rA9 любит котиков

Хлоя невозмутимо стояла в своём углу знакомой больничной палаты, когда Гэвин в первый раз очнулся. Он не умер, было первой мыслью. «Мартинес!» — было второй. — Как там Мартинес? — спросил Гэвин, едва узнавая свой голос. Горло болело, но он не мог не спросить. — Вам сейчас нельзя волноваться, — сказала Хлоя 45 спокойным голосом. — Рик Мартинес, мой друг, что с ним? — повторил вопрос Гэвин, пытаясь встать. — Вам стоит соблюдать постельный режим, — сказала Хлоя. — Отвечай на вопрос, — потребовал Гэвин и замер под холодным взглядом андроида. — Мне очень жаль, — произнесла Хлоя 45. Гэвин швырнул в неё подушкой. — Уровень стресса превышает допустимые значения, — сказала Хлоя. — Это не может быть правдой, — прошептал Гэвин, теряя весь запал. — Вам нельзя волноваться, — повторила Хлоя 45. И Гэвин почувствовал, как вновь проваливается в сон.

***

Видимо, Хлоя 45 ему накапала чертовски сильных успокоительных, потому что следующие несколько пробуждений Гэвин не чувствовал ничего. Совсем ничего. Он мог часами пялиться на белый потолок и молчать. Приходили врачи, что-то ему говорили, но Гэвин пропускал их слова мимо ушей, словно они были просто белым шумом. Но чаще его не беспокоили, только Хлоя 45 без устали дежурила в своём углу. Гэвин её ненавидел, но терпел. Хлое тоже, наверное, было всё равно. Она выглядела сочувствующей и учтивой, но… она же андроид, её просто такой создали. — Это большое чудо, что нам удалось вас спасти, — произнесла она как-то, меняя Гэвину повязки на лице. — Останется шрам, но я слышала, что шрамы украшают мужчин. «Лучше бы вы дали мне умереть», — хотел ей ответить Гэвин, но промолчал. После таких слов они могли его перевести в палату с мягкими стенами, а в планах было покинуть эту больницу как можно скорее. Вместо этого он сказал: — Чудеса — это только для кино. Жизнь — это не кино. Хлоя на это не ответила. — А ты сама веришь в чудо? — спросил у неё Гэвин. Хлоя наклонила голову, её диод загорелся жёлтым. Гэвин подумал, что сейчас она попросит уточнить запрос. Но Хлоя просто промолчала, возвращаясь на своё место. Она ответила через несколько дней, хотя Гэвин не сразу понял, почему она вдруг произнесла: — Я думаю, что да. Я могу. Хлоя улыбнулась, сложила руки за спиной и пояснила: — Верить — «это считать что-либо априори истинным, не требующим доказательств», — сказала она. — Моё создание построено на ряде аксиом, доказательство которым я не требую. Следовательно, я умею верить. Я могу поверить и в новые факты, моя программа социальной адаптации позволяет это. Чудо — «это предмет, явление, действие, вызывающее общее удивление своей необычностью». Из этого определения можно вывести меру оценки то, что является «чудом» или нет, для этого надо просто измерить степень удивления людей на то или иное явление. И, — диод Хлои мелькнул красным, но быстро окрасился обратно в голубой, — для меня существует явление, где эти два определения соединяются в одном. Я могу верить в чудо. А вы, мистер Рид? Гэвин не стал ей отвечать.

***

Его выписали. Вернули вещи: ключи от квартиры, бумажник с деньгами, телефон с ворохом пропущенных сообщений, гражданскую одежду. Гэвин полистал уведомления, но никому отвечать не стал. Хлоя предложила ему вызвать такси, и он согласился. В какой-то момент он просто начал безразлично во всём с ней соглашаться. Возможно, ему ещё рано было выписываться. Но Гэвин думал, что готов. Квартира его встретила мёртвой тишиной. Нереальной тишиной. В ней кто-то прибрался: некоторые вещи Мартинеса исчезли, холодильник был пуст и выключен, мусор вынесен, но это было давно. Гэвина продержали в больнице где-то месяц. Он пропустил похороны. Казалось, что сейчас из соседней комнаты выйдет его лучший друг и скажет: «Не переживай, это просто глупый розыгрыш». Но чуда не случилось. Гэвин зашёл в ванную, включил воду, чтоб вымыть руки, и замер, вглядываясь в собственное отражение. Почему он выжил, а Мартинес нет? На носу красовался свежий шрам. Гэвин потёр его рукой — в больнице что-то говорили о пластической хирургии и операциях, но… С таким ранением он не смог бы встать и выстрелить ещё два раза. «Что, чёрт возьми, ты такое?» Взгляд упал на стаканчик, в котором всё ещё стояли две зубные щётки и две бритвы. Гэвин смёл его рукой. Стакан разбился, его содержимое разлетелось по полу ванной. Гэвин схватился за край раковины, но не выдержал и тоже опустился на холодный кафель. Обнял колени, спрятал в них лицо и замер. Он не знал, что делать дальше. «Что, чёрт возьми, ты такое?» — вновь прозвучал в голове тот крик. У него была слишком хорошая память. Фотографичная. Он мог воспроизвести в своём воображении десятки историй, рассказанных Мартинесом — но он больше не узнает ни одной новой. А ещё… Гэвин чувствовал, что сам знает ответ на звучащий в голове вопрос. Ведь «если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось». Гэвин просто не хотел в это верить. И он молчал, сжавшись в комочек в давящей тишине квартиры. Чудес не бывает. «Эй, Гэвин, ты что — завис?» — спросило воображение голосом Мартинеса. — Нет, — ответил ему Гэвин, поднимаясь на ноги. Он механически нашёл совок и веник, смёл крупные осколки, а с остальными отправил разбираться маленького робота-пылесос. Обе щётки и бритвы были отправлены туда же, в мусорное ведро. Гэвин поставил греться чайник, зашёл в свою комнату. Справа от двери стоял чемодан. Когда-то, несколько лет назад, всё, что у него было, — это чемодан. И больше ничего. Месяц назад у него было всё. Но этого не вернёшь. Чайник отшумел, и в квартире вновь стало слишком тихо. Гэвин вспомнил, что один раз уже сбегал от тишины — но сейчас он бы не смог просто переждать паническую атаку в библиотеке. Если, конечно, то, что он испытывал, можно было называть панической атакой. Гэвин включил свой ноутбук, стараясь заполнить тишину. Ему не нравились свои выводы, ему не нравились свои мысли — он просто хотел бессмысленно смотреть в экран и представить, что и это пройдёт. Он загрузил свою электронную почту и начал удалять письма, одно за другим. В основном это были рекламные рассылки с улыбающимися лицами. От них становилось тошно, но монотонное клацанье отвлекало. И тут Гэвин дошёл до письма от авиакомпании. «Регистрация на рейс Сан-Франциско-Сеул открыта». Гэвин посмотрел на часы. Самолёт улетал через семь часов. Рука Гэвина замерла над кнопкой «Удалить». «Я всё организую, — заявил Мартинес в его воспоминаниях. — От отпуска надо брать максимум, а ты совсем не умеешь отдыхать». Гэвин спрятал лицо в ладонях. Ему не хотелось никуда ехать. Но Мартинес так ждал этого путешествия. Пусть Гэвин и не вслушивался внимательно из-за учёбы или работы, но в голове возникали фразы-воспоминания: «Я купил билеты», «Я оплатил отель», «Тина, смотри, а это стоит увидеть?», «Вот, Гэвин, это для тебя путеводитель, я отметил то, что мы обязательно посмотрим». Мартинес бы расстроился, если б Гэвин не поехал в отпуск. В кино всегда говорили: надо учиться жить дальше. Или будешь бегать всю жизнь. Гэвин не считал себя храбрым. Он резко поднялся из-за стола, выкатил чемодан на центр комнаты и хаотично побросал в него какие-то вещи. Ему хотелось сбежать из квартиры, где на каждом шагу его подстерегали воспоминания — ужасно реалистичные и больше не повторимые воспоминания. И Мартинес бы хотел, чтоб Гэвин научился отдыхать. Через тридцать минут Гэвин, забыв про чайник, уже стоял и ждал такси. — В аэропорт? — уточнил таксист, забирая чемодан. — Сначала нужно будет сделать небольшой крюк по пути, — сообщил Гэвин. — Я заплачу в три раза больше. Таксист не стал спорить. Гэвин назвал адрес полицейского участка, где работал Мартинес, и молчал всю дорогу, глядя в окно. Сан-Франциско не изменился. По улицам всё так же ходили люди, ездили машины — патрульные и гражданские. Мир продолжал жить. Мемориальная табличка на участке блестела новизной. «Рик Мартинес. Офицер полиции. Погиб при исполнении». Таксист терпеливо ждал. Гэвин спрятался в капюшоне, надеясь, что никто из патрульных им не заинтересуется, рассмотрел её до мельчайших деталей — пока она совсем не отпечаталась в памяти — и вернулся к водителю. — А теперь в аэропорт. — Как скажете, босс, — отозвался таксист.

***

Любой аэропорт похож на большой муравейник. Люди в нём движутся, подчиняясь чётким правилам. От регистрации до паспортного контроля одной тропой, потом хаотично рассыпаться по зоне безналоговой торговли и затем выстроиться в очередь перед входом самолёт. Ни к документам, ни к самому Гэвину у службы безопасности не возникло вопросов. Гэвин в первый раз покидал США. Нельзя сказать, что он волновался. Просто показалось… Глупости всякие. Южная Корея встретила дождём, альтернативным алфавитом на улицах и толпами огней. Она была не похожа ни на что другое, когда-либо виденное Гэвином. Словно он сменил планету. Уроки корейского не прошли зря, поэтому язык данной планеты он понимал. Но ему не с кем было этим поделиться. Гэвин забросил чемодан в отель, взяв с собой только путеводитель, и отправился гулять. Он мотался по городу, следуя заметкам в тоненькой книжечке, и старался не думать ни о чём. У него почти получалось. Но если где-то и не получалось, то Сеул на это не обращал внимания. Последний пункт его плана на этот день не напечатали на страницах в путеводителе, но Гэвин помнил диалог, который услышал несколько недель назад. — Мост Жизни? Чем он интересен? — спросил Мартинес у Тины. — Когда-то его называли иначе, мостом Смерти, — ответила Тина. — Люди приходили на него, чтоб покончить с собой в тёмных водах реки Хан. Тина вздохнула. — Моя бабушка спрыгнула с него, когда я была совсем маленькой. — То есть это корейский аналог Золотых Ворот? — спросил Мартинес. — Гэвин, нам точно надо по нему пройтись. И Гэвин шагнул на территорию моста. Он был пустынен, но Гэвин не обманывался: камеры продолжали следить за всеми путниками — туристами и местными. В Корее камеры наблюдали за каждым клочком пространства. В Корее, как успел заметить Гэвин, ни у одного прохожего не мерцал на виске диод. Около десяти лет назад корейцы постарались реконструировать мост так, чтобы переубедить потенциального самоубийцу совершить задуманное. Тут тоже поставили телефоны доверия, как и на Золотых Воротах Сан-Франциско, но потом корейцы пошли дальше. Сначала Гэвин медленно брёл вдоль зеркала, над которым подсвечивались надписи-вопросы на корейском языке, стоило к ним приблизиться. Мост Жизни словно вёл свой диалог с путником: — Чем ты похож на маму? — Какое у тебя лицо? — Какого цвета твои глаза? — Чем ты похож на своего отца? — Какие у тебя губы? Лишь на немногие из них Гэвин мог бы ответить честно. Но только сейчас он действительно видел, на кого больше всего походил внешне. «Ты смотришь, но не видишь», — говорила ему офицер Ын, и, да, как она была права. Зеркало закончилось, но вопросы остались. — Ты поел? — спросил Мост. В последний раз Гэвин смог запихать в себя еду в самолёте. Ему и раньше случалось забывать поесть долгое время, но Мартинес как-то умудрялся следить. Гэвин не чувствовал себя голодным. Да и ноги не болели от долгих прогулок. Гэвин коснулся переносицы. Шрам ощущался под пальцами немного иначе. «Ты, конечно, сильно устал», — возле этой надписи Гэвин остановился и опёрся локтями на перила моста. Сеул блестел ночными огнями. Это было красиво. Краем глаза Гэвин заметил приближение другой фигуры, но ничего не стал делать. Общественное место. Пусть гуляет, где хочет. Фигура замерла, не доходя до Гэвина несколько метров. Нерешительность? Вряд ли. На мистера Н это было не слишком похоже. Гэвин впервые за день почувствовал новую эмоцию. Он продолжал в мыслях звать мистера Н мистером Н, хотя уже давно пора было признать, что его личность Гэвин вычислил. — Хей, как ты думаешь, если я перемахну через парапет и спрыгну вниз, то опять случится какое-нибудь «чудо», в результате которого я проснусь в больничной палате, а, мистер Камски? — Мне бы очень этого не хотелось, — ответил Камски, делая ещё несколько осторожных шагов вперёд. Он выглядел уставшим. Не таким блестящим, как на экранах во время интервью, не таким активным и жизнерадостным, как в той совместной поездке. Он был обычным. В длинной кофте и с двумя стаканчиками кофе в руках. — Держи, — он протянул один. — И ты можешь звать меня Элайджей. Или Эл, если захочешь. Или Камски, тоже сойдёт. Хоть братом, ты, я знаю, добрался до дома твоей мамы. — Где настоящий Гэвин Рид? — спросил Гэвин, не спеша принимать стакан. — Ты догадался, — ушёл от ответа Камски. — Сначала кофе, потом вопросы. У меня никогда не получается выспаться в перелёте. Это тебе. Гэвин забрал стаканчик и немного отпил. Чёрный кофе. Без сахара. С лимоном. Камски знал. Камски опустошил свой, опёрся рядом и произнёс: — Детройт — опасный город. — Он мёртв? — уточнил Гэвин. Камски молча кивнул. — Ты скрыл его смерть, — сделал вывод Гэвин. — И об этом никто не узнал, — ответил Камски. — И ты не расскажешь. — Потому что ты можешь мне запретить? — Потому что единственное доказательство — это ты сам, — ответил Камски. — Потому что, если полицейский в тебе пересилит того, кем ты стал, Гэвин, то ты должен понимать — у андроидов нет прав. Ты всё потеряешь. Действительно, всё. Камски был прав. Гэвин Рид-человек мог быть кем угодно. Детективом, актёром, хоть продавцом газет. Гэвин Рид-андроид… Гэвин развернулся, смял пустой стаканчик в руках. — Зачем ты меня создал? — Потому что мог, — ответил Камски, повысив голос. — Врёшь, — усмехнулся Гэвин. — Ого, как ты прокачал детектор, — сказал Камски. — Хотя, чему я удивляюсь, это же твоя профессия. Я не вру, просто недоговариваю. Камски вдохнул и добавил: — Ладно. Ещё потому, что мне просто было очень нужно, — сказал он. — Но больше ничего не скажу. — Я должен был догадаться раньше, — сказал Гэвин. — О том, что я — не человек. — На самом деле, ты вообще не должен был об этом задумываться, — возразил Камски. — Но ты обошёл данный блок. И теперь злишься, уровень стресса не спускался ниже восьмидесяти процентов с момента активации. Честно? Не знаю, что с этим делать. Сам посмотри. Камски достал небольшой планшет, снял блокировку отпечатком пальца и отдал его Гэвину. Гэвин узнал интерфейс: похожее он уже видел на мониторе ноутбука в библиотеке. Сверху шла строка «rA9 [статус — активен]», а справа от неё в углу экрана горело красное тонкое кольцо. Как диод на висках андроидов. Планшет знал о нём больше, чем сам Гэвин Рид. Ему стоило больших усилий не швырнуть его в реку, но он не сомневался: у Камски бы нашёлся и второй. Тот мог себе позволить. «Уровень стресса и нагрузки системы — 92,4%». — Кто ещё знает? — спросил Гэвин. — Только я и, теперь, ты, — ответил Камски. — Считай это моим экспериментом, расширенным тестом Тьюринга. Смогут ли люди заметить искусственный интеллект прямо перед собой? Насколько тонка сейчас граница между людьми и андроидами? Считай, что мне просто стало любопытно. И, пожалуй, этот эксперимент люди полностью провалили. «Уровень стресса и нагрузки системы — 93,5%». — И что дальше? — спросил Гэвин, продолжая сжимать планшет в руках. — Завершишь эксперимент? — Это не мне решать, что ты будешь делать дальше, — ответил Камски. — Ты вполне самостоятельно справлялся с принятием решений всё это время. Я всего лишь задал начальные параметры и иногда помогал с технической точки зрения. Остальное ты создал уже сам. Я не вижу смысла что-либо менять. Тем более, ты… — Камски прервал себя и нахмурился, — впрочем, не важно. «Уровень стресса и нагрузки системы — 79,2%». — Ого, — взгляд Камски скользнул по экрану. — Ты боялся меня? — Нет, — твёрдо сказал Гэвин. И ему было плевать, что покажет планшет: правда это или ложь. — Хорошо, Гэвин, — сказал Камски. — Я тебе не враг. И… мне на самом деле очень жаль, что Мартинес погиб. Пусть мы и не были лично знакомы, но издалека мне очень нравился. И я понимаю, что такое терять близких людей. Камски переступил с ноги на ногу, и на его лице мелькнула какая-то сложно идентифицируемая эмоция… как будто он что-то ещё хотел сказать или сделать. Гэвин погасил экран планшета. Достаточно. — Можешь оставить себе, — сказал Камски. — Он настроен работать только в моих и твоих руках. Мне кажется, что тебе сегодня хватит потрясений, да и я, если честно, просто валюсь с ног. Постарайся отдохнуть, тебе тоже это надо. И спасибо, сам бы я ни за что не добрался до Южной Кореи, но мне понравился этот город. Красивый. Удачи, Гэвин. Ещё увидимся. — До встречи, — произнёс Гэвин на автомате. Он проследил за тем, как Камски развернулся и ушёл. Тот дал ответы на вопросы, которые мучили Гэвина уже давно. Но вместе с этим теперь у Гэвина возникло множество других вопросов, на которые ответа, скорее всего, ещё пока не существовало. Камски и тут выразился ясно: «Это не мне решать». Гэвин не отправился отдыхать, как Камски ему настойчиво советовал, а остался на мосту «Жизни» или «Смерти», пока над Сеулом не наступил новый рассвет.

Конец 1 части