Чего ради?

Через пару дней меня бросила Кара и хоть после ее ухода стало немного полегче, мне всё равно смертельно хотелось выпить. На часах было 8 вечера и, схватив любимую серую толстовку, я побрел в сторону Блэка. Пока лифт ехал, дверь соседней квартиры начала тихо открываться. Мои опасения оправдались и из нее вышел новый сосед, мужчина лет тридцати по виду. Он слегка отшатнулся, не ожидав меня увидеть, но не пошел по лестнице. Пока мы неловко стояли в тишине и ожидали этот деревянный советский лифт, я успел заметить небольшие шрамы на его ладонях, шее, один на губе. Двери с типичным для них грохотом открылись и мы вошли внутрь. Тусклая лампочка на потолке чувствовала приближение своей кончины, светив перебоями. Я смотрел в спину соседу, одетому в кожанку, и старался лишний раз не дышать. Даже в этом мраке можно было заметить, что у него нет ни одной веснушки. Я стал всматриваться в открытые участки кожи и понял, что у него действительно их нет. Дело было даже не в их отсутствии, а в том, что он был рыжим без веснушек. Короткие растрепанные волосы и его небольшая бородка — были идеально рыжими, огненными, но веснушки ни одной. Я вздрогнул, когда лифт резко остановился. Мы вместе с лампочкой на мгновенье застыли, но она сдалась первой. В полной тьме, мой сосед тяжело вздохнул и принялся тыкать по кнопкам. Ни одна не работала, как и ожидалось. Тогда он наконец обратился ко мне. — Позвони кому-нибудь, — он будто специально понизил голос, чтобы я не стал заводить с ним разговор. — Если друг сейчас не работает, — я достал телефон из кармана и набрал Андрея. Спустя пару гудков он ответил и уже пулей летел в соседний дом к нам. Я настаивал, чтобы просто позвонил в аварийку, но ему надо же было припереться. «На всякий случай, — сказал он, — вдруг этот мужик зарежет тебя там, черт его знает. Так я на выходе у дверей лифта его сразу уложу.» Конечно, в таком тихом и замкнутом пространстве сосед все слышал, но никак не отреагировал. Пока Миронов собирался и бежал до моего дома, мы стояли в оглушающем молчании. Но чем дольше мы находились в этом чертовом лифте, тем отчетливее я слышал его дыхание. Сначала оно было ровным, но спустя минут десять, он уже дышал словно воздуходув на заводе. Откуда-то снизу послышалось, как открывается дверь в подъезд и влетает Андрей. Позвав его по имени, он быстро нашел этаж, где мы застряли: третий, а ведь почти приехали. — Из аварийки придут через минут пять-десять, — заорал Андрей, — ждите там! А еще мне вчера так фортануло, ты не поверишь! Я возвращался от Кати и смотрю — в траве возле дома лежишь чета. Подошел, пригляделся, а это нож. Причем, ладно бы обычный был, так этот весь с росписи какой-то: видимо дорогой очень, ручной работы хуе-мое. Ну, я и забрал его себе, — гоготнул он, — сейчас открыть вас попытаюсь им, как консервную банку. Рыбешеньки мои-и-и, — за дверью послышался неприятный скрежет, — ой, я его помял… Или нет, хрен знает. — Лучше сделай уже что-нибудь, а не пизди, — раздраженно крикнул любитель кожанок в ответ и пнул дверь. — Это что было? Ты там Змейкина не пришиб? — Заорал на весь подъезд Андрей. — Я тебе башку оторву за него! — Если ты не замолчишь сейчас, я его реально пришибу. — Ты тогда живым из этого подъезда не выйдешь! — Как и твой друг, — ответил он и замолк, когда на первом этаже послышались людские голоса. Это оказались работники аварийки, и я мысленно поблагодарил за них Бога. Когда они открыли двери, он пошел первым. Прямо у входа стоял Миронов, выпуская воздух из ноздрей, словно бык на красную тряпку. Он двинулся было вперед, но сосед толкнул его плечом и уверенно стал спускаться по ступеням. — Клаустрофоб, наверное, — сказал я Андрею, не отрываясь от удаляющейся кожанки, — такое бывает. — Уебок он, а не клаустрофоб.