Так что туши огонь!

Ричи прикрыл за собой дверь кабинета. Стол стоял прямо по центру: длинный, крепкий, из цельного массива, явно темный дуб. Сверху стеклянная крышка. По ней Ричи и похлопал ладонями. — Здесь! — радостно возвестил он. — Что здесь? — машинально переспросил Эдди, сразу начав перебирать папки в стеллаже около окна. — Трахаться будем. Эдди сунул пластиковый скоросшиватель в ячейку, взял следующий и только потом окинул Ричи взглядом, полным очевидного скепсиса. — Ты нормальный вообще? Мы на пять минут забежали взять документы, и домой сразу. Но Ричи уже сел на стол и скинул ботинки, зацепив пятками задники. Те упали и раскатились в стороны, раскидывая шнурки по ковру. — А как же разнообразие? — Я в этом кабинете работаю пять дней в неделю, говори за себя. Да господи, Ричи, надень свитер обратно, не будет у нас секса на столе! Ричи, конечно, уже вытащил руки из рукавов и теперь пытался снять горловину, не убирая очков. Получалось не очень — шерсть кололась и щелкала током, цеплялась за дужки и лезла в рот. В конце концов, он протащил голову через сраную тряпку (пятьдесят процентов ангоры и пятьдесят — паскудства), скомкал ее и прицельно бросил к обуви. Намагниченные волосы облепили лоб. Эдди наблюдал за его мучениями, сложив на груди руки. Найденную нужную папку — раздутую от бумаг, успокаивающе-салатового цвета, зажал под мышкой. — Это должно было выглядеть возбуждающе? — поинтересовался он, но ближе подошел и даже развел Ричи прилипшие кудри в две стороны, чтобы расчистить обзор. Ричи взял его за левую ладонь. Эдди вздохнул и посмотрел сначала вбок, потом наверх, очевидно призывая бога стать свидетелем его долготерпения. Ричи погладил большим пальцем чужое запястье, обвел по кругу косточку, нажал на исток разбегающейся выступающей вены и проследил ее прикосновением настолько, насколько позволяла тугая манжета эддиевой рубашки. Потом он попытался выдернуть папку. Та не далась, намертво притиснутая локтем Эдди к боку. Ричи надулся, пожевал нижнюю губу, не переставая, впрочем, рисовать косые синусоиды у Эдди на тыльной стороне ладони. — В четыре начинается уборка этажа. — И что, ты на нее не успеваешь? — отбрил намек Ричи, ступней захватывая Эдди под коленку и подтягивая к себе. Тот неуступчиво, медленно придвинулся, ущипнул себя свободной рукой за переносицу, прямо там, где кожу прорезала тонкая тревожная складка. — Я не хочу, чтобы моя личная жизнь стала достоянием команды уборщиков, а потом и всего офиса. Тем более, я на этот стол курьерские бумаги кладу, многие из них половину мира объездили, ты даже представить себе не можешь, сколько на них заразы. — А… — Никаких шуток про объезжание, Ричи! Ричи сдулся. И порофлить не дают, и не дают в принципе. Эдди хорошо его изучил, и еще с детства сразу видел слова, которые отпечатывались в голове Тозиера огромными неоновыми надписями «пошути про нас, пошути про нас как можно похабнее, чтобы у всех уши в трубочку скатались». — Я так-то на хлеб себе зарабатываю этим, — напомнил Ричи. — Мда, все время забываю, что кто-то за подобное платит, — усмехнулся Эдди. — Ладно, вставай, поехали. Ну Ричи не встал и не поехал. И Эдди не позволил, потому что успел опутать его руками и ногами, как спрут, и теперь снова подбирался к убивающему романтику скоросшивателю, острым уголком торчащему из-под каспбраковой подмышки. — Не трогай папку, — взвился Эдди, шлепнув Ричи по пальцам. — А папочку я могу потрогать? — промурлыкал тот, дрожа ресницами и склоняя голову к плечу. Эдди издал задушенный звук на какой-то дельфиньей частоте. На щеках у него проступили слабо-алые пятна. Ричи нравилось его смущать: вот Эдди весь такой в костюме-двойке, с уложенными волосами, со своим роскошным квадратным подбородком, а вот он мелкий шорто-футболочный Эдди-Спагетти, который до сих пор не может слушать скабрезности в силу тонкой душевной организации. — Я запрещаю тебе придумывать каламбуры в радиусе километра от меня, — наконец, выдал Эдди, слегка проморгавшись. — За сорок лет ты продвинулся от мамок к папкам, но это горизонтальный рост, Ричи. Иногда мне кажется, что я живу с тобой в силу латентного мазохизма. — В смысле? Эдди упреждающе вскинул руки. Руку, точнее. Видимо, смирился, что вторая перешла под тозиерову юрисдикцию. — Неудачная шутка, ладно? Я живу с тобой не поэтому, ты ведь знаешь. У Ричи это было слабое место. Типа ахиллесовой пяты. Ему казалось, что он так часто лажал в жизни, что теперь может продолжить лажать по инерции. Это была какая-то новая стадия, сомнительная ачивка, разблокированная на новом достигнутом Ричи уровне. Раньше он ничем особым не владел, а потом внезапно исполнилась его голубая американская мечта, и даровала отличного, хоть и повернутого на чистоте парня, уютный дом, возможность настоящего самовыражения в работе, выстраданное потом и кровью (преимущественно чужой) счастливое спокойствие. Понятно, что теперь Ричи на подкорке не мог не думать о том, что все это может исчезнуть. Развалиться, как соломенный домик из сказки про поросят. Психотерапевт говорил, что такая повышенная чувствительность в данном аспекте объясняется низким уровнем самооценки, длительным депрессивным состоянием и комплексом вины, которые Ричи взращивал в себе долгие серые годы. Как образцово-показательный фермер. Удобрял внутренним экзистенциальным говном, поливал пьяными слезами. Выросли мутанты похлеще гмо-шных, которыми стращали таблоиды, потом Ричи их повыдергивал, когда они с Эдди сошлись. Некоторые остались: особо живучие, с вялыми уже корнями, с игольчатыми ветками, как напоминание, что теперь он должен все делать правильно. Чтобы сохранить имеющееся, чтобы кривыми своими руками не порушить настроенное. Чтобы не стать чьей-то долгой привычкой, хламом на антресолях — бесполезно, а выкинуть жалко, тем самым треком в плейлисте, который всегда проматывается при перемешивании. — Нормально? — спросил Эдди деловито и положил вторую ладонь Ричи на щеку, повернул за подбородок к себе и заглянул в глаза. Не спрятаться, блядь, не скрыться. — Нормально, — кивнул Ричи. Его раздражала собственная реакция на безобидные, лишенные всяких триггеров, слова. Сколько еще сеансов в маленьком кабинете с велюровыми креслами и медоточивым голосом мозгоправа понадобится, чтобы избавиться от этих тупых загонов, необоснованной неуверенности, термитами выедающей мозг изнутри. — Часики тикают, мистер Каспбрак, а мы до сих пор не осквернили эту деревяшку. Эдди позволил теме поменяться и даже не стал бежать за ней следом с призывом сесть и отрефлексировать. Он сощурился и посмотрел на Ричи сверху вниз, все еще касаясь скулы, тронул пальцами линию челюсти, провел под ней, как кота погладил. Ричи отпустил ему руку, выдергал рубашку из штанов, подтащил поближе за намотанные на ребра ладоней полы. Эдди уперся бедрами в окантованный край стола между тозиеровыми ногами. Брюки пошли заломами. — Там правда очень грязно, — пожаловался он. — Я не могу так. — Ну я-то чистый, — сказал Ричи с ухмылкой, — а уж какой чистый у меня член. Эдди только глубоко вздохнул, все еще оглаживая пальцами чужой подбородок. В нем явно происходила внутренняя борьба, и Ричи точно знал, какой лагерь поддерживает. — Ты прямо как спермотоксикозный школьник, ну дался тебе этот стол. — Представь, как ты сидишь тут один холодным осенним вечером, разбираешь свои бумаги, занятой и деловой, а потом раз! и вспоминаешь, что мы делали прямо здесь. Хотя тут же стекло сверху, тебе даже вспоминать не придется, если останется отпечаток моей задницы. — Бип-бип, притормози-ка со своими сомнительными аргументами, хорошо? — сказал Эдди и сделал шаг назад, поддержал глаза закрытыми, думая. Ричи зажал его съехавшую ладонь между щекой и плечом и потерся. — Ну в принципе, мы можем попытаться, если ты хочешь. Взять от жизни то, что нам через десять лет не позволит артрит. — Если ты хочешь, — веско вставил Ричи. — Для начала я хочу, чтобы ты принес бумагу из принтера вон там, на тумбе, и застелил ей стекло от края до края, только подожди, пока я протру антисептиком стол. Теперь настала очередь Ричи глубоко вздыхать. — Знаешь, в чем прелесть спонтанного секса? Как раз в его спонтанности. Порыв страсти, всякое такое. — Ну ты очень страстно снял свитер в начале и чуть им не удушился, — заметил Эдди, потом посмотрел на наручные часы, — у нас есть двадцать минут, уборку начнут с кабинетов по левой стороне, накидываем еще пятнадцать, плюс пять минут поменять воду в ведре, для полноценного проникновения времени маловато, никакого минета — я не побегу через весь этаж с полным ртом спермы плевать в туалет, никаких извращений, хотя можешь успеть почитать первую главу Большого свода в процессе. — Золотой ты мой человек, — умиленно произнес Ричи, — просто подрочим друг другу, да? Эдди кивнул в пол, обошел стол, отложил свою папку, присел, достал из первой столешницы огромный пульверизатор с прозрачной жидкостью, нераспакованную тряпку и начал перекладывать все документы на кресло. Ричи сходил до тумбочки, вытащил из поддона у принтера стопку листов, прикинул в уме, достал еще столько же. Обернулся. Эдди уже стаскал все бумаги и теперь ползал по столу, разбрызгивая из дозатора дезсредство и тут же его растирая. Он даже отодвинул компьютер, который Ричи при всем желании не смог бы снести. Его оргазмы в принципе не носили деструктивный характер и причиной разрушения чего-либо, кроме обоюдных стереотипов, не становились ни разу. — У нас прямо бюджетный ремейк Золушки. Эдди улыбнулся, склонился ниже, с нажимом проводя второй сухой тряпкой, чтобы убрать со стекла разводы. С другой стороны уже стояло заложенное договорами и контрактами кресло — документы высились неустойчивой целлюлозной башенкой, поэтому нормально вытирать стол он не мог, только прогнувшись в спине, уперев колено под крышку стола и опираясь одной ладонью на его угол, как в бильярде. Ричи подошел, подлез рукой под чужим локтем, подхватил болтающиеся концы рубашки и всунул их обратно Эдди в штаны, чтобы они не запачкались от едкой жидкости. — Спасибо, — сказал Эдди. Ричи провел ему по спине до самого копчика мягким царапающим движением, останавливаясь на каждом позвонке, потом оттянул край воротника рубашки и погладил под ним, взял выше, к щекотному ежику волос на шее, к корням и поскреб. Эдди повел плечами и прикусил уголок рта. Шея и волосы у него были типа эрогенной зоны — Ричи всегда начинал с них, чтобы наблюдать, как утекает по капле каспбраковское самообладание. — Я еще не закончил, — напомнил Эдди. — А кто тебе мешает? — философски поинтересовался Ричи и слегка налег за Эдди на стол, грудью — в чужую спину. Руку с листами он отставил в сторону на всякий случай. — Хочешь сказать, — втянул носом воздух у Эдди над ухом: пахло красным апельсином одеколона и едва заметной хлорной отдушкой антисептика, — я сейчас как-то ограничиваю пределы твоего перфекционизма? Эдди помолчал одну длинную обидную секунду. — Да нет, просто я сбиваюсь и уже минуту тру несуществующее пятно. — На этом столе можно проводить операции, такой он стерильный. Эдди отшагнул назад — Ричи тоже, и охватил проделанную работу взглядом. Стол и правда блестел, пятна света от потолочной лампы бликовали на отполированном дереве так ярко, что было больно смотреть. — Сейчас я уберу это, а ты застели бумагой стекло, — попросил Эдди, повернулся, столкнулся с Ричи лицом к лицу, затормозил, вспомнил, что руки заняты тряпками и пульверизатором и с видимым сожалением отодвинулся. Ричи выложил листы друг за дружкой, не оставляя зазоров, в два продольных ряда. Закончил, вскинул голову на Эдди — тот стоял в двух сантиметрах, часто моргал и обтирал пальцы влажной салфеткой. — Ну, — Ричи залез на стол, завел руки назад, оперся ладонями на бумажки, встряхнул волосами, чтобы убрать лезущий в глаз вихор. — Сколько осталось? — Полчаса, может, — дрогнувшим голосом сказал Эдди, проследил глазами за движением чужой головы. Перешагнул через ботинок Ричи, валяющийся вверх подошвой, подступил осторожно. — Плюс еще минута, пока ты будешь орать на уборщицу, чтобы она сюда не заходила. — Да не буду я орать, — притворно возмутился Эдди, наклонился, поставил руки по обе стороны тозиеровых ног, Ричи взялся за его шею и надавил, потому что из-за невысокого стола разница в росте вдруг стала ощутимой. Эдди подался вниз, и они медленно, тщательно, как в кино, поцеловались. Ричи погладил ему руки: пробежал пальцами по рубашке вверх, та собралась на локтях гармошкой. Дальше — по плечам, по твердой, будто картонной, кромке воротника. Эдди держался за его футболку снизу, мял, то приподнимая, то натягивая обратно, потом не выдержал и залез теплыми ладонями внутрь, под ткань, прижал их будто оттиск оставил. Ричи поерзал, листки прошуршали, сбились, тонко взвизгнуло мытое стекло, и они оба поморщились от режущего уши звука. — Чисто теоретически, мы можем сломать этот стол? — промычал Ричи между поцелуями. Сознание уже подергивалось сладкой голубой дымкой, но отдельный его участок продолжал генерировать разнообразные доебы. — Что? — с трудом переспросил Эдди, немножко помятый и затроганный, с ширящейся чернотой в зрачке. — Стол? Нет! Компания заказала такие у какой-то итальянской мастерской, на него хоть кирпичи кидай — не развалится. Он встал поудобнее, провел ладонями у Ричи по ребрам, снизу — вверх, ровно и слитно, перекатал левый сосок пальцами, и Ричи перетряхнулся всем телом. — Дорогой, наверное, как черт, — пробормотал он, чисто из привычки оставлять за собой последнее слово. На самом деле, говорить сейчас не то чтобы хотелось. Скорее хотелось предложить Эдди поднажать и разнести к хренам собачьим всю эту богадельню. — Еще одно слово про стол… — начал Эдди, но, конечно, не закончил, потому что Ричи опрокинулся поудобнее назад, полулег на локти, и Эдди, гладящего его по груди, следом протащило вперед. Футболка завернулась, и Ричи спиной почувствовал шороховатость принтерной бумаги. Стало даже щекотно. Вверху стрекотал кондиционер, прохладный воздух холодил Ричи предплечья и голую кожу живота, там, где не прикасался Эдди и не укрывала ткань. Неудобство было пустячным, и Ричи про него тут же забыл. Он зачем-то расстегивал мелкие пуговицы каспбраковой рубашки, которые никак не поддавались и выскальзывали из рук, в конце концов Ричи потерял всякое терпение и прекратил пытаться, просто просунув пальцы в дырки между петлями и погладив жесткую корочку чужого шрама. Эдди никому его не показывал, даже Неудачникам. Когда все собрались на прошлый Новый Год, он единственный, кто до конца ночи сидел в жарко натопленной гостиной дома Хэнскомов в шерстяной водолазке в снежинку. И даже воротника не отогнул, когда виски заблестели от пота. Для него этот рубец оставался чем-то глубоко личным, горьким воспоминанием, которое они с Ричи поделили на двоих, вечной памяткой, и только Ричи и мог трогать поджившую коричневатую строчку вдоль чужой груди, долго, руками, ртом, осознавая, что все, наконец, кончилось. И что Эдди живой, только малость заштопанный. И что прошлое навсегда запаковало свои скелеты в шкафы и никогда, никогда не вернется. Шрам давно уже не бугрился, выровнялся и ощущался просто шершавым мелким пунктиром. Эдди вздрогнул, когда Ричи по традиции провел по нему, легко, без нажима, но ничего не сказал, только заглянул в глаза. Внимательно, будто это не его Ричи трогал за зашитую рану, а себя самого. — Ну фетиш у меня, — пожал плечами Ричи. В занимаемой им позе вышло, как нервный тик. — Что тут сделаешь? — На царапины? — На тебя, блин, неужели непонятно. Вон у тебя сколько сертификатов на полках, что ж ты так тупишь? Эдди в отместку укусил его под челюстью, жадно, до белого следа, до будущего засоса, до горестного вздоха девочек-визажистов в гримерке послезавтрашнего ток-шоу, где Ричи был специальным гостем. Ричи некстати вспомнил Эдди-ребенка (хотя обычно не имел привычки думать о детях во время петтинга): такого же вредного и на все отвечающего. В тринадцать он просто дубасил Ричи по спине, когда тот говорил что-то злоехидное, в сорок — закусался. До восьмидесяти Ричи, слава богу, доживать не планировал. Эдди вытащил ему ремень из шлевок. Годы параноидально скрываемой ориентации натаскали Ричи, как собаку Павлова: он возбуждался довольно быстро, привыкнув к острой нехватке времени и опасаясь оказаться уличенным. Кого и нужно было наглаживать и разнеживать до нечленораздельных стонов сквозь зубы — так это Эдди. В выходные, когда тот не подрывался на работу, они с час праздно валялись с утра в кровати, пока Ричи находил новые способы заставить Эдди звучать по-новому. У него был потрясающий потенциал будущего камерного оркестра, столько нежных и тихих, громких и ярких нот он выдавал, если потрогать там или по-особому нажать здесь. Ричи прямо умирал, как тащился от этих постельных сонантов. Все его шаблонные кинки, вычерпнутые из сотен мегабайт просмотренного за жизнь гей-порно, ничего не стоили против ста семидесяти трех сантиметров одного Эдди Каспбрака. Ричи приподнялся, чтобы Эдди мог сдернуть ему джинсы пониже. Лопатки проехались по бумаге с шорохом. Рубашка у Эдди была вся мятая-перемятая от беспокойных тозиеровых ладоней, на шее краснели тонкие линии ногтей — тоже работа многозадачного Ричи. Часть прядей дугой висела над лбом, качаясь от любого движения. Прямо-таки хаотичный доппельгангер утреннего упорядоченного Эдди. Ричи еще раз поймал его рот в поцелуе, буквально вылизал изнутри языком нёбо, даже ощутил незаметный вкус эвкалипта от зубной пасты, несильно потянул за волосы, и да, Эдди издал очередной замечательный звук из своей коллекции: что-то среднее между коротким взрыком и шумным вздохом. Лауреаты Грэмми подохли бы от зависти. Эдди подтащил его обратно к краю стола. Ричи ощутил себя гоночным болидом. Он сел по-человечески, потому что локти затекли и прилипали к бумаге. Часы на противоположной стене отстукивали секунды. — Минут двадцать еще, — на всякий случай оповестил Ричи. Эдди за временем явно перестал следить, хотя так и не снял свои Тиссоты, и теперь их железный браслет царапал Ричи кожу на бедре. — Ну ты сам предложил, — Эдди вошел в какой-то охотничий азарт, у него аж ноздри раздувались, пока он снимал с Ричи трусы, и ямки на щеках стали еще резче и глубже от ухмылки. — Я говорил, что времени мало. — Я от своих слов не отказываюсь, — с максимальным достоинством человека, которого в прямом смысле практически держат за яйца, произнес Ричи. — И мы вроде договаривались на дуэт, а не на мое сольное выступление? Эдди похлопал глазами. Ричи опустил вниз руку, которой держал его за шею, и провел пальцами вдоль шва на ширинке эддиевых брюк. Там все было в порядке: член ощущался через тонкую ткань. — Салфетки, — только и сказал Эдди, проводя ладонью у Ричи от пупка вниз, к лобку в мелких пенечках несбритых волос. В радужках у него почти не осталось карего, только густой непроницаемый мрак. Стало душно, несмотря на вовсю работающий кондиционер. — Да боже мой, — задохнулся Ричи от двух вещей сразу: возмущения, потому что, вообще-то, этими руками он только что гладил кое-кого везде, где мог, и ничего, и от того, как Эдди правильно и хорошо положил ему ладонь на член. — Прямо вот самое время. Типа мне щас мыть руки, когда ты мне дрочишь? — Для чистоты никогда не бывает поздно, — менторским тоном ответил Эдди, проводя большим пальцем у Ричи под головкой. — И не мыть, а протирать антибактериальными салфетками с ромашкой. — Как ты это говоришь… Однажды у меня встанет в отделе бытовой химии в супермаркете, — вздохнул Ричи, нашарил где-то эти ебаные салфетки, раздергал пачку, вытащил две штуки, кинул в кучу к ботинкам и свитеру, судорожно обтер между пальцев, боясь забыть последовательность действий, потому что Эдди не планировал притормаживать и с самым, блядь, невинным лицом ангела с Сикстинской капеллы стоял и водил ладонью по его члену. Впрочем, для ангела у него были слишком черные глаза и слишком искусанные красные губы. Эдди выбрал отличный темп, у Ричи аж пальцы на ногах поджались. Вроде, ничего особого не происходило, что вообще могло быть тривиальнее незамысловатой дрочки, а Ричи чувствовал, как плывет. В его жизни были мужчины — не так много, не так долго, но были — более податливые, более готовые к сексу что на столе, что на вешалке для одежды, но именно это вот ощущение — когда тело кажется полым и мягким, кровь — горячей, а сердце — отбойным молотком, — для Ричи стало каким-то откровением за прошедший неполный год. Словно всю жизнь он глотал углекислый газ, снимая коробку из-под телевизора под автострадой, а потом переехал в виллу у озера и смог впервые вдохнуть полной грудью. В общем, с метафорами у Ричи честно складывалось на троечку. Как хорошо, что он писал шутки, а не стихи. Молния каспбраковых брюк разъехалась с тихим вжиком. Ричи соскользнул со стола вниз, чтобы они с Эдди находились на одном уровне, теперь под задницу упирался край стола с плетеным кантом. Часть бумаги сползла следом и опала у ног, как листва по осени. Количество вещей на полу множилось с какой-то катастрофической скоростью. Эдди на это даже ничего не сказал. Он дыханием сбил часть волос со лба, красиво, как в слоу-мо. У Ричи от накатывающего возбуждения в глазах стало мутно, но он взял себя в руки. Точнее, взял не себя, а Эдди за член, но в руки же. На самом деле теперь было не очень неудобно. Кисть приходилось выворачивать под почти болезненным углом, деревянный бортик с силой впивался в поясницу, пальцы пахли богомерзкой ромашкой и мылом. Секс на столе оказался довольно переоцененной историей, особенно когда тебе сорок с маленьким хвостиком, и ты уже не можешь гнуться во все стороны, как гуттаперчевый мальчик, и кончать от одного взгляда. Но Ричи сам в это полез, да еще и затащил такого великого поборника планирования, как Эдди, поэтому другого выбора, кроме как получать удовольствие у него не было. — Иди сюда, — попросил Ричи. Эдди послушно ткнулся носом в чужое плечо. Теперь его ладонь двигалась слишком медленно, в противовес Ричи, который дрочил ему, как себе — резко, быстро и почти остервенело. — Ты реально ждешь уборщицу? — поинтересовался Ричи, прерываясь на подышать после каждого слова. — А говорил, никаких извращений. Эдди промолчал. Где-то в глубине его горла родился еще один потрясный звук. В этом плане они отлично дополняли друг друга: не затыкающийся Ричи, у которого рот был как дверца дешевого седана: не ебанешь — не закроется, и уходящий в невербалику и музыкальные междометия Эдди. Кто-то прошел за дверью, по полу с грохотом проехались колесики ведра. Ричи решил, что ему все равно, и размазал Эдди по члену выступившую скользкую белесую каплю, потому что дрочить насухую было таким себе. Это дома в спальне проблем не возникало: Эдди готовился к сексу тщательно, как к спецоперации, и смазкой обливался по самые уши во избежание рисков. Ведро повезли обратно. Оно споткнулось о стык между плитками и звучно расплескало воду. Чей-то голос проклял все на свете, начиная от сотворения мира и заканчивая победой республиканцев на последних выборах. Эдди всхлипнул Ричи в взмокшую шею, когда он отстранил от себя его руку и взял оба члена: эддиев и свой — в ладонь. — Это потому что мы проебываем дедлайн, — пояснил ему на ухо Ричи. — Осталось пять минут так-то. Так быстрее будет. — Да не зайдет уборщица, боже, — глухо прошелестел Эдди. — Она меня и так боится. Ну Ричи это вот вообще не удивило. Эдди вдавился ему в руку пуговицами своей рубашки. Ричи скосил глаза, посмотрел, как верхний свет падает на чужое лицо, удлиняет тень ресниц, вычерчивает складки у носа. Эдди вернул взгляд (почувствовал, наверное, кожей), вскинул голову. От удовольствия у него кривились брови и круглился рот, и это придавало ему какое-то почти трогательное удивленное выражение. Ричи прижался губами к влажному эддиеву лбу, задев ободком очков. Эдди часто задышал. Потом прищурился, положил ладонь Ричи на голую спину, вдавился пальцами, промычал что-то неидентифицируемое, тягучее. Вздрогнул сразу всем собой: плечи дернулись вверх, как от разряда, упали влево неуложенные волосы, потому что Ричи надавил сильнее, провел скользкой ладонью вниз, насколько хватало обхвата, пережал тонкую змеистую венку у основания члена Эдди. За стеной вытолкали, наконец, застрявшее ведро. Хлопнула соседняя дверь. Гудение кондиционера перемешалось с белым шумом в ушах. На мгновение Ричи потерялся в пространстве, потому что ему было хорошо, и Эдди было хорошо, и между пальцами текла липкая густая сперма. Он догнался в два приема: в два коротких резких толчка, потому что Эдди положил ладонь на его ладонь. Перед глазами завертелись олимпийские кольца, Ричи сморгнул — они сузились до точек и пропали. Эдди лег ухом у него под ключицей, пошевелил зажатой рукой, разминая. Через половину минуты он все-таки не выдержал, отстранился, и как был, с членом наперевес, полез в горку вещей на полу. Ричи пронаблюдал за ним с сытой ленцой, обмякая на столе. Эдди зажал чистыми большим и указательным тозиеров свитер, откинул в сторону, вытащил салфетки и гордо помахал ими, как боевым трофеем. — Вернись обратно, — попросил Ричи. Он вообще-то немножко отходил. Ему хотелось просто расслабиться, а не кварцеваться. Позади был только стол с порядочно полысевшей дорожкой бумаги на стекле, но Ричи непривередливо залез на него обратно. Эдди и правда пришел, ссутулился и снова занял позицию ухом на плече. Ричи положил ему подбородок на макушку. Эдди негромко причмокнул губами и отклеил липучку с пачки. Достал салфетки: сразу все. Начал вытираться сам и вытирать Ричи, скатывал использованное в комочки и запихивал обратно в пустую пачку. — Вероятно, ты не пожалел, что согласился, — подначил Ричи. — Я сейчас оттираю свою жалость от твоей ладони, — в тон ответил Эдди. Он держал Ричи за запястье и скреб ему скрученной в жгутик салфеткой по перепонкам между пальцев, видимо, планируя не только убрать сперму, но еще и почистить поры и открыть чакры. Возле двери позвенели ключами. Ричи вскинулся, поправил очки, потом понял, что надо поправлять совсем не это. — Зайдите попозже, пожалуйста, — крикнул Эдди, продолжая отлеживать Ричи плечо, и потянулся за его второй рукой. — Я пока здесь занят. Все тут же затихло. — Хорошо, загляну к вам в последнюю очередь, мистер Каспбрак. Мистер Каспбрак подцепил чужие трусы за резинку и надел их, где были. — И воду не забудьте поменять перед этим. — Обязательно, мистер Каспбрак. Шаги прошлепали мимо, туда же поехало ведро, подпрыгивая колесиками. — А вот попробовали бы на полу — ей бы вообще ничего мыть не пришлось, — сообщил Ричи. Эдди перекосился и брезгливо дернулся, но Ричи ловко перехватил это движение и прижал его голову обратно к себе. Он чувствовал себя приятно опустошенным и крутил лодыжкой в воздухе. Рядом Эдди дышал уже размеренно и ровно, его волосы щекотали нос. Ричи раскатал футболку обратно, переместился повыше, чтобы было удобнее обниматься. Стол скрипнул. Эдди никак это не прокомментировал. — Ты слышал? — встал на охуенно тонкий лед Ричи. — Ну да, — сказал Эдди, пытаясь одной рукой вдеть язычок в дырку на ремне, а другой — держаться за чужое плечо, — забей. Будет что вспомнить холодным осенним вечером, пока разбираю документы, верно? Ричи заглянул ему в лицо. Эдди подмигнул. Потрясающе.