Мгновения нашей истории

      Вэриан впервые осознаёт, что потерял Рапунцель.       Стружки цвета солнца потухшего золота валяются у ног, оглушённые звуком дрели, опустошённые отчаянием. Юноша опирается руками об шершавый, весь в трещинках стол, спина затекает в таком положении, кровь отливает от мозга; Вэриан готов поклясться, что слышит её журчание вразнобой, негармоничное. Пахнет гарью.       За спиной слышится вкрадчивый шёпот янтаря. Вэриан стискивает зубы, перчатка пресекает на корню все надежды солнечные, тонкая бумага обнажает, как разорванная кровью кожа, изображение красивого девичьего лица. Заветное имя срывается с губ и едва ли сверкает алмазной крошкой — оно стало камнем-пиком, который разорвал на органы всё человеческое.       Ярость струится по венам, отравляя лёгкие, очерняя артерии, Вэриану кажется, что сизый луч энергии космоса великого искажает реальность, подбрасывает его в воздух и ударяет с такой силой, что память стирается. Вэриан не успевает вдохнуть, как воды морей уже пузырятся в горле, словно шипучие реагенты его лаборатории, рвут связки-струны и лишают способности даже захрипеть. Голова раскалывается, мозг становится гладким-гладким, без извилин, и алхимик наконец осознаёт, что не помнит имени принцессы, некогда насквозь пропахнувшего сиренью и мечтами.       Вэриану кажется, он всегда будет полон чувства отчаяния.       Он отсчитывает мгновения до взрыва.

***

      Боль перемещается в район груди, когда юноша кричит что-то про неприятности, которые натворил. За которые обязан расплатиться. Костлявая судорога охватывает мерзким холодом, в спину дышит жар, Вэриан плавится под буйством двух стихий; корма корабля устрашающе гнётся и скрипит и перчатки скользят по борту, отчего взгляд принцессы наполняется тревогой. Явно не потому, что лицо алхимика так близко.       Он, по сути, предлагает себя подорвать. Ради королевства, ради общего благополучия. Память всё ещё с расшатанной походкой, пытается опереться о клочки оставшихся воспоминаний вдвоём, где ещё не было автоматонов, лунного света и сверкающего фальшивым цветом золотым янтаря.       — Я должен исправить свою ошибку сам, — Вэриан вздыхает так, что Рапунцель где-то в глубине улыбается: неужели он действительно верит, что она позволит ему пойти на самоубийство?       Принцесса солнца не смеётся лукаво, но Вэриан слышит её смех и вздрагивает. Не проходит и секунды полёта, голову кружащего, как ноги чувствуют твёрдую поверхность. Черепицы покатой крыши слетают и с противным скрежетом падают вниз, когда алхимик спешит к самому краю, срывается, хватает руками воздух, будто утопает в водах снова.       Крик оповещает всё королевство и, наверное, весь мир, погрязший в сожалениях и скорби, что Вэриан теряет принцессу во второй раз.

***

      Каково было ему в полном одиночестве собирать осколки, осыпать ими голову непокрытую, топить воспоминания в бескрайних глубоких водах, потому что ничего уже не осталось.

думал он

      А потом с неба падает золотой шар, и что-то за рёбрами окончательно разбивается, не выдержав трещин.       Вэриан стоит под обломками собственных горестей и не может поверить, что наконец добрался сюда. Завязки на затылке слишком тугие, ведро воды слишком скользит в руках, а принцесса рядом будто слеплена из чего-то другого, нового, того, что алхимик и вспомнить физически не способен: вроде бы знакомое что-то, но приглушённое складками непривычного платья, новыми цветами и браслетами из других камешков — не теми фенечками деревенскими, которые, бывало, Вэриан плёл, лишь бы послушать ещё одну песню с высоты башен фарфоровых.       Рапунцель движется всё выше и воспевает весну, Вэриан, похоже, застрял в поздних осенних красках.       — Ты можешь мне доверять, — слова вспархивают так легко, будто это не Вэриан обдумывает все фразы тщательно. Рапунцель улыбается, и впервые алхимик замечает, как уголки её губ подрагивают.       Вэриан бы всё отдал, чтобы она больше не улыбалась таким образом.

как же мне спасти тебя в этот раз

      Бедный мальчик мечется между двумя сокровищами: за спиной, задыхаясь, харкается кровью отец, освобождаясь наконец от янтарных кандалов, а на расстоянии вытянутой руки впереди реет чёрный призрак, очарованный великолепием разрушений человеческих.       Всё ломается так внезапно. Вэриану страшно.       — Рапунцель? — Становится так больно, что, юноша готов поклясться, рот заливает жгучая железная смесь. Сердце давно иссохло, выжатое до последней красной капельки, и остаётся только желудок, разрезанный вдоль болью.       Рапунцель не просыпается. Зелёные глаза заполнили чернильные пустоты. Руки сожжены, обнажают плоть, но Вэриан всё равно касается щеки принцессы — подмечает, какая же она гладкая и тёплая.       — Ты не оставила меня, так и я тебя не оставлю.       В затылок ударяет жгучая волна, будто голову протыкают насквозь стрелой; Вэриан осторожно целует Рапунцель, боязливо, сжимая в руках останки живой веры, такой наивной и детской.       Кожа на губах иссыхает и облезает. Кровь капает на пол. И первое, что видит Рапунцель после того, как все тёмные сказки с плохим концом растворяются в реальности, это искренний блеск мальчишеских голубых глаз: удивительно, как он не плачет.       Никто не вспомнит, как именно Вэриан пробудил принцессу Короны от Тёмного Заклинания, но в этом нет необходимости — для всех летописей и легенд грешно-лживых.       Впереди Рапунцель и алхимика ждёт ещё множество мгновений летних вдвоём.