Алтарь

      Изменчивый свет факелов играет на покрытой испариной коже джинчурики девятихвостого лиса, переливаясь всеми оттенками золота и бронзы. Грудь тяжело вздымается — отравленные дурманящим газом лёгкие нехотя наполняются воздухом, а сердце с гулким уханьем перекачивает кровь. Руки, прикованные по обе стороны от головы, и разведённые ноги, закреплённые у краев круглого деревянного плато, не дают закрыться от пронизывающего взгляда шести пар глаз.       Все Шесть Путей Пейна стоят вокруг своей жертвы, как жрецы у алтаря. Чёрные одеяния превращают их в зловещие тени, несущие угрозу всякому, до кого они смогут дотянуться. Джинчурики не видит их — его глаза скрыты за плотной чёрной повязкой, — но ощущает их присутствие и мечется по твёрдому ложу, пытаясь освободиться от пут.       В спёртом воздухе стоит удушающий аромат буддийских благовоний с примесью сладковатого запаха полуразложившихся тел.       Тендо молча кивает, знаменуя начало их особого ритуала, и Джигокудо плавно подталкивает круглое деревянное плато, заставляя его вращаться вокруг своей оси вместе с прикованным к нему человеком. Джинчурики тихо стонет; под ремнями, перехватившими запястья и лодыжки, краснеет натёртая кожа. Когда круг наконец останавливается, голова жертвы оказывается прямо возле Тендо. Тот скользит холодным взглядом риннегана по ёрзающему джинчурики, изучая гибкое и полностью обнажённое тело: вся одежда давно срезана кунаем, будто с трупа — джинчурики прошёл обряд посвящения и почти стал одним из них. Тендо склоняется над ним и, взяв в ладони его голову, касается губами приоткрытого от тяжёлого дыхания рта. Джинчурики замирает от неожиданной ласки и позволяет Тендо скользнуть языком по кромке зубов. Небольшое куройбо, вставленное в язык наподобие пирсинга, с едва слышным звяканьем задевает выступающие клыки — признак дикого зверя, запертого внутри джинчурики.       Остальные пять Путей Пейна подходят вплотную к столу, и холодные ладони Чикушодо ложатся на трепещущие от частого дыхания рёбра. Под аккуратными поглаживаниями загоревшая кожа тут же покрывается мурашками, и джинчурики вздрагивает, пытаясь уйти от ледяных касаний. Он мычит в поцелуй Тендо, но тот крепко держит его за голову, не давая отстраниться и продолжая изучать его рот, до дна испивая жаркие выдохи, будто они способны вернуть к жизни.       Ладони Чикушодо постепенно нагреваются, и джинчурики больше не избегает их: наоборот, он тянется за лаской, подаваясь телом вперёд, пытается развести бёдра шире, но оковы не позволяют сделать ни единого лишнего движения. Он жарче отвечает на поцелуй, согревая своей чакрой обветренные губы Тендо, и прикусывает их, когда Чикушодо проводит ладонью по его груди, задевая торчащий сосок.       Отстранившись, Тендо размазывает слюну по покрасневшим губам джинчурики большим пальцем с кольцом «Рей» и молча смотрит на Нингендо, стоящего напротив. Тот наклоняется, щекоча кончиками длинных рыжих волос разведённые подрагивающие бёдра, и проводит кончиком носа по мошонке в окружении густой поросли светлых волос. Джинчурики стонет и выгибается навстречу, и почти полностью вставший член дёргается от приливающей крови. Розовый мягкий язык выскальзывает изо рта и проводит по пальцу Тендо: джинчурики вылизывает фалангу широкими мазками, влажно дыша и постанывая от касаний Нингендо, который покрывает лёгкими поцелуями его яички и член, и поглаживаний Чикушодо, который ведёт по его бокам и груди, поочерёдно обхватывает пальцами соски и сжимает их, немного выкручивая.       Тендо проникает пальцем в рот джинчурики, и тут послушно обхватывает фалангу, плотно смыкая губы у крупного металлического кольца. Язык трётся о подушечку, и стоны, вызванные прикосновениями Чикушодо и Нингендо, переходят в сдавленное мычание. Нингендо касается языком красноватой головки, и джинчурики со стоном дёргается, стискивая палец в губах. Тендо проникает глубже вместе с тем, как Нингендо, приподняв ствол, вбирает в рот головку, и джинчурики посасывает его палец в такт движениям на своём члене, скуля от ощущений и приподнимая бёдра, пытаясь толкнуться во влажную полость.       Гакидо, Шурадо и Джигокудо наблюдают за действом, стоя у стола. В их глазах отражается пляшущее пламя факелов и извивающееся тело джинчурики. Нингедо и Чикушодо доводят его до исступления неспешными поцелуями и касаниями рук и языков, а Тендо пригвождает его голову к столу властной рукой, как Бог в своём собственном храме. Джигокудо начинает нараспев произносить молитвы, и к треску горящего дерева, скрипу плато и рваным стонам примешивается низкий утробный голос.       Нингендо отстраняется и густо опутывает в слюне пальцы, а после проникает одним между ягодиц и входит внутрь. Джинчурики вздрагивает от непривычных ощущений, широко распахивает рот и сипло дышит, обдавая руку Тендо жаром. Вновь дотронувшись языком до головки, Нингендо вылизывает уздечку и уретру, проталкивая палец внутрь ануса, пока не входит до самых костяшек. Гортанный стон вырывается из горла джинчурики, и от наслаждения он бьётся в оковах, будто насаженная на булавку бабочка. Молитва Джигокудо на мгновение тонет в несдержанных вскриках, а после его голос раздаётся громче. Чикошудо, поддавшись гипнотическому действию ритма его речей, хаотично скользит ладонями по покрытой испариной коже, сжимает бока и стискивает между пальцев соски, оставляя на рёбрах розовеющие полукружья укусов.       Тендо ловит нетерпеливый блеск в глазах Шурадо и едва качает головой. Пока его дело — наблюдать и не вмешиваться.       Когда стоны джинчурики становятся более хриплыми и протяжными, а по его телу проходит лёгкая судорога, Нингендо резко встаёт и вынимает пальцы, и Гакидо несильно шлёпает по блестящему от слюны члену, отдаляя оргазм. Джинчурики вскрикивает от боли и кусает губы. Его грудь часто вздымается, а лицо пылает от румянца. Когда Тендо вынимает палец из его рта, стоны превращаются в молящие всхлипы.       На кончике пальца Гакидо появляется куройбо, гораздо тоньше, чем обычное. Наклонившись, он берёт в ладонь член джинчурики и подносит небольшой чёрный штырь к уретре, начиная вводить его в отверстие. Джинчурики пытается вырваться, но Тендо с силой прижимает его плечи к деревянной поверхности, Нингендо держит ноги, а Чикошудо давит на грудь. Подходит даже Джигокудо: он кладёт ладонь на живот, туда, где скрутилась спиралью печать и пылает огнём чакра девятихвостого лиса, давит на мышцы, не давая дёргаться. Гакидо вводит куройбо до конца, и чёрный заострённый кончик выглядывает из уретры. Джинчурики задыхается от ощущений и давящих на него тел. В воздухе растекается металлический привкус демонической чакры.       Все Шесть Путей разом отходят на полшага, оставляя свою жертву наедине с пылающими внутри наслаждением и болью. В неверном свете, играющем на покрытой крупными каплями пота коже, джинчурики сам выглядит как огонь: он вьётся на плато, источая жар и угрозу, и оковы едва сдерживают его.       Сполна насладившись этим зрелищем, Тендо подходит первым и проводит кончиками пальцев по сжатым кулакам, предплечьям и плечам, чувствуя, как джинчурики вздрагивает под его прикосновениями. Следом вновь приближаются Чикушодо и Нингендо, Гакидо и Джигокудо, занимая свои места. Они кладут на выгибающееся тело холодные ладони, успокаивая осторожными касаниями, даруя избавление от обжигающего возбуждения и в то же время распаляя его сильнее, и джинчурики теряется в ласкающих его руках, с жадностью принимает прикосновения и стонет, мечась из стороны в сторону.       Последним подходит Шурадо: Нингендо освобождает ему место у разведённых ног джинчурики, отходя в сторону. На лице Шурадо сияет широкая улыбка, а предвкушающий взгляд пересекается с ледяным взглядом Тендо.       — Приступай, — роняет их Лидер, и Шурадо активирует руку, из которой, гибко извиваясь, выходят толстые металлические тросы с гладкими закруглёнными концами. Повинуясь желанию своего хозяина, они двигаются к разработанному анусу джинчурики и, покружив вокруг, проникают внутрь.       Голова Шурадо со скрежетом поворачивается, и лицо становится суровым. Пещеру прорезает вскрик, но почти сразу тонет в стонах, шорохах и распевных молитвах Джигокудо...       Зецу вскакивает на кровати и тяжело дышит. На сетчатке будто отпечатались извивающиеся металлические змеи Шурадо, и по спине пробегают мурашки.       — Широ, скажи, что эта дрянь приснилась тебе, — подаёт голос Куро. Мысли окрашиваются едким раздражением.       — Не похоже… — тянет Широ. — Не было ни одной дерьмовой шутки.       — И на том спасибо, — спустя паузу отзывается Куро.       Зецу трёт глаза и ложится. Если вслушиваться в тишину, в воображении не возникают картинки из недавнего кошмара.       — Слушай, давай скажем Обито, что мы больше не будем конспектировать бои, — предлагает Широ.       — Пожалуй, — соглашается с ним Куро: эта ситуация не требует споров, и мнения их сходятся моментально.