Ghostober

Бабка наша Хепзеба была настоящим кладезем местных преданий. Одно плохо — по характеру суровая и молчаливая, делилась с нами, внучками, своими историями она очень уж редко. Болтливость и склонность к сплетням почитала самым первым грехом, превыше семи смертных. Вытянуть из нее рассказ просьбами и заискиванием — о том нечего было и думать. Тут уж в Хепзебе восставал дух противоречия, и она, взъярившись, резко обрывала навязчивую девчонку. Приходилось действовать исподволь, хитростью. Вот как выманила моя старшая сестра у неразговорчивой бабки рассказ об «Охотнице за яблоками», почти забытом фантоме, от которого осталось только имя к тому времени, как мне стукнуло четырнадцать. Помню, стояла ранняя осень. Утро было солнечным, а погода — мягкой, легкий туман только-только развеялся. Мы, все четверо, сидели на кухне, занятые нарезкой яблок. Большой медный таз, и тот, что поменьше, уже стояли наготове, да и плита была растоплена. — Полли с каждым годом рожает все хуже, — сказала Элен. — Еще пара годков — и придется ее пустить на растопку. Да и три других дерева — ее ровесники. Пора бы подумать, какой сорт мы разведем им на замену. — Что тут думать? Лучше «лисьего детеныша» не существует для джема и сидра, — отрубила Хепзеба. — А для еды? — заикнулась было Мэри. — Скажи лучше — для баловства! — шмыгнула носом бабка, с особой свирепостью принимаясь за очередной плод. — Все бы вам сладенькое, только удовольствия на уме! Новые сорта, которые притянут сюда новые болезни… А та яблоня, что ты зовешь, будто корову — Полли, еще кое-кого из нас переживет. Старый сорт — он не подведет. С этими словами Хепзеба кинула в рот чевертинку краснобокого яблочка, прожевала, кривясь от вяжущего, горьковатого вкуса, и сглотнула с видимым трудом. — У мисс Кларк в саду «лесной стайрс», что, по слухам, помнит короля Гарольда, — пожала плечами Элен. — А уж сладкий, что твой мед. — А у пастора — райские яблочки! — подхватила «младшенькая», Рэйчел, ухмыляясь во весь рот, чем вызвала наше дружное презрение. — Но, коль скоро, нам в своем саду не видать иных сортов, кроме «лисьего детеныша», — продолжала Элен невозмутимым тоном, — не прогуляться ли по чужим садам? Наберем себе новомодных медовых яблочек, а младшенькой — этих ее, райских, хоть их и яблоками назвать трудно. Главное в нашем деле — соблюдать осторожность, дождаться сумерек, не лезть туда, где обитают собаки, и не брать слишком много. Жадность — это плохо. — Воровство — вот что плохо! — Хепзеба явно начинала закипать. — Погоди-ка, Элен, — Мэри вступила со своей партией, точно скрипка в оркестре. — А как же старый сад Фоксвеллов? Дом стоит брошенный, а ветки просто ломятся от яблок! Это-то уж точно не будет считаться воровством! — Ты права, моя дорогая! — возрадовалась Элен. — Как я могла забыть про него? Вот покончим с делами, пообедаем и пойдем. — Куда это вы собрались? В сад Фоксвеллов? Да чтоб ноги вашей там не было! — бабка даже бросила резать яблоки и всадила нож в разделочную доску. — Но почему, бабушка? — решила я внести свою лепту. — Сад ведь действительно ничей. — А вы когда-нибудь видели, чтоб кто-нибудь хоть яблочко там сорвал? — парировала Хепзеба. Возразить на это было нечего. Неведомая Охотница оберегала ничейный сад лучше сторожей и собак. — Нет, не видели. Кажется, это не принято, — пожала плечами Мэри. — Но это ведь глупо. Глупые традиции надо ломать… — Какие, к дьяволу, традиции?! — рявкнула Хепзеба. — Все наши соседи просто боятся туда сунуться! — Почему? — вновь пискнула я. Бабка вернулась к работе, некоторое время она неутомимо и молча нарезала яблоки, потом неохотно начала: — Не люблю я это вспоминать… Ну да ладно, расскажу. Никто не знает, откуда Она приходит и почему. Покойница Линда Фоксвелл была еще малюткой, а Она уже приходила. Каждый сентябрь. То ли Ей приглянулись именно Фоксвеллские яблоки, то ли была какая-то договоренность… Мы сидели тихо, как мыши под метлой. Задавать вопросы было смерти подобно. — Я точно знаю, что Фоксвеллы не казали носа в собственный сад весь сентябрь. И даже окна, которые туда выходили, занавешивали. Потому что Она могла прийти когда угодно — и ночью, и днем. Что случится, если столкнешься с Ней в саду нос к носу, никто не знал толком, но сама мысль внушала ужас. Я совершенно уверена, что ничего хорошего. И все же я сама один раз чуть не столкнулась. Тут мы, понятное дело, даже дыхание затаили, чтобы ничем себя не выдать. — Так глупо вышло — ветер унес мою шаль. И бросил ее аккурат на ветку одной из Фоксвеллских яблонь, что низко склонились над дорогой, почти легли на изгородь — яблок-то было немеряно, как и сейчас. И так повесил, что с тропинки никак было не достать, уж я прыгала, прыгала. Только если перелезть ограду, да нагнуть эту чертову ветку. Мне с детства прожужжали все уши: нельзя ходить в проклятый сад, особенно в сентябре. Я все знала. Но шаль была подарена Джоном. Дорогая шелковая шаль, привезенная из Тонтона, но главное — ее Джон подарил. Я-то год как овдовела. А старушка Линда уже три года как преставилась, и дом после нее стоял заколоченный. Стало быть, мне на ту пору было тридцать лет… Хепзеба минуту помолчала, словно унесшись мыслями в тот год. — Стоял белый день, солнечный, вот как сейчас. В такой день трудно даже поверить во всякую ерунду, вроде чертей и призраков. Да я в нее сроду не верила, что бы там люди не болтали. А что Фоксвеллы, покуда были живы, сами не пробовали своих яблочек, красивых — что с картинки, так мало ли на свете дурачья? Вот я перемахнула через изгородь, благо это было нетрудно, да и подобралась к дереву с другой стороны. Ну и странное же это было место! Дорожки сплошь заросли, а яблоки, и недозрелые, и перестоявшие, громоздились кучами. Многие из них уже тронула гнильца. Дух — сладкий, пьяный, тяжелый, висел над этим местом, и воздух можно было резать ножом. Вдохнешь его — как сидра напьешься. Только я взялась за ветку — а, надо сказать, меня эти крупные желтые плоды просто заворожили, чуть про шаль не забыла, одна мысль крутилась — набрать бы полный передник… Так вот, только я взялась за ветку, как услышала, что кто-то возится у меня за спиной. Обернулась я — и возблагодарила Господа за то, что вела себя достаточно тихо. Потому что всего в футах в семи от меня, сгорбившись, копошилось нечто, что можно было бы принять за мешок из дерюги непонятного цвета. Мне бы бежать, а ноги, как назло, приросли к земле. Существо собирало яблоки с земли в мешок, а мне вспомнились в тот миг все байки, что я слышала про Охотницу. Так и говорили — она приходит с мешком. Помню, я еще подумала, совершенно спокойно этак, — почему это ее назвали именно Охотницей? Где хоть малейший намек на то, что это она, а не он? Уж не знаю, что там было под тем балахоном, но, по всему видно, Охотница была ужасающе худа. Плечи выпирали из-под дерюги, словно какие-то палки. Впрочем, я бы не удивилась, окажись, что плоти у нее нет, один лишь каркас из палок, который одушевляет некая злая сила. Хотя, нет, постойте, плоть была. Я видела это ясно, когда она протянула руку за яблоком, укатившимся дальше других — пепельно-серые пальцы, неестественно длинные и тонкие, с такими же серыми кривыми когтями. Тут она, возможно, что-то услышала или почуяла, потому что медленно поднялась с карачек. Роста она была изрядного — на две головы меня выше. А что касаемо лица… вот лица, думаю, не было вовсе. Чувство у меня такое, хоть капюшон полностью скрывал то, что у нее считалось головой. Вот тут уж я, себя не помня, перескочила через изгородь и была такова. Не до шали мне уже было. Ее, к слову, на другой же день Дик зацепил палкой, снял и приволок мне. Только мне уж ее носить не хотелось — сама не пойму, отчего так. Положила я ее в сундук, тот, что на чердаке, где она лежит по сю пору, если только мыши ее не съели. Ни до этого, ни после, не приходилось мне встречаться с чертовщиной вот так, лицом к лицу. И во всякое такое я по-прежнему не верю. Но вот Охотница за яблоками — она и впрямь существует. Даже не думайте про Фоксвеллские яблочки, забудьте про них! После этого бабка долго молчала, усердно работая ножом, да и нам не отчего-то хотелось нарушать тишину.