий его ремень. Он чувствует, что Данте волнует что-то еще. Запрятанное за вкрадчивым молчанием и протяжным вздохом, следующим за пальцами Неро, одновременно ныряющими в его волосы и едва касающимися пока застегнутой ширинки. — Давай сбежим, — Неро припадает к его губам, не позволяя ни ответить, ни думать о чем-то другом, кроме его юркого, влажного языка, скользящего по кромке зубов. Он понимает, что Данте совершенно точно слышал весь разговор с отцом… И заливается краской, невзирая на самоконтроль. Он хочет сказать Данте то же самое. А потом объяснить разницу. Желательно, не умерев от смущения. Желательно, подкрепив свои слова чем-то безумным и горячим. Надолго застревающим в памяти и каждый раз вспыхивающим перед глазами в душе или перед сном. — Ты хочешь сбежать от пиццы и великолепной компании? — Данте заговорщически мурлычет, цепляя его губы на каждом слове, а его руки забираются под пояс джинсов, заставляя мальчишку жаться еще ближе. Еще плотнее. — Со мной? Неплохо. — Неплохо. У меня сегодня вечер откровений, — Неро тянет его к стене, мечтая оказаться наконец в самом сладком на свете капкане. Между Данте и чем угодно еще. Кроватью, столом, тесным диваном, стучащей на каждом толчке дверью… — Еще не вечер, — Данте просто измывается над ним. Как в первую встречу. Но теперь Неро злится и возбуждается примерно в равной степени. — Но давай. Сбежим. Только… — его ладони задирают футболку до самых лопаток и накрывают их поверх бинтов. — Один раз. Для начала. Нужно убедиться, что медальон сработает. Данте не говорит — «может, и я заслужу небольшое откровение, а, мальчишка?» — но у Неро все равно сбивается дыхание, потому что в прозрачных глазах за вечной насмешкой мелькает именно это. Он прислушивается к своим ощущениям, но боль настолько неохотно доходит до нервных окончаний, что даже не хочется брать ее в расчет. Неро уверен — Данте будет аккуратным и ласковым. Для начала. Потому что он захочет испытать на прочность не только медальон. Еще свою выдержку с самоконтролем, теперь не прогорающим до пепла под влиянием застилающего разум запаха. И своего человека. Конечно же, он захочет испытать на прочность своего человека. В первую, черт возьми, очередь! — Да, один раз, — Неро укладывается макушкой на его плечо, ластясь переносицей к горячей коже. Близко. Так близко. Недостаточно близко. — Не переусердствуй. Переусердствуй. Пожалуйста. Ну же. Один раз — так, в общем-то, мало. Неро боится, что сорвется, и все закончится раньше времени. *** Домой они добираются через час, по ощущениям, растягивающийся на еще один бесконечный месяц. Длинная деревянная лестница петляет под ногами. Неро спотыкается, неловко цепляя пяткой очередную ступеньку, и чувствительно прикусывает язык Данте, отрывисто скользящий, кажется, слишком глубоко, чтобы контролировать мерцающие перед глазами вспышки. Данте роняет странный звук — смесь едва сдерживаемого демонического рычания и вполне человеческой усмешки, — а потом роняет на пол и несносного мальчишку. Аккуратно. Обхватывая его за талию и проезжаясь ладонью по паркету, не давая Неро даже ненароком опереться на что-то лопатками. И сдавленно ойкает, разрывая влажный поцелуй. Демонический язык проезжается по кромке зубов. Длинно, продолжительно. — Что? Что не так? — Неро недовольно, почти панически дергается, пытаясь поймать губы демона и вовлечь его в новый поцелуй. Возбуждение в его черных зрачках давно выплескивается через край хрупкой прозрачной чаши. Данте усмехается и отстраняется, чтобы вытащить впившийся в ладонь осколок и вернуться к изнывающему без его прикосновений человеку. — Я плохо подмел. Секс на полу отменяется. Но оказываются они все равно именно на полу. Только уже в комнате. Потому что Неро так и норовит опуститься на колени, чтобы исполнить свое обещание и сделать для Данте «что-то незабываемое» — больше похожее на очередное наказание, — а инкуб просто играется со своей жертвой. С нежной, голодной насмешкой наблюдая за тем, как мальчишка, зажатый между его телом и боком кровати, беспомощно трепыхается и ерзает ягодицами по полу, вытряхивая их обоих из одежды. Касания обнаженной кожи чувствуются на порядок острее, так что Данте даже не сразу /вспоминает/ замечает, что Неро больше не пахнет так же крышесносно, как раньше. Теперь, не дурея от запаха и не ослепнув от голода, Данте видит, насколько сильно сносит крышу самому мальчишке. И от одного взгляда на Неро, самостоятельно расстегивающего джинсы и разводящего в стороны подрагивающие колени, перед глазами знакомо мутнеет. Будто ничего не меняется. Ничего не меняется. Данте ведет пальцами по белоснежным бедрам, не отрывая взгляда от светлых, стыдливо опущенных ресниц, и думает, что хочет увидеть еще больше. Неро ведь не откажет ему? Он прижимается к виску мальчишки и мягко рокочет, усыпляя бдительность. Не мороком. В гортани что-то сладко ломается от одной мысли, что Неро вовсе не требуется морок, чтобы падать в бездну. — Растянешь себя..? — Неро вздрагивает и боязливо косится в сторону тумбочки. Он никогда не делал такого… сам. — Для меня..? — но когда Данте просит так. Тихим, вкрадчивым шепотом. Данте так редко его о чем-то просит. — Если… Если тебе это понравится. — Почему мне должно не понравиться? — тюбик со смазкой тычется в раскрытую ладонь, совершенно не слушающуюся своего обладателя, и Неро снова заливается краской, растирая между пальцев скользкую субстанцию. Он понимает — еще соображающей частью сознания, — что демон специально подбирает слова, чтобы загнать своего человека в ловушку. Но Данте подхватывает его под коленями — чувствительно задевая тонкую кожу, — раскрывая мальчишку, помогая ему удобно опереться затылком на край кровати и устроить напряженные бедра так широко, чтобы ни одно движение не ускользнуло от одержимого им инкуба, и… И Неро без труда позволяет Данте вертеть собой, как ему вздумается. — Потому что это… — Неро шумно сглатывает и жмурится. У него стоит почти болезненно. От какого-то поцелуя и пары легких прикосновений, вот дьявол. Из-за позы головка члена упирается прямиком ему в живот и паскудно скользит на выделяющейся смазке каждый раз, когда нетерпеливый Данте подлезает шероховатыми ладонями на внутреннюю сторону бедер, пересчитывая разбегающиеся мурашки. Так сложно удержаться и не обхватить ноющий член. Сжать его, пригладить, оттянуть кожу и накрыть подушечкой пальца влажную уретру. Чтобы хоть немного ослабить напряжение, сковывающее распластанное под жарким взглядом тело, — … невыносимо. Сквозь поджимающиеся мышцы проникают сразу два пальца. Неро сначала захлебывается воздухом из-за собственной несдержанности, а потом, так и не сумев сделать ни единого вздоха, прогибается в пояснице, впуская их еще глубже. И протяжно стонет. Данте судорожно сжимает его колени, не позволяя свести их даже случайно, и подается вперед, проникая языком сквозь распахнутые губы. Невыносимо — хорошее слово. Неро дергается и хрипит на каждом движении, упираясь пяткой в плечо демона и бессильно скребя второй ногой по холодному полу — Данте довольно рокочет, вспоминая, что каких-то четыре месяца назад от подобных поз мальчишка больше шипел, чем стонал, и добавляет к его лихорадочно скользящим пальцам еще один — свой, — безошибочно проезжаясь по самому чувствительному месту. Показывая Неро, что именно нужно делать, чтобы получить еще больше удовольствия. Мальчишка выглядит почти невинно — дьявольски провокационно, — когда удивленно распахивает глаза и прикусывает губу, проглатывая следующий дребезжащий стон — слишком постыдный даже в таком раскладе, — покорно подстраиваясь под новый ритм. — Ты никогда не использовал пальцы? Серьезно? — Данте продолжает мучать его, такого нежного и открытого, поэтому каждая нота насмешливого шепота прокатывается по позвоночнику искрящимся электричеством. От холки до копчика. — Тебе не было любопытно? — Заткнись, — Неро тычется щекой в матрас, пряча полыхающие скулы. Вздернутая нога затекает, и он неосознанно придвигается еще ближе к Данте, скользя по горячей, влажной коже. — Мне всегда хватало… воспоминаний. — Ты вспоминал… что я делал с тобой? — демон помогает ему, окончательно укладывая его ногу к себе на плечо. Фиксируя намертво. Чтобы больше не мог отвернуться. — Ты фантазировал обо мне? — О ком еще, по-твоему, я должен был фантазировать? — Неро не успевает поймать себя за язык. Да и не пытается. — Я показывал тебе это. Буквально! — его нервирует, что Данте звучит настолько удивленно, будто совсем не доверяет своему любовнику. А злость так сладко смешивается с возбуждением, что на новом толчке он почти вытаскивает пальцы — Данте это ему, конечно же, не позволяет, — чтобы избежать слишком ярких вспышек, пробирающих его до костей. Данте тихо смеется, наваливаясь всем телом, сгибая пополам и выбивая из мальчишки рваный вскрик. Рассудок мгновенно отключается. — Не знаю, — он рычит в самое ухо на какой-то совершенно иной частоте, от которой у Неро против воли поджимается пресс, — что меня больше возбуждает. То, что ты удовлетворяешь себя с мыслями обо мне. Или то, что ты даже не представляешь, какого черта это кажется мне… совершенно, черт побери… У Неро от его срывающегося голоса дрожат колени. Из-за опасности, плещущейся на самом дне абсолютно черных глаз, из-за безжалостных пальцев, смыкающихся на вздернутом бедре снаружи и терзающих его изнутри. Так глубоко и правильно, что Неро пытается вырваться, не прекращая толкаться навстречу, беспомощно хватаясь свободной рукой за сползающее на пол покрывало. Он помнит про «один раз» и давится желанием податься вперед, проехаться каменным, влажным членом по оголенному прессу, чтобы уже сорваться. Он так долго не чувствовал рук Данте на своем трепещущем теле! Почему он не может сорваться? Потому что хочет больше. Поэтому он и рвется из стальной хватки. Чувствуя, что несмотря на то, что Данте ласкает его одними только пальцами, дребезжащие мышцы сокращаются, так легко впуская в тело острые иглы чистого электричества. — Какой ты нервный, — Данте интерпретирует его попытки сбежать немного не так, как Неро хочется. Он видит, что мальчишка дергается, выворачивается, задерживает дыхание, будто бы от боли. И, не имея возможности прочитать его запах, действительно решает, что ему больно. Правда, остановиться уже не может. Неро тихо всхлипывает, когда сильные руки привычно обхватывают его за талию и одним резким движением переворачивают на живот, вжимая лбом в прохладное одеяло. И хватает ртом воздух, буквально задыхаясь от предвкушения. Он так давно не чувствовал Данте внутри, не чувствовал себя растянутым до предела, покорным чужой силе, способным только стонать и скулить, с трудом удерживаясь на разъезжающихся коленях. Он надеется, что у Данте тоже сдают нервы, что Данте больше не будет его томить и терзать, что он даст своему человеку именно то, что тот так отчаянно просит, но… Но Данте всегда находит способ извести его еще сильнее. Данте решает, что Неро не может расслабиться из-за — несущественной, дьявол, настолько несущественной, что лишь подстегивающей его возбуждение — боли под зудящими повязками. Демон накрывает ладонью чувствительную поясницу, не позволяя избежать прикосновений, раздвигает ягодицы и проскальзывает внутрь своим чертовым длинным языком. Сразу глубоко и ослепительно ярко. Не растягивая и без того податливые мышцы. Мягко лаская, с каждым протяжным движением проталкивая его, кажется, еще, черт побери, глубже. Неро выгибается, действительно ощущая себя пришпиленным мотыльком, и гортанно стонет, слишком поздно смыкая зубы на влажном от испарины одеяле. Он просил Данте не делать этого больше. Он умолял своего демона больше не пытать его таким образом. Он каждый раз проклинал его, заполошно и неразборчиво шепча что-то в закушенную ладонь. Но скулил всегда намного громче. Слишком показательно. Слишком открыто. Перечеркивая все сопротивление одной реакцией проваливающегося в истому тела. Данте не останавливается. Только убирает руку с прогибающейся поясницы и крепче вцепляется в упругие ягодицы, притягивая мальчишку еще ближе к себе. И толкается внутрь, максимально глубоко, выгибая язык дугой и безжалостно проезжаясь по одному единственному месту. Снова и снова. Он уже ни о чем не думает. Неро сначала каменеет от напряжения, а потом сдается и отдается ему — так покорно раскрывается, мелко подрагивает и окончательно размякает, скользя влажными коленями по полу… Язык в последний раз проезжается по судорожно сокращающимся стенкам и выскальзывает, чтобы разогнать искрящиеся мурашки по копчику и пояснице. Слизать выступающую соленую испарину. Еще не распробованную до конца. Неро выворачивает лопатки и хрипяще вздыхает, отчаянно хватая губами воздух и выпячивая задницу, выпрашивая продолжение. Картинка перед глазами плывет в душном мареве. Неро — такого послушного, такого податливого, горячего мальчика. Очень гибкого, очень громкого — хочется поощрять. Под побелевшими пальцами жалобно трещит натянутая простыня. …пожалуйста. Пожалуйста. Ему остается совсем немного. Одну каплю, одно касание, один толчок, как, наверное, сладко кончать от ощущения распирающего изнутри члена, как, наверное, сладко стонать, выгибаться и метаться от разрывающего удовольствия, от беспощадных толчков, таранящих гиперчувствительное тело, как же стыдно ему будет, когда Данте остановится, если он сможет остановиться, как горячо будет на языке от каждой мольбы… Не так жалобно, как кричит сам Неро, когда широкая ладонь накрывает изнывающий без прикосновений член. Обхватывает его плотным, тугим капканом. Так правильно и так, черт побери, несправедливо. Неро толкается в сжимающуюся руку, задыхается, жмурится так сильно, что под веками — выступают слезы — мерцают алые блики. И одновременно ненавидит свое тело, содрогающееся в долгожданном — полученном не так, как ему хотелось — оргазме. Данте держит его до последнего. И неохотно отпускает, только когда мальчишка перестает трястись и расслабляет колени, позволяя им наконец-то разъехаться. Отпускает и осоловело пялится — будто не видит — на собственную ладонь, перепачканную спермой. Демон дожидается, когда разъяренный — распаленный — Неро выгнет плечи, завалится на бок и покажет ему свои бездонные зрачки и алые скулы. Чтобы мальчишка успел увидеть, как он слизывает соленую жидкость, широко и гибко мазнув от запястья до самых кончиков пальцев, легко ныряющих в распахнутые губы. — Мы так… не… — Неро почти хнычет и пытается отдышаться, и лишь поэтому нарывающийся демон не получает пяткой по наглой роже. Внизу живота снова ворочаются едва погасшие угли, — не договаривались! — но он помнит — один раз. Медальон, отпечатавшийся на прелой коже крылатым слепком, щекотно соскальзывает на ключицы, но пока Неро не понимает, срабатывает ли он. Если честно, Неро не может сфокусировать даже взгляд, постоянно соскальзывающий к мутной капле, застывшей в уголке ухмыляющихся губ. Что уж там говорить про осознание какой-то там головной боли. — А как мы договаривались, Неро? — Данте весьма искусно делает вид, что все идет по плану. Что он вовсе не слепнет, наобум оглаживая полыхающую кожу, из-за отсутствия запаха или, какая неожиданность, собственного возбуждения. Каменный член, обтянутый тонкой тканью трусов, болезненно пульсирует. А Неро становится до смешного покладистым, когда самому Данте становится совершенно не до смеха. Он вплавляет пальцы в скользкие от смазки и пота ягодицы и резко дергает на себя… — Как ты думаешь, я смогу остановиться… Прямо сейчас? — и медленно трется, наслаждаясь тем, как его мальчишка утыкается лбом в покрывало, рефлекторно раздвигает бедра и размыкает губы, сипло втягивая спертый воздух в полыхающие легкие. Ни черта Неро не думает. Медленно краснеющие следы от пальцев не дают ему такой привилегии. Как и не дают увернуться от первого толчка. Сразу сильного, как Данте нравится, распирающего расслабленные мышцы до предела. Неро только всхлипывает и сжимается, чтобы продлить ощущение растянутости — почти болезненное, сводящее судорогой живот и грудь, стекающее по бедрам щекотной дрожью. Данте дает ему прочувствовать его с лихвой и сразу же толкается еще раз, а потом — яростно рычит, едва сдерживая себя и размеренно набирая совсем беспощадный темп. Он сгорает — и щедро делится этим пламенем с захлебывающимся хрипами мальчишкой — от одной мысли. Неро не было больно, ты, ослепленный, глупый, растерянный, счастливый демон. Неро не было больно, когда он так жалостливо скулил и сводил колени. Ему не было больно. С самого первого касания — непродуманного, жадного, грубого, нетерпеливого — Неро вовсе не было больно. Неро было настолько хорошо, что он боялся расстаться с этим чувством хотя бы на секунду. Клыки смыкаются на подставленной холке, фиксируя мальчишку в одном положении. Оставляя ему единственную возможность — принять все, что сходящий с ума человек, Данте, захочет выплеснуть в его полыхающее от наслаждения тело. *** Даже от одного раза с непривычки снова болит задница. Неро недовольно копошится, потому что раскаленный и потный Данте сжимает его слишком сильно, прилипая к влажным бедрам и раздразнивая едва успокоившиеся нервные окончания. И потому что лениво растекаться по постели ему не позволяет нерастраченная энергия. Инкуб сначала терпеливо ждет, морщась от острых локтей, то и дело упирающихся ему в ребра, а потом громко фырчит в саднящий слепок на холке, разгоняя по пояснице табун мурашек. Спать им обоим не хочется. К сожалению. Данте наконец-то разжимает свои клешни, свешивает ноги на пол и сладко потягивается, проминая мягкий матрас, от чего Неро неосознанно — он бы все равно так сделал, рано или поздно — приваливается ближе к источнику тепла и неуклюже клюет его в колено, тут же тушуясь от такого странного проявления нежности. Он ждет, что Данте скажет что-то по этому поводу. Или, может быть, прокомментирует вокальные данные своего заходящегося стонами любовника. Но Данте молчит, не отводит от него довольного взгляда и лукаво щурится, то и дело склоняя голову набок и оценивающе осматривая его обнаженное тело. Желания прикрыться не возникает. Хоть Неро и краснеет, внезапно понимая, что им обоим было мало одного захода. И что в голове, кроме жалостливого «еще», не отзывается ничего постороннего. Ничего болезненного. Медальон работает в точности так, как описывал Вергилий. Без сбоев и поблажек для оголодавших, жадных демонов. И не менее жадных людей. — Хочу в душ, — Неро не знает, чем это для них обернется. Но позволяет себе наслаждаться догорающим в мышцах блаженством, не задумываясь об этом. По крайней мере — сегодня. В этот до странного нежный и светлый день, по-прежнему не желающий выпускать их из своих объятий. — Донести тебя? — к тому же, Данте выглядит слишком довольным. Будто тоже выигрывает приз на сельском соревновании рыболовов. Как акула, сожравшая больше всего нервов рыбакам. Если бы Неро хоть ненадолго отвлекся от следов собственных ногтей на его запястье, ему бы это даже показалось странным. Самую малость. — Сам доползу, — но он слишком счастлив видеть Данте таким, чтобы размениваться на жалобы. Босые ступни оставляют на паркете мгновенно высыхающие следы, когда мальчишка соскальзывает с кровати и, упрямо стиснув зубы и хромая уже не из-за ран, подходит к комоду. Данте смотрит на него, забывая моргать. На четкий слепок зубов, не скрытый короткими топорщащимися волосами, на медленно наливающиеся отпечатки пальцев на талии и ягодицах, на влажный след, стекающий по внутренней стороне бедра… Мальчишке нужно в душ. Это точно. Неро замечает его взгляд и стыдливо отворачивается к ящику, делая вид, что поиск нижнего белья его интересует больше, чем зачарованный демон, пялящийся на его задницу. Данте бесшумно поднимается на ноги и подкрадывается к своему человеку вплотную, устраивая руки на выступающих тазовых косточках и ошарашенно вздрагивая от самого факта, что пальцы моментально находят и сплавляются со своими отпечатками на бледной коже. Не то чтобы демону требуются еще какие-то доказательства, что именно он творит подобное с мальчишкой, но где-то в гортани все равно сладко ворочается зарождающийся рык. Мой. Мой. Никому не отдам. — Не дразни меня, если не собираешься… — у Неро полыхают даже кончики ушей. Данте ловит себя на том, что его это… умиляет? — Это будет моя маленькая месть. — Пожалуй, я дождусь большой, — мальчишка снова пихает его локтем и выворачивается, чтобы скрыться за дверью в ванную. Горячая вода смывает с тела лишнее сейчас предвкушение, растекающееся по венам нервным ознобом, и Неро возвращает себе способность связно мыслить. Данте явно ждет от него пресловутых «откровений», и он — в который раз — просто не хочет ему отказывать. Слова, правда, никак не находятся, а липкий страх охватывает замирающее сердце каждый раз, когда он просто думает — Данте ответит на его чувства. Данте опустит голову на его плечо и промурлычет что-то смущающее. Вроде — «долго же ты решался, ребенок! Я уж думал, придется все делать самому» или «о, это очень кстати, потому что я тебя тоже! Хочешь кофе?». Да, наверняка именно это он и скажет. Или они оба умрут от смущения. Одно из двух. С первого этажа действительно доносится запах кофе, и Неро наспех промакивает полотенцем взлохмаченные волосы, влезает в чистые трусы, натягивает футболку прямо поверх подсохших ран и почти бегом спускается вниз, чтобы поскорее усесться за высокую стойку. Он так давно не пил потрясающего кофе, заботливо приготовленного для него самим Данте, что уже успел забыть, как филигранно демон попадает в его вкусовые предпочтения. Даже сейчас, не имея абсолютно никакой возможности залезать в голову своего любовника, инкуб засыпает в прозрачную чашку две ложки — без горки — сахара, заливает его непроницаемо-черным кофе — на одну четверть, — тщательно размешивает и добавляет разбавленное сливками, разогретое — не до кипения! — молоко, танцующее в дымных разводах за стеклянными стенками. И все это — не отвлекаясь от приготовления своей порции. Не следя за руками. Не осознавая и не обдумывая отточенных движений. Неро снова краснеет, беззастенчиво разглядывая выпирающие косточки на его запястьях и тугие вены, очерчивающиеся на каждом сокращении мышц. — Прости за чашку, — ему хочется сказать хоть что-то, чтобы разрезать вязкую, путающую мысли тишину между ними. — В ближайшем супермаркете она стоит девяносто девять центов, — Данте пожимает плечами, пододвигая к мальчишке ароматный напиток и щедро отхлебывая своей черной, как сажа, гадости. Всегда потом оседающей на языке Неро чем-то коньячно-шоколадным. Приятным. — А я тебя чуть не придушил. Ты вполне мог разойтись и сильнее. Я не очень дорожу, например, вон тем сервизом, подаренным Мэри, но… А, нет. Не важно. Триш убьет меня, если при следующем визите не обнаружит его на месте. — Мне почти понравилось, — Неро прикладывается губами к стеклянной кромке и поднимает взгляд на мягко улыбающегося инкуба, явно довольного его откровенностью. — Бить посуду? — но не отступающего от своих хреновых ужимок. — Этого я не помню. То есть, я… впал в истерику и… — в голове роится — «мне было больно, очень больно, и вовсе не потому, что я впечатался ногой в твой стол, Данте», но говорить что-то подобное Неро не собирается. Память растворяется так же быстро, как кофейная горечь в сладком, сливочном молоке. Как только он видит растерянного демона, влетевшего в машину Кредо. — Я куплю тебе новую чашку. И помогу отремонтировать… — Неро. Я так перед тобой и не извинился, — Неро едва слышно воет, потому что снова оказывается до смешного беззащитным перед Данте, когда он становится настолько серьезным. Когда показывает своему любовнику, насколько серьезным он может быть ради него. — Ты извинился! — Я должен был сказать тебе намного больше. — Ну уж нет, — Неро возвращает чашку на стол, обжигая пальцы кофе, — это я должен был сказать тебе намного больше. Уже давно. Еще до того, как ты свинтил в свой Балтимор! До того, как я помирился с отцом. Сразу, когда я осознал, что… — слова застревают в горле, почему-то снова норовя выплеснуться солью в уголках глаз. — Ты бы мне тогда не поверил. — Я и сейчас в это с трудом верю, — Данте запускает теплую ладонь в его волосы и усмехается. Не горько. Скорее, расслаблено. Будто больше не сопротивляясь соленым волнам, накрывающим его с головой. — Но ты действительно сказал достаточно. И я тебя понял. Знаешь, я не дурак. Только прикидываюсь. — Очень успешно, — Неро льнет к его руке, поднимает голову, ловит мягкие прикосновения под челюстью и прикрывает глаза, подрагивая от мурашек. Как требовательный до ласки котенок. Данте наклоняется над столешницей и чертовски мягко прижимается к его переносице губами, надежно придерживая Неро под затылком, чтоб он не мог отстраниться и развязать ему язык. Но несносный мальчишка цепляется за ворот футболки и тянет на себя, аккуратно утыкаясь в уголок губ. И смотрит. Так пристально, будто хочет спросить — и спрашивает, — что, кроме извинений, скажет ему сам Данте. Данте сдается. — Я не ревную тебя к твоему отцу, Неро, — он впервые за долгое время чувствует себя так глупо и неловко. Но Неро требует откровенности в обмен на откровенность, а отказывать этому ребенку никогда не было просто. — Я понимаю разницу. Я верю, что она есть, но… Возможно, я завидую. Самую малость, знаешь… Не важно. Не обращай внимания. Ты достаточно сказал мне вчера. Я буду последней сволочью, если попрошу у тебя больше, — последние слова Данте выплевывает, пугаясь того, как жалко они звучат, и давится, потому что мальчишка напрягается в его руках и злится. Совершенно потрясающе, как только он и умеет. — Данте, — Неро обнимает демона за шею и отчаянно жмурится, уже размыкая губы, чтобы рассказать все, что думает о своем невыносимом любовнике, но… — В меня никто никогда не влюблялся, — Данте удивляется, как легко ему это дается. Он опускает голову на плечо Неро — так до дрожи предсказуемо — и расслабляет плечи, позволяя мальчишке лихорадочно мять его шею. — Но я это ни с чем не спутаю. — А ты когда-нибудь… — Неро внезапно замирает и крупно дрожит, сжимая своего демона и почти выбивая из его легких весь воздух. — Не вздумай отвечать, — и все мысли — из головы. — Даже думать об этом не смей. Я не хочу, чтобы ты об этом думал. — Ревнуешь? — мурлычет Данте, прекрасно понимая, что — нет, не ревнует. Доходит до простой истины. Великовозрастный демон много раз за свою жизнь запускал пальцы в чьи-то волосы, надеясь, что именно этот человек, возможно, увидевший в нем что-то кроме кривого отражения, разглядит за черными зрачками и самого Данте. Такого, черт побери, несовершенного, колючего, скалящегося в ответ на чужую злобу и презрение. Такого, черт побери, классного. — Это эгоистично, но я бы очень хотел, чтобы ты любил меня, — Неро вытирает предательски выступающую влагу в уголках глаз о макушку демона и ошарашенно вздыхает. Твою мать, они же говорили о чашках. — Потому что я люблю тебя. И я бы хотел, чтобы у тебя была, знаешь, — он почти смеется, понимая, что слез выступает слишком много, а Данте фыркает куда-то в плечо, даже не думая ослаблять объятья. То ли держится за своего человека, то ли держит его, — взаимная любовь. И прочие глупости. То есть, я был бы рад, если бы эти глупости у тебя были со мной. — Что ж. Я люблю тебя, — в живот Данте — и без того сладко поджимающийся — упирается предательская столешница, но он стоически терпит ноющую — абсолютно незначительную — боль, боясь потерять момент. И лицо. Особенно — лицо, сейчас выражающее что-то среднее между истерикой, благодарностью и фанатичным обожанием, направленным исключительно на его несносного Неро. — Я тебя люблю. У нас есть все переменные. Крошечный мирок снова замирает, но уже посреди тускнеющей кухни. В тишине и темноте. Они так и стоят, не имея никакого желания отрываться друг от друга. Только Неро упорно наглаживает своего демона, подлезает под ворот футболки, мнет выступающие позвонки, зарывается пальцами в длинные волосы, неловко дергает на себя, гладит за ушами. Дразнится. Иначе не назовешь. И тихо смеется, странно подрагивая на каждом вздохе. Будто забывая, что нужно дышать. Как нужно дышать. — Это было легче, чем я думал, — слезы давно высыхают, но мальчишка не перестает тереться щекой о макушку Данте. Просто потому, что ему нравится, как едва заметные волоски на холке демона встают дыбом из-за жгучих мурашек. — Да, — Данте откровенно млеет в его руках. — Но это не плохо. И не стыдно. Точнее, мне не стыдно! Но это, наверное, не показатель… Неро фыркает и качает головой, все-таки отстраняясь, чтобы заглянуть в светлые, бездонные, лукаво сощуренные глаза демона. Сердце пропускает удар и сжимается сильнее, чем нужно, снова впрыскивая в вены знакомую обездвиживающую легкость. Данте улыбается и возвращается к его губам. Сминает их слишком нежно, трепетно, почти невинно. Но по телу все равно проходят электрические разряды, скапливающиеся в неудобно выгнутой пояснице. Горячие ладони безошибочно ныряют вниз, и Неро неслышно всхлипывает. Ничего не меняется. Данте быстро вспоминает, чему именно его человек просто не может противостоять. Кому именно..? — Неро, — демон понижает голос до ласкового шепота, проходящего дрожью следом за его юркими пальцами, — поклянись, что медальон сработал. — Клянусь, — Неро льнет вперед, еще ближе, скользя ладонью по столешнице, — он сработал. Я ведь скачу по квартире, а не прячусь под одеяло от света. Хоть ты и был ни черта не… Пальцы упираются во что-то тяжелое и гладкое, а спустя секунду Неро вздрагивает уже от звона бьющегося стекла. Громкий треск взрезает разморенный разум. Вторая чашка шмякается на пол, окатывая Данте не успевшим остыть кофе. Демон рефлекторно отшатывается и осматривает сладкое пятно, стремительно растекающееся по полу. И безразлично пожимает плечами, намереваясь вернуться к прерванному занятию. Намного более интересному, чем очередная уборка за неуклюжим ребенком, все-таки планирующим перебить всю посуду на его кухне. — Прости! — однако Неро бережет собственные босые ступни и не забывает тонкую ранку на ладони демона, поэтому слезает со стула и бросается в прихожую за совком. — Черт, это вышло случайно, честно. Я не пытался так пошутить! Данте закатывает глаза, обходя столешницу, и следует за улизнувшей от него добычей по пятам. Очень тихо, стараясь не хрустеть поблескивающим на свету стеклом. Очень медленно, чтобы не спугнуть мальчишку раньше времени. Неро сам не радуется, что ему приходится ползать на карачках и вместо горячей кожи ощупывать пустой темный угол. И за своим раздражением он не замечает, как вокруг искрит потяжелевший воздух. — Ты куда-то его переставил, да? — Неро вскакивает на ноги и буквально утыкается носом в подбородок нависающего над ним инкуба. — Я же убирал осколки на втором этаже, — он мягко обнимает мальчишку за талию, надежно запирая его между собой и стеной, — и оставил все в спальне. Хочешь, поднимемся вместе, я покажу тебе, где именно? — вторая рука беззастенчиво опускается на крепкие ягодицы и подлезает под ткань трусов. Но не мнет и не ласкает. Будто демон все еще ждет свое «однозначное согласие». — Хочу, — Неро сдается без сопротивления. Он пытается дернуться, чтобы подтолкнуть Данте к лестнице, но у того явно имеются немного иные планы. Демон широко усмехается, наблюдая, как стремительно глаза Неро темнеют от осознания. Мальчишка не может его сдвинуть. Ни на один чертов сантиметр. Только сладко вздыхает, когда сильные руки подхватывают его под бедра и вскидывают вверх с такой легкостью, будто он вовсе ничего не весит. Очень аккуратно, очень отточено. Продевая горячую ладонь между лопатками и стеной. Данте всерьез раздумывает, сколько будет вреда, если он все-таки повалит Неро на кровать. Если захочет увидеть его перекошенное истомой лицо. Если не позволит ему слишком елозить по покрывалу. Если вовсе не позволит ему двигаться. Накроет ладонью трахею, слегка сожмет, скажет держаться за него, прикажет держаться за него… И сорвется. — Этого ты тоже давно хотел, так ведь, — Данте больше не мешкает и не дразнит своего любовника. — Так просил, нарывался, ластился. Попросишь еще раз? — Ты… ты не голоден? — голос Неро дрожит. Не от страха при взгляде на больше не держащего себя под контролем зверя. От возбуждения, снова разгорающегося между разведенных бедер, куда этот зверь притирается так плотно, так крепко, так правильно. Да неужели. Неро ломает от предвкушения, настолько сильно он хочет получить Данте, не останавливающегося после первой же сдавленной мольбы. Грубо заламывающего его руки, вбивающего в кровать, распинающего под собой или над собой. Наконец-то, дьявол. — Это предложение? Вроде — ох, вы не зайдете к нам на чай? — где-то за черными омутами зрачков все еще пляшут задорные искры. Его Данте. Почти двойной улов. — Это долго не продлится, ребенок. Лови момент, пока я не передумал. — А ты сможешь передумать? — Неро скрещивает ноги за его спиной и окончательно расслабляется, подставляя шею под влажные, жадные поцелуи. — Да, — просто отвечает Данте, терзая зубами упругую кожу. Первые тусклые метки проявляются очень неохотно, но демон знает, что нужно сделать, чтобы они расцветали от малейшего касания. Как растерзать кожу, как истончить ее, пробиться до самых нервных окончаний, звенящих от боли. — Если тебе будет слишком… Я остановлюсь. Я же не хочу, чтобы ты сбежал от такого несдержанного меня, правда ведь? — от тихой насмешки-угрозы поджимаются пальцы на ногах. — Покажи мне, — темный потолок плывет перед глазами, — что такое слишком. *** — Тугой, — Данте входит без подготовки. Вовсе не потому, что теряет терпение. Просто Неро выглядит таким беззащитным, когда хватается пальцами за край столешницы — они не добираются до кровати, конечно же, они, черт побери, до нее не добираются, — сводит лопатки, испещренные бурыми полосами шелушащихся корочек на ранах, и шипит сквозь зубы. И краснеет, когда Данте за его спиной шелестяще вздыхает, проникая до основания. Невозможно не попробовать — как это. Когда мальчишка сам предлагает себя на растерзание. И размеренно дышит, пока что контролируя каждый вдох. Смазка пошло хлюпает и щекотно стекает по бедрам. Неро вздрагивает, виляя ягодицами, и тут же гулко стонет, не раскрывая рта. Потому что, оказывается, Данте может еще глубже. Еще острее. Оказывается, даже срываться он умеет так, чтобы мальчишка скулил и просил еще. От размеренных, неторопливых движений мышцы сводит почти до боли. Совсем другой. Ожидаемой. Желанной. — Данте, — Неро не подается навстречу, только просит, уже с трудом подбирая слова. Покорно подставляется под мучительный темп, скользит пятками по полу, ладонью по лакированному дереву, ищет опору. Но быстро забывается — внизу живота медленно, капля за каплей, множится истома. — Б-быстрее… пожалуйста… Данте..! — Я тебя разбаловал, ребенок, — Данте остается неумолим. У него самого сбивается дыхание, когда мальчишка выгибается, опираясь на локти, и сипло воет. А потом дергается, тянется рукой к сочащемуся смазкой члену, но вовремя останавливает себя. Послушный мальчик. Думает, что заслужит поощрение, если будет терпеть, если покажет, как сильно его перетряхивает даже от такой плавной, изощренной пытки. Правильно думает. В действительности его хватает еще очень надолго. Неро не знает, какого черта, но на изломе собственной выносливости — собственной чувствительности — он до постыдного легко — даже без помощи Данте — соскальзывает в бездну. Закрывает лицо руками и кричит, пытаясь удержать дрожащее тело на краю. Данте наваливается на него и наконец-то срывается на прерывистые и безжалостные толчки. Вбивается быстро и коротко, в такт с ломающей их обоих дрожью. И стонет — мальчишка так тесно сжимается, задыхается, ловит губами воздух и собственные соленые слезы, — зарываясь носом во взмокшие волосы на холке. Неро теряет себя от одного звука, погружающего весь его мир — все его чувства — в единую звенящую пустоту, помноженную на чужое сбитое дыхание. — Теперь я знаю, что ты так можешь, — мурлыкает зверь, проскальзывая кончиком языка по ушному хрящику. Неро приподнимает голову навстречу ласке, но слов разобрать не может. Кожа горит и покрывается мурашками, снова раздразнивающими его тело. Он не знает, какого черта становится настолько чувствительным. Данте так близко. Внутри и снаружи. И он не собирается останавливаться — кажется, разгадка кроется именно в этом. Он продевает ладонь под шею мальчишки — Неро пугливо сглатывает, безропотно опуская ресницы — и тянет на себя, заставляя подняться на дрожащие, подгибающиеся ноги. Насаживая на член и прижимая влажной спиной к собственной груди. Демону нравится смотреть, как его любовник из последних сил цепляется за столешницу и сводит колени, чтобы не упасть на холодный пол. Будто от него что-то зависит. Будто инкуб, налакавшийся его искрящейся, как озон, похоти, всерьез отпустит свою жертву с крючка. Данте нравится смотреть — и чувствовать, — как его Неро доверчиво откидывается затылком на его плечо и распахивает губы на каждом толчке. Болезненно морщась из-за недавнего оргазма, но принимая абсолютно все. Данте нравится, как он медленно раскрывается, перестает судорожно метаться, чтобы удержать равновесие. А вместо этого наконец-то отдается ему. С концами. Неро поднимает руку и вслепую зарывается пальцами в длинные волосы, щекотно рассыпающиеся по его шее. Он не позволяет себе держаться за что-нибудь еще. Данте довольно рычит и по-звериному покорно опускает голову, ныряя языком во впадинку ключиц, слизывая соленую испарину и методично выбирая, где расцветет второй слепок его острых клыков. Под самым воротом футболки, чтоб можно было скрыть… Но не полностью. Нет. Чтобы каждый раз, нависая над мальчишкой, вспоминать, какой горячей была его кожа и как безвольно он дрожал, повинуясь сильным рукам, безжалостно насаживающим его на врывающийся в тело член. Неро снова скулит, закусывая губу и впиваясь ногтями в его запястье, когда демон опускает руку и ласкает его самого, обхватывает основание, движется вверх по влажной коже, обводит обнаженную головку и резко сжимает ее в коконе из пальцев. И одновременно пронзает белоснежную шею, удерживая мальчишку на весу, заставляя прочувствовать каждую иглу, прямо сейчас взрезающую его тело со всех сторон. Перед глазами в первый раз выключается свет. Неро рефлекторно выставляет ладони вперед, когда с размаху падает в бездну. Напрасно. Его мягко ловят и снова окунают в раскаленное марево, в котором с полыхающих скул обманчиво мягко собирают жгучие слезы. — Не… не надо… — Неро едва раскрывает рот. Язык не слушается, а чужие губы накрывают его собственные так плотно и трепетно, что осколки мыслей — какие были — растворяются с тихим шипением. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — оправдывается демон, почему-то все равно ощупывая пальцами пульсирующую вену на шее. — Я хочу, чтобы тебе было очень хорошо. Пол под ногами куда-то плывет. Неро видит перед собой злополучную лестницу, потом — распахнутую дверь и совок, наспех прислоненный к стене. И больше — ничего. Данте опускает его на кровать и замещает весь мир, прогорающий в ярком закате, своими бездонными зрачками. Неро тянется к нему, обхватывает лицо обеими руками и убирает мешающиеся волосы, любуясь тем, как привычно в уголках глаз собираются тонкие морщинки. Не осознавая, как демон, изнемогающий без возможности вгрызаться в упругую шею, захочет отыграться на нем за мимолетную передышку. Между разведенных бедер, под самой тонкой кожей, натянутой на острые тазовые косточки, колотится набатом рваный пульс. Данте чувствует его, когда вбивается в мальчишку, и пытается подстроиться под ритм. Но сбивается. Каждый раз сбивается, громко хрипит и промаргивается, чтобы и самому не провалиться во тьму вместе с мечущимся под ним Неро. Уже даже не кричащем, а просто беззвучно размыкающим влажные губы. Данте не позволяет ему страдать слишком долго. Доводит до оргазма каждый раз, когда мальчишка пытается вырваться, уже зная, как мучительно сладко ему будет спустя считанные секунды болезненного наслаждения. Неро не помнит, как дрожит на самом пике, когда разум сдается и обращается в пепел. Как он закатывает глаза и одними губами шепчет — Данте и прошу. А потом слабеет, откидываясь на мягкие подушки. Данте — вот черт — падает следом. Отключается всего на пару секунд, впервые в жизни ловя под веками ослепительные искры ломающегося человеческого предела. *** Под пальцами дребезжит размеренный пульс. Данте постоянно вспоминает, что подобная несдержанность раньше могла запросто если не убить, то очень сильно покалечить его Неро, и просто не может заставить себя убрать руку с растерзанной шеи. Или хотя бы перестать целовать влажные от слез и испарины скулы, висок, щеки, переносицу, снова скулы, снова шею, затем — лоб, на самой границе роста волос… — От тебя пахнет моим шампунем, — он не рассчитывает, что Неро это услышит, но мальчишка хрипит, разлепляет склеенные ресницы и безошибочно поворачивается в его сторону, подставляя под лихорадочные поцелуи вторую часть лица. И пытается что-то сказать, неуклюже ворочая пересохшим языком. — Дан… те… — получается не очень, но Неро остается доволен своими успехами и смущенно прячет макушку под ладонь своего демона. Данте улыбается и коротко кивает, перебирая промокшие прядки. Он понимает, что все это значит. Может быть, Неро давно принадлежит только ему. Но теперь Данте уже не требуются другие доказательства. Разве что — еще пару алых меток на ключицах...