Лекарство

19 век. Время светских встреч, ковбоев и науки. Мир — чистый лист, рисуй, пиши, твори. Позади темные и пугающие средние века, и чума, а впереди прогресс, цивилизация, антибиотики и машины. Но это лишь одна сторона этого времени. Грязь, нищета, болезни и отсутствие лекарств. — Прошу, расскажите мне все, что нужно знать. — на часах пять часов утра, а я встретила Роберта в библиотеке за чтением одной из книг. — Еще очень рано. Спи. — сказал он нежно, по отечески. — Я не могу. Я готова учится. — его густая борода приподнялась, а губы расплылись в улыбке. — Что ты знаешь об этом сама? — он снял очки и потер, тыльной стороной ладони, лоб. — Ну… Эта болезнь проявляется истощением, повышением температуры тела, кашлем. Обычно, я проверяю путем растворения мокроты больного в воде. У зараженного она оседает на дне, потому что уже есть частички легкого. Э… Можно еще на углях, тогда специфический запах будет. — Так, молодец. А чем лечишь? — я смутилась, боясь, что меня посчитают глупой. — Не хочу показаться заносчивой, но на мой взгляд смесь из морского лука, аммониака и кардамона вообще не подходит для этого. То, что в последний раз использовала я была малина, мята, корень лопуха. — а потом слишком резко подвожу итог, так, что мой голос эхом гремит от высоких стен домашней библиотеки легендарного врача. — Это не помогает. Ничего не помогает. Только если санатории. Морской, горный воздух. И то не всегда… У нас нет… — Чего?.. — нетерпеливо выдал мужчина. — У нас нет лекарства. — обреченно и грустно мои плечи опускаются. — Именно, дорогая моя. Именно! — довольно финишировал Роберт. — Пошли! Я покажу тебе! Я встаю и тенью плетусь за коренастым бородатым доктором. — Наши легкие, кожа, кости… Все страдает от этого маленького паразита! — мы спускались по лестнице в подвал, и почему-то мое сердце стало биться быстрее. — Я поставил перед собой цель — открыть этих убийц. Прочитав работу Бенджамина Мартина, который выдвинул гипотезу о том, что это заболевание вызывают мельчайшие существа, я полностью согласился и изучил всё исследование Юлиуса Конгейма, когда тот подселил ткани легкого больного в переднюю камеру глаза кролика. Я изучил труды и развитие хвори от А до Я, я понял что не могу рассмотреть их. Именно в тот момент в мою лабораторию попал труп зараженного тридцатишестилетнего рабочего. Я произвел вскрытие и увидел, что легкие сплошь усыпаны мелкими точками. — мы достигли его святилища, и мужчина принялся что-то увлеченно искать. — Я извлек их, раскрошил, ввел под глаз кроликам и морским свинкам. Стал ждать, но все никак не мог их рассмотреть, перепробовав все линзы. В голове появилась идея окрасить их какой-то яркой краской. — я закивала, — Короче, одному Богу известно сколько материалов я перепробовал! Но в итоге у меня получилось! Маленькие, тонкие палочки раскрасились синим цветом. Вскоре, подопытные животные поумирали. Я произвел вскрытие каждого, вырезал шарики и утвердил, что это именно они. 24 марта 1882 года, я сделал это. Вот! — он положил передо мной чашку Петри. — Это они! В прозрачной стекляшке расцвели бутоны синего цвета, словно неумелый художник накапал краской на полотно. Смертоносное оружие легло прямо мне в руки, от чего к горлу подкатил ком. Это было волнительно, трепетно и необычно. Прямо тут, отделенный от меня всего лишь парочкой миллиметров, жили и размножались тысячи бактерий. — Вау… — протянула я настолько восхищенно, будто ребенок в парке аттракционов. — Именно! Я стал думать на счет медикамента. В 1890 году у меня ничего не вышло, но сейчас! Все по-новому! Я почти закончил! Остались последние приготовления! — сейчас весь шаблон приятного дядечки разрывал образ безумного ученного. Он знает; он разгадал тайну века! Сразился с самой природой и создал вещь, которая способна убить убийцу миллионов людей. Врачи первой половины 19 века считали, что причина болезни в неумеренности и сильных страстях. Баланс четырех жидкостей — крови, лимфы, желчи и черной желчи. Строгая диета и больше молока, покой и свежий воздух. Все это ерунда полная. Это не помогает. Никому. Искоренить бедность, ютящуюся в пыльных, душных подвалах заводов. Вот спасение от невидимого преступника. Пока я пыталась, что-то рассмотреть в чашке, мужчина завис над микроскопом. Такое чувство было, что они все глазели на меня через свои крохотные зрачки. Я убила много, но они истребили, куда больше. Это так манило… Как, когда ты стоишь на скале, смотришь вниз, а что-то внутри кричит — «Прыгай!». В любой момент, я могла открыть эту стеклянную тюрьму и выпустить преступников на волю. — Иди сюда. — зовет меня Роберт, и прежде, чем подойти к нему, я наклоняюсь, собирая все волосы в хвост и перевязываю фиолетовой атласной лентой, остаются лишь короткие пряди спереди. Наконец я подвожу под себя стул на колесиках и склоняюсь над микроскопом. — Ты видишь? — Угу… В маленькой, размазанной капли крови, какого-то больного существа, я вижу синие, как глаза Моргана, крохотные палочки. — У них нет глаз… — произношу я вслух. — Нет. Они им не нужны, милая. — дыхание перехватывает, а сердце трепещет от… Не пойму от чего. Нас всегда одновременно притягивает и отталкивает смерть. Ее величество и могущество, как рождение — начало, так и конец. Это завораживает. Загнанная в угол мышь смотрит в глаза коту. Гробовая тишина перед убийственным броском. Тициановый огонь, пожирает мой дом. Рубиновая кровь стекает с порезов. Ультрамариновые микробы под увеличительной линзой. — А по поводу медикамента? — я смотрю на него снизу вверх, оборачиваясь на стуле. — В 90 году я немного поспешил… Я подумал, что вещество, которое они вырабатывают в процессе своей жизнедеятельности, есть панацея, но я ошибался. Посыпались жалобы… Оно было аллергенным и не капли не защищало, но теперь… Я нашел человека, который выздоровел, взял его кровь, вывел, что есть клетки, которые атакуют бактерию и убивают, провел испытание на животных, а потом на нескольких людей. Это называется антитела. Я ввожу эти антитела людям в мышцу в определенном количестве, и они борются. Понимаешь? — я кивнула головой. — Более точно описано тут. — на стол легла стопка бумаг, скрепленная нитями, — Прочтешь? — О, да! Конечно! Спасибо! — я с упоением схватила работу и сперва пролистала ее. Сверху раздались чьи-то шаги. — По моему, кто-то проснулся. — Это Сэм. — говорю я, тут же уточняя. — По шагам. — А… — тянет Роберт. — Пошли завтракать. — Я не хочу. Если Вы не против, то я почитаю. — Конечно, Кира. Моя лаборатория полностью в твоем распоряжении. — Ох… Страшно. — улыбнулась я. — Твори! Делай все, что хочешь! — Серьезное заявление. — Для дочери своего друга, мне ничего не жалко. — я остаюсь одна на один с собой. С тысячью склянок и видов микроорганизмов, которые способны истребить все человечество. Передо мной лежала работа. Сперва я еще раз посмотрела в микроскоп. Повертела шарнирами, приблизила, отдалила. В этой комнате я одна и не одна одновременно. Интересно, сколько тут всего в воздухе летает. Если посчитать, а я ненавижу математику, но риск умереть от рук человека, в принципе ниже, чем от этих маленьких созданий. Я прошлась, вдоль подписанных жидкостей: спирт, аммиак, серная кислота, бисульфат натрия. Дифтерия, сибирская язва, холера. Голова стала кружиться, а живот стянуло от голода. Кончено же я наврала про то, что не голодна. Слишком сильно хотелось прочесть весь труд доктора. Он вложил в него душу. Это его детище, научное, которое он взращивал в себе, а после излил на бумагу. Для меня это значило слишком многое. Словно мне рассказывают тайну или вот-вот в этой белой лаборатории приоткроют занавес, и я разгадаю тайну мироздания. Может я все же пойду по стопам Элизабет Блэкуэлл, первой женщины врача и все же выучусь. Было бы неплохо. Каждый в своей голове представляет себя героем, и я тоже на мгновение вообразила, что однажды что-то изобрету. Мое имя будут печатать во всех газетах, а я наконец-то спасу людей от чего-то вроде сальмонеллеза, получу призвание. Чего я вообще хочу от жизни? Мне почти двадцать два, многие имеют детей, а я ношусь в своем, оставленным Богом, городе, за отбитыми на голову людьми, сдаю их таким же нечестным шерифам, и помогаю бывшему доктору в магазине. Так будет продолжаться вечно? Бесконечная спираль из Строберри и охоты за головами. Мне нравится медицина. Мне нравится лечить, красть людей у смерти и дарить им время. Возможно, стоит всерьез задуматься, чтобы поехать в США и выучится. Я бы не стала работать в крупных городах, вроде Берлина и Сент-Дени, но на окраине или вроде Роберта… Микробиологом. Но что по поводу семьи? Я люблю детей, а когда на своих руках я держала маленького Рональда, и каждый раз после того, как я принимаю роды, мое сердце замирает. Понятно дело, что как у женщины, у меня есть материнский инстинкт, но что я смогу дать своему ребенку? Мать, которая носится за придурками, вроде банды Ларами, убийцами, насильниками и так далее. Разве это хорошая мама? Возможно стоит наконец-то задуматься? Хотя, кто на меня посмотрит? Какому мужчине нужна такая девушка, как я? Правильный ответ — никому. Поэтому, я могла бы посвятить полностью себя науке-медицине. Это действительно хорошая идея. Но что-то внутри меня стопорит, какой-то страх, неуверенность. Не в себе, а в целом в этом выборе. Мой отец был охотником за головами, входящий в тройку лучших по всей Америке, его возили даже в другие страны на поимку преступников. Это у меня в крови. Я запросто могу зарабатывать себе на жизнь этим, и причем весьма неплохо. Плюс магазин Сэма. Выходит — хорошо. Даже очень. И тут, я с ужасом осознаю, впервые за все эти 14 лет, я не помню лица своих родителей. Я помню смутные очертания или силуэты, изрезанные тенями, их голоса и запах, но не помню лиц. В груди сильно сжимается мышца и выплескивает в живот кислоту. Она обжигает и разъедает внутренности. Меня начинает трясти. Бристон, по истине отец для меня, но тот кровный, который отдал за меня жизнь и вложил золотой револьвер в руку, время стерло из памяти его черты. Мое прошлое, выстроенный на берегу песочный замок во время прилива, волны его разбили и раскромсали, оставляя только груду, которая лишь отдаленно напоминает то, чем было раньше. Плечи затерялись, а сдерживаемое дыхание, превратилось в частые вдохи. Руки невольно прикрыли глаза, из которых полились слезы. Такие обжигающие, что становилось еще больнее. Соленая влага, каплями падала на мою черную юбку, расплываясь там темными лужами. В полупрозрачной тишине белой микробиологической лаборатории плачет девушка, которой каждую ночь снится этот день, а она переживает его вновь и вновь. Испытывает все тот же цепенящий ужас и, леденящую душу, безысходность. Она плачет не потому, что ее жизнь плоха, а потому что она почувствовала себя последним человеком, забыв лица родителей. Никто не нарушит этот несдержанный порыв горячего-живого сердца, и пройдет двадцать минут прежде, чем на щеках не останется румянца от горьких слез, и она возьмет в руки работу доктора. — Так, все. Собрались! — говорю я вслух самой себе и открываю первую страницу чернового варианта диссертации. В правом углу титульного листа записано:

Врач, микробиолог и гигиенист Генрих Герман Роберт Кох

Туберкулез.

И я принимаюсь неотрывно читать, не обращая внимания на то, что никто в лабораторию за все время так и не входит.