Так что туши огонь!

— Нога. Эдди посмотрел на него, как на придурка, и сдунул со лба волосы, которые тут же упали обратно. — Ага, у меня самого таких две штуки, как и у тебя. Если это все, то я, пожалуй, продолжу. Он снова двинулся: еще выдерживая темп, чуть дрожа напряженными локтями, мучительно сведя брови, Ричи укусил себя изнутри за щеку, потому что так было хорошо и точно, и Эдди нашел правильный угол проникновения, казалось бы — лежи и радуйся, пока тебя качественно трахают, но нога же, нога! Немножко боли в сексе? О да, после примирения с самим собой — спасибо многомесячной терапии и Эдди (ему вот вообще за все), — Ричи решил, что готов к постельным экспериментам, поэтому не воспротивится, захоти Эдди, допустим, связать его в рогалик при помощи бондажа или там обкапать воском. Эдди, конечно, максимум, что делал: так это дергал за волосы, как за вожжи, когда Ричи ему отсасывал, но для кинка, в принципе, годилось. Туториалы по шибари он смотрел с вытянувшимся лицом, нервно хлебая ромашковый чай из кружки, и заявил потом, что вероятность отмирания какой-нибудь части тела из-за недостаточного притока крови не является оправданием эстетики. С воском разобрались еще быстрее: обстоятельный Эдди скинул в Вотсап список тех противоожоговых мазей, пластырей и обеззараживающих средств, которые надо будет приобрести, и пока Ричи отлистал сообщение к началу, его уже отпустило. На самом деле, и вполне традиционный (ха-ха) секс Ричи устраивал, потому что вторым участником процесса был Эдди. Со всей своей симфонией звуков: гортанных взрыков, межзубных стонов, шумных выдохов, с горячими ладонями, с чувствительной шеей, на которую подуешь — и мурашки, с удивительно светлыми, прозрачными почти, волосками в паху, с треугольником родинок на изнанке левого бедра, с расчерчивающей грудь кривой линией шрама. Нестерпимо красивый и словно специально созданный гейским боженькой, для того, чтобы Ричи в него падал и падал, как Алиса в кроличью нору, и не мог и не хотел остановиться. Эдди до сих пор смущался, когда Ричи его рассматривал, запоминал заново. Не пальцев в заднице, не языка на члене, а взгляда, и глаза отводил, и слабо рдел кончиками ушей, и стремился перенаправить от себя внимание. Но Ричи в этом плане был упорнее бронепоезда, и все равно смотрел. Наверстывал сгинувшие безвозвратно двадцать семь слепых, темных, путаных лет. Компенсировал, запасался впрок. Так вот. Сначала шло отлично: поели ризотто из ресторана, выпили по бокалу белого, начали целоваться на диване, переместились наверх, Эдди отправил его в душ, сам расстелил кровать, надел чехол на подушку, которая традиционно подкладывалась кому-то из них под поясницу, разделся, подождал Ричи. Ричи пришел еще невысохший, с мокрой спиной, с влажными от пара волосами, шлепнулся на чистую простынь, перекатился, раскидал руки и ноги, будто снежного ангела делал, сказал: «давай, блин, люби меня, Спагетти». Эдди кивнул с очень серьезным лицом. Они снова целовались, но теперь лежа. Ричи гладил чужие бока и плечи, обводил ногтями соски по ореолу, вдавливал пальцы в эддиевы позвонки на шее: с первого по седьмой и обратно, и ловил ртом его удовольствием рожденные всхлипы. Подставлялся под кипяточные касания ладоней, ощущал, как кожа под ними фантомно плавится. Когда перестало хватать дыхания, стукнул пяткой Эдди по бедру, чтобы он переходил уже к более активной фазе. Эдди медленно вывернулся, отступая губами и пальцами, перелез вбок, достал из-под кровати какую-то свою суперсмазку без запаха, без парабенов, прошедшую сто и один этап очищения, прежде чем дойти до тозиеровой задницы. Облился ей сам и облил Ричи так, что он себя трехступенчатым водопадом почувствовал. Чего-то там еще покопался. Эльдорадо, что ли искал, у Ричи в прямой кишке. Дал ему подушку, подумал, забрал, положил как надо, но уголок впился Ричи в крестец, он поерзал, Эдди заметил, расправил ткань, взялся за тозиеровы лодыжки, что-то сказал. Кому — непонятно. Ричи уже поплыл и слышал только, как гудит в ушах кровь. Но кивнул, дернув уголком рта. Эдди тоже кивнул. Теперь это походило на встречу президентов на очень специфическом саммите. Если бы все заседания проходили в таком формате, мир мог бы не думать о ядерной войне, а Леннон — заплакать от счастья на своем облачке. Ричи развел колени, Эдди сморгнул, провел ему от щиколоток выше — к бедрам, крепко вмял ладони, словно пытаясь удержать. А Ричи никуда и не собирался. Он-то был где надо: здесь. На этой кровати, в этой комнате, в этом доме. С этим человеком, долго, до мелкой сладкой дрожи, тянущим момент, хотя Ричи в ванной не в Монополию с собой играл, и только что флажками не махал, что готов. Пришлось подцепить Эдди ступней под задницу, потянуть поближе, схлестнуть, насколько возможно, за его спиной ноги. Это решение стало роковой ошибкой спустя несколько минут, когда Эдди, наконец, нашел применение своему члену и мягко въехал внутрь. Поняв, что дальше он справится без понуканий, Ричи расслабил колени, разогнул правое. А левое нет. Очень интересно. Ричи думал, что еще лет пятнадцать у него есть, но ехидный организм решил обкатать демо-версию старости прямо, блядь, сейчас. И сразу в хардовом режиме: никаких тебе, Ричи Тозиер, резервных хпшек, выносливость с ловкостью тоже выкрутим на минимум, финальный босс — ревматоидный артрит, ну давай там сам как-нибудь. Такая вот карма за лишние двадцать минут в зале с утра. Господи, да Ричи даже ходить туда не хотел — сначала просто по приколу таскался за зожником Эдди, пялился на его жопу в красных (ничто не забыто!) найковских бермудах, когда он наматывал километры на беговой дорожке, а потом тоже начал чем-то себя занимать. Чтобы не стоять без дела. Без больного энтузиазма, но крутил педали велотренажеров, скакал на степпере, даже к «бабочке» проникся через пару заходов. И как отплатило ему за оздоровление собственное тело? Заклинившим во время секса коленом. Десять предательств из десяти, извини, Иуда. Эдди прикусил зубами верхнюю губу, оттянул, отпустил, Ричи нашарил его упершуюся в кровать ладонь, обхватил запястье пальцами, почувствовал чуть вздувшуюся от напряжения ветвистую вену. Поднял глаза: у Эдди постепенно заволакивало радужку черным, словно на полную луну зрачка находили ночные облачные тени. Такое надо было зацикливать и показывать на широких экранах интерактивных арт-выставок, чтобы люди плакали от поразительной силы искусства. Но. Когда Эдди отодвинулся, наполовину вышел, подбил подушку, коснулся Ричи внизу, под яйцами, и еще ниже (анальная, блядь, инспекция), и толкнулся опять, но немного под другим углом и порезче, Ричи захватил ртом воздух, как рыба, его слегка протащило вперед-назад по простыне. Нога автоматически съехала с эддиевой ягодицы. Отдача от внезапной смены положения не заставила ждать: коленную чашечку прострелило болью. Ричи вздрогнул, Эдди со своей стороны посчитал это невербальным сигналом начинать ускоряться. Нет, вообще Ричи был только за: Эдди всегда долго раскачивался, иногда доводя буквально до исступления своей патологической скрупулезностью и нежеланием доставить дискомфорт. Объяснения, что бояться нечего, и больше дырок в Ричи, чем мать-природа, он все равно не сделает, работали через раз. И теперь, когда Эдди в кои-то веки сподобился сократить постельный аперитив и подать основное блюдо в виде своего охуенного (ладно, не лучший каламбур) члена в максимально растянутый, смазанный, стерильный до скрипа тозиеров анус, усиливающаяся ломота в колене спутала планы. На чаше весов лежал либо полумазохистский оргазм с расхлябанным окончательно мениском, либо обезболивающее и срочная эвакуация в ближнюю больничку, потому что просто так Эдди бы ничего не оставил. Выбрать помощь друга для выбора ответа Ричи не мог, потому что его друг, соулмейт, совладелец земельного участка в Пасадене (для будущего загородного дома), главный критик, личный врач и дежурный по чистоте в одном лице сейчас был занят тем, что его, Ричи, трахал. Со зрителями тоже не сложилось: торшер, лакированная тумбочка и комод в силу своей неодушевленности советов не давали принципиально. Да и вообще размышлялось в такой обстановке не то чтобы очень: Эдди что-то музыкально выстонал, запрокинул на мгновение шею — остро очертился дернувшийся кадык, — оторвал чистую ладонь от постели и тронул Ричи за лицо. Погладил от виска к щеке, Ричи в каком-то ебанутом (обычном) порыве повернул голову и лизнул каспбраковские пальцы. На конструктивное решение проблемы это походило меньше всего. Эдди заморгал, но руку не отнял. Ричи взялся языком за его указательный: кожа как кожа, шершавая подушечка, обрезанный под корень ноготь. Все знакомое. Несильно сжал зубами фалангу, Эдди над ним вскинулся, как мустанг, убрал обслюнявленный палец, наклонился, налег, сощурился, загнал член так глубоко, что у Ричи перед глазами жизнь промелькнула, и под веками появились вращающиеся цветные круги. Его снова дернуло вверх. Сраная нога выразила протест и заныла. Это была совсем не та боль, которую Ричи рассчитывал хоть когда-либо ощутить в койке. Абсолютно не эротическая, а какая-то занудная и стариковская. Мешающая, портящая. Собственно, где-то здесь состоялся эпохальный диалог про ногу. Через секунду он, конечно, продолжился, потому что Эдди. — Что нога? — уточнил. — Не работает, — доверительно сообщил Ричи. Зря, потому что Эдди тут же замер, захлопнул приоткрытый покусанный рот. Потряс головой, трудно сгоняя возбуждение, и Ричи стало стыдно, что он влез со своей идиотской ногой (подумаешь, закололо, не маленький же мальчик, чтобы с ним нянькались) и сбил им весь настрой. — Какая? Давно? Пульсирует или тянет? И ты молчишь? — Левая. В колене что-то. Потянул, может, на тренировке. Не так уж сильно, да почти прошло. Ну Эдди-то знал его, как облупленного, со всеми трещинами, побитостями и сколами, поэтому не поверил. — Давай-ка без героизма, — сказал он, пытаясь раздышаться нормально. — Лежи, не шевелись, я сейчас позвоню доктору Сташеку. Сташек был их с Майрой частным терапевтом последние лет восемь. При разводе Эдди забрал его себе, прямо прописав отдельным пунктом в договоре о разделе имущества, потому что поиск другого настолько же терпеливого и со всем смирившегося врача занял бы пару вечностей. Сейчас Сташек курировал и ричиевы болячки заодно, даже не удивляясь, почему вместо жены Эдвард Каспбрак приводит ему теперь мужика в стремных очках. — Ну нет, — возразил Ричи. Эдди все еще был в нем, хоть и практически не двигался — сдерживался. Отпускать не хотелось. Чтобы Эдди тревожно хмурился, чтобы вставал, одевался вялыми пока руками, захлопывался, как чемодан, навешивая кодовый замок на вот это свое чувственное, неподатливо раскрывающееся из-за непривычки, и шел разгребать новую проблему. — Только после того, как ты меня дотрахаешь. Эдди вздохнул, ласково погладил Ричи по бедру. — Ну вот как я смогу, зная, что у тебя нога отнимается? А если станет еще хуже? — А мне предлагаешь к нашему польскому Дулиттлу со стояком ехать? Пан доктор, не поверите, как понял, что у меня, как у Барби, колени не гнутся, так шишка и встала сразу. Ричи сложил на груди руки. На самом деле, боль, раздражение на ситуацию — мелкая склочная злость на себя, на треклятую качалку, на выебывающуюся конечность, перевешивали желание, но он упрямился. Вот надо же было ляпнуть что-то такое при Эдди, для которого даже простая царапина лежала в одной ценностной категории с огнестрелом. Всполошить и себя, и его, и обеспечить им незабываемое продолжение вечера в кабинете МРТ. — Я слышу, что ты думаешь, — сказал Эдди. И откатился, теперь уже совсем, оставив Ричи неудовлетворенным и разобиженным на целый мир бесполезным кожаным мешком с обмякшим уже членом и грустно сжимающейся задницей. — Ну и хорошо, почерпнешь кое-что новое. — Не уверен, что «господи, блядь, ну еб твою мать» может считаться прорывом в современной лексикологии. Эдди вытащил из-под него подушку, осторожно подложил под многострадальное колено, склонился и тронул его ртом, приложился щекой. — Я вызову на дом доктора, хорошо? Пусть просто посмотрит, а там решим, ехать ли в больницу, или и правда нестрашно. — Ладно, — отмахнулся Ричи. Ну как так-то. Настроения не было, секса (уже) тоже, и Эдди ускользнул из рук в ванную: то ли дрочить, то ли звонить Сташеку, главное, чтоб не совмещая. Бессилие порождало смутное желание закатить истерику в лучших традициях домохозяек в климаксе. На роду у Ричи, что ли, было написано все портить? Эдди высунулся из дверного просвета уже в трусах и носках, прижимая плечом к щеке телефон, расчесывая согнутой в грабельку ладонью волосы: — Перестань. — Я ничего и не делаю! — буркнул Ричи. — Так и надо, — кивнул Эдди. Он открыл рот, собираясь что-то досказать, но трубка заговорила. Эдди вернулся в ванную. Ричи посмотрел в потолок. Надо было встретить Эдди лет двадцать назад, чтобы впереди — вся калейдоскопная бесконечная молодость: без скрипящих суставов, без складок на шее — колец на срезе дерева, без номера нотариуса на стикере у зеркала, без седых волосков в щетине, без планов, без дурацких навьюченных недожизней. Надо было никогда не забывать Эдди — вот что. Взрослеть с ним, чтобы наблюдать, как из мальчика-цветочка (венериной мухоловки, а не фиалки, если вдруг) он израстал в теперешнего себя, и чтобы он тоже видел ричиевы реперные точки. Воскресить бы Пеннивайза, а потом ебнуть снова, с особой жестокостью, потому что-то их лайтовое убийство в пещере не могло возместить не подлежащие обмену и возврату годы. Неужели так все и начнется, да? Одно зацепится за второе, прогромыхает тяжелый мельничный жернов возраста, перемолет оставшееся в серую пыль. Скоро жрать лекарства станет жизненной необходимостью: не слабенькие седативные (Ричи), не витаминные комплексы (Эдди), а целые пригоршни таблеток от того и сего. Доктор Сташек поселится в кладовке: так быстрее до них добираться. Однажды даже ступеньки на сцену покажутся путем на Эверест. Ричи всегда такие мысли отгонял на периферию сознания, чтобы радоваться тому, что получил, но тут реальность в буквальном смысле пнула под коленные чашечки, и откуда-то тараканами повылазила вся эта экзистенциальная пакость. Работка для психотерапевта, которому Ричи один приносил больше денег, чем остальные клиенты вместе взятые. Эдди снова появился: по-прежнему в двух вещах, но без айфона. Сел на кровать с краю, потом вообще лег рядом, кое-как втиснувшись в свободное узенькое пространство. — Ну и? — поинтересовался Ричи. — Мы так и будем врача встречать: ты в трусах, а я голый? Или у нас намечается оргия? — Очень смешно. — Ты забыл, с каким светочем юмора живешь. Эдди ткнулся ему носом в плечо, Ричи поднял руку, чтобы он под нее лег. Поворошил ладонью чужие волосы, растрепав заново. — Вот Сташек удивится, ты целых недели две не тряс его, мы почти шли на рекорд. Эдди вздохнул. — Ну, допустим, одну… Ричи повернулся, привстал и подпер подбородок кулаком. — Я чего-то не знаю? — спросил он. — Помнишь стол в моем кабинете? — О да, Ричи отлично его помнил! И вспомнил бы еще разок (два) при возможности. — Короче, он реально начал скрипеть от любого движения, я заказал новый, его доставили, а в дверь стол не лез: места не хватило. Пришлось помогать разбирать, чтобы занесли по частям, мне дали держать здоровую такую боковую доску, и я потянул спину. — Ты что, украл у меня лавры превращения в деда? — возмутился Ричи. — И что дальше? — Ну я поехал к Сташеку, он объяснил, что пока все нормально, помажусь там пару дней мазью, но в следующий раз мне лучше воздержаться от тягания столов. — Ага, а мне ты ничего не рассказал. — К слову не пришлось. Анекдот просто. Ипохондрик не нашел, куда прикрутить обсуждение настоящей (неужели) проблемы. Ричи окончательно перекатился набок, откинув надоевшую подушку. Эдди рассеянно рисовал ему какие-то узоры на животе, бросая на полпути завитушки и начиная заново. Потом подгреб к себе ноги. И тут Ричи понял: Господи, да Эдди тоже боится этой херни. Он же с детства искал у себя рандомные недомогания, но не находил. Говорить о надуманном было просто (ага, не подтвердилось, ага, показалось, едем дальше), но о настоящем… Очевидно сложно признавать, что умозрительные болячки — строчки из медицинского словаря, постепенно претворяются в реальность, пока время неостановимо течет между пальцев, как вода. — Значит, теперь мы две дряхлые развалины, — Ричи подтянул Эдди к себе, положил ладонь на чужую спину. — В другой раз я хочу слышать режиссерскую версию событий, а не краткое саммари после. — Куда оно тебе, в материал для стендапа? — задушенно произнес Эдди. — В личную геронтофильскую коллекцию. Хотя, наверное, я не имею права зваться геронтофилом, раз сам уже старый. Ладно, просто держи меня в курсе. Эдди хмыкнул. Ричи интерпретировал это как согласие. — У нас кризис среднего возраста, да? — Эдди просунул ему под локоть руку, уперся лбом в грудь. — Когда бежишь за поездом и никак не можешь принять, что он уже ушел, и можно сесть лишь в следующий. А хочется в тот. А его нет. Да ты и бежать не можешь толком, так, плетешься. — Давай я позвоню своему психотерапевту, — предложил Ричи. – Пусть тоже приедет. Встретится со Сташеком, это будет самый амбициозный кроссовер века, круче Кинг-Конга с Годзиллой. — Потрясающе. Мой врач против твоего. — Ну а как еще развлекаться старперам. Эдди поворочался, волосы мазнули по ключицам, ступня в носке задела Ричи ноги, он расцепил сомкнутые лодыжки, и Эдди с готовностью сунул туда свою. Ричи провел пальцами ему по лопаткам, торчащим из-за неудобной ссутуленной позы. Позади была целая кровать, но они, как два идиота, разумеется предпочли лежать на самом краешке, рискуя свалиться и отбить то последнее здоровое, что у них еще осталось. — Бен с Беверли хотят ребенка, — после недолгого молчания сказал Ричи. — У них в новом доме остались две пустые комнаты. Под детскую и игровую. — Да, — кивнул Эдди. — Там уже обои с мишками поклеили, Бев показывала, когда я приезжал весной по поводу страховки на жилье, они попросили помочь оформить. Ты еще в туре был. — Как им не страшно? Бев, конечно, не покажет, но все-таки. Типа ей же тоже сорок один, у нас-то максимум через несколько лет член не встанет, а у нее риски, подтвержденные Всемирной организацией здоровья. — Страшно, наверное, — Эдди поднял голову и чуть не ударил Ричи макушкой по челюсти. — А кому нет? Но есть то, что сильнее страха. То, что всегда перевешивает одну чашу весов, то, ради чего можно действовать вопреки. Так что они точно справятся, а нам через год эту детскую от пола до потолка Лего забивать. — Но на коленях я малыша покатать не смогу, если так продолжится. — А я на спине не повожу. — Мы будем самыми нелюбимыми дядями, вот ужас. Которые приходят только покряхтеть в кресле под мыльные оперы. Эдди хрюкнул от смеха. Ричи слегка попустился, глядя, как трясутся чужие плечи. Он сполз пониже. Одна щека у Эдди сплюснулась о кровать, так что ямку было видно только на правой. Ричи обвел ее пальцем и надавил. Эдди не возмутился, потому что еще хихикал, сощурившись до щелочек, прикрыв рот запястьем. Долго. Ричи не помнил, чтобы Эдди так долго смеялся над шуткой. Он отвел его ладонь и поцеловал в дрожащие губы, взялся за затылок. Надавил на грудь, заставляя Эдди откинуться на спину, и потянулся следом. Место кончилось. Эдди завел назад руку и уцепился за спинку кровати, чтобы не упасть, уперся локтем в тумбочку. Ричи огладил его одним неразрывным длинным движением от горла вниз, вдоль шрама, к пупку, до самой резинки трусов. Лег сверху, и это было вторым роковым решением за сегодняшний вечер: Эдди повело влево, он случайно разжал ладонь, ногами съехал на пол, а Ричи вообще ни за что не держался, кроме как за чужой бок, поэтому силе земного притяжения ничего не мог противопоставить. Естественно, они ебнулись. Хорошо, что на ковер. — Какой пиздец, — прокомментировал Эдди. — Да ладно, ничего же не сломали, — ответил Ричи. Он упал более удачно: на Эдди, и летел, следовательно, меньше. — Я про то, что с такого ракурса вижу пыль под кроватью. — Я пропылесошу. Эдди как-то сразу обмяк и замер. По низу потянуло сквозняком. Ричи поежился, Эдди положил свои ненормально горячие ладони ему на спину. Стало теплее. Ричи поставил в уме галочку спросить у Сташека, существуют ли анализы на пирокинез. Свет доходил до пола слабо, спотыкаясь о кровать, ломаясь об тумбочку. Мешался с тенями углов, льнул к ворсу уже зыбким сумраком. Лицо Эдди выделялось контрастом: бледное, задумчивое и тихое. Завершенный, любовно выписанный портрет на фоне схематичного наброска спальни. Когда-то у него впадут щеки, заострится нос, кожа покроется рябыми пигментными кляксами, одрябнет — неумолимо подступающее время перерисует Эдди заново на том же холсте. Подмажет, соскоблит что-то, сузит, обкромсает потом затупившимися ножницами Это ничего. Там, сквозь слои, все равно проступят язвительный рассудочный мальчик, продирающийся сквозь тернии материнской любви подросток, жадный до нового опыта студент, женатый на привычке усталый муж, гордость страховой компании, пожертвовавший собой друг, трудно дышащий пациент захолустной больницы, заново обретенный смысл — все те, кого Ричи застал и кого нет, но любил заочно. И те еще, кого ему только предстоит увидеть. Тут-то он не опоздает, больше никакая инопланетная или локальная херня не помешают Ричи следить, как Эдди утраивает свою коллекцию уродливых пледов, покупает билеты в консерваторию и кладет зубы в стаканчик на ночь. Рядом с ричиевыми зубами, ок? Хотя, конечно, последнее относилось к области фантастики: во-первых, съемная челюсть негигиенична, во-вторых, на будущую пенсию Эдди вполне мог себе позволить поставить виниры в пять рядов, как у белой акулы. Ричи вытянул ногу, чтобы положить нормально, и вдруг понял, что она больше не болит. Вообще. Отпустило. Что ж, было похоже на знак. — Теперь ты угадай, про что я думаю. — Как включать наш вакуумный Бош? — отозвался Эдди. Ладно, допустим тот язвительный мальчик никогда из него и не уходил. — Да нет же. Отменяй Сташека. — Почему? — Мое колено снова в порядке. Ричи пошевелил им в доказательство. Тело послушно откликнулось на импульс. Ничего не хрустнуло, не заскрипело, значит, предложенный левел был пройден успешно. Легкая (относительно) катка. — Очень хорошо, но это не повод остаться без осмотра врача. Профилактика никогда не помешает. — Вызовешь завтра, у нас все равно выходной, — Ричи пересел на ковер, оттуда — на кровать обратно, потянул Эдди вверх. — Ну пожалуйста, ты ведь тоже от этого устал. Эдди сел и обнял руками лодыжки. Ричи знал: ему ведь и самому не нравились доктора, лекарства, анамнезы, рецепты — многолетняя рутина, приносимая в жертву тревожности, давно потерявшая вкус жвачка, въевшийся в сознание условный рефлекс, — но он в них нуждался. Как в том, что успокаивало его многие годы, дарило иллюзорную стабильность: доктор во всем разберется, лекарства помогут, протрешь пятьдесят дверных ручек антисептиком — и больше ничего не случится. И чем оно теперь обернулось. Ловушкой. Непрерывно орущей сиреной, оповещающей, что вот, мол, пора сворачивать планы, прятать амбиции, скоро медкарта станет толще всех вышедших томов «Игры престолов» вместе взятых, и из единственных доступных мечт останется лишь одна — безболезненно встать утром. — Что ты предлагаешь? — спросил Эдди, машинально расправив закатавшуюся резинку правого носка. — Поехали в Пасадену. — Сейчас вечер, мы доберемся глубокой ночью. — Да ну, полтора часа без пробок. Ричи прямо чувствовал, как его несло. Наверное, в мозгу перегорели предохранители. Казалось, если прямо сейчас он не сделает что-то, то взорвется. — У нас там тупо участок земли, стоянка и веранда: две палки, помост и крыша, ты хочешь вокруг них плясать, как у майского дерева? Ну да. Этап строительства заморозился еще в начале, потому что даже спустя полсотни просмотренных проектов от трех доведенных до нервного тика частных архитекторов, цельная картинка дома никак не складывалась. Нужны ли панорамные окна на первом этаже? Отсечка для чердака? Летняя кухня? Как оно отзовется? — Можем взять спальные мешки из кладовки. — Типа спать на улице? — Типа да. Территория все равно огорожена, ключей ни у кого нет. — А поесть? — Заскочим за какими-нибудь снеками в Костко. — А попить? — И за полторашкой воды. Или налей в свою термокружку чая, она все равно размером с цистерну. — Мы замерзнем. — Мы в Калифорнии, и сейчас август. И ты прямо вынуждаешь меня сказать банальщину про то, что я тебя согрею. Эдди пожевал губу. Выискивал еще уточнения, но Ричи держал оборону стойко, и ему пришлось прибегнуть к контрольному выстрелу. — Зачем? Короткий сложный вопрос. — Не знаю, — признался Ричи. — Вдруг, пока мы там будем валяться, в голову ударит мысль, каким должен быть этот дом. Я больше не хочу листать икеевские каталоги. В конце концов, там жить нам, а не отфотошопленным человеческим моделькам, и через десять, и через двадцать лет это по-прежнему должно остаться местом, которое будет нравиться. Эдди дернул ртом. — Садимся в следующий поезд, да? Ричи подумал: да. Да, пока станция не закрылась, пока горят подсвеченные табло платформ, пока приглашающе разъезжаются двери вагонов, пока метрономно стучат колеса, да, пока есть расписание, и двухсотфунтовая зевающая тетка продает билеты на кассе. Да, каким бы коротким или длинным путешествие не было. Да, если всегда можно отвернуться от окна с пролетающими мимо домами, школами, судами, больницами, кладбищами, толпами суетящихся людей и смотреть на того, кто сидит напротив. — У нас люкс на двоих, Эдди. Пожизненно выкупленный, ты в курсе? Эдди потер ладонями щеки и встал с пола. Прошел мимо, в ванную, захватил айфон, вернулся, натыкивая что-то большим пальцем на экране, выдвинул ящик с бельем, заглянул, взял, что надо, двинулся по комнате снова, включил верхнюю лампу и остановился около Ричи. Смска свистнула, доставляясь, Эдди кинул телефон на кровать, он спружинил и шлепнулся зеркальным яблоком вверх. — Машину поведу я, вдруг у тебя снова заболит колено, — сказал он и бросил Ричи трусы. — Возьми репелленты, что-нибудь непортящееся из холодильника, бумагу с ручкой, пледы и теплые носки. Ричи утвердительно покивал. Эдди распахнул гардероб, снял с вешалки штаны, разгладил, достал толстовку, вытащил футболку из стопки, перекинул вещи через локоть и через плечо глянул на Ричи. — У тебя есть пятнадцать минут, — предупредил Эдди, — или ты едешь голым в багажнике. — Есть, сэр, — отдал честь Ричи. Вывернул трусы швами вовнутрь, надел, тоже дошел до шкафа поискать не сильно мятые джинсы. В зеркальной дверце отразился Эдди, подпрыгивающий, как йо-йо, чтобы засунуть ноги в штанины и не уронить при этом кофты под мышкой. Ричи поймал его взгляд и показал палец вверх. Вообще-то, у него оставалось гораздо больше пятнадцати минут, если так подумать.