Драбблы

«Не взрослые»

Тобирама никогда не интересовался подобными вещами, которые, как он узнал позже, взрослые называли строгим понятием «плотские утехи». Сенджу морщился и отворачивался, когда его друзья делились приобретенным в этом деле опытом. Тобираме было совершенно неинтересно, но подростковый интерес брал своё, и стягивая с худеньких ножек Изуны хлопчатую ткань штанов, Сенджу нервно стирал со лба выступивший от нервов пот. — Тоби-чан, скажи… Это ведь не больно? — Откуда я знаю! — раздражённо отозвался альбинос, но заметив набирающееся на черных глазах крупинки слезинок, быстро поправил ранее сказанную фразу. — Да нет-нет! Не больно… У Тобирамы сводило кисти рук, а втянутый в это дело десятилетний Изуна глупенько улыбался, вгоняя понимающего в отличии от себя ситуацию Сенджу в густую краску. Малыш растерянно вжимался в жесткое плетенное кресло, когда полностью сосредоточенный в лице Тобирама осторожно вобрал в себя нежную плоть, комфортабельно устраивая на напряженных плечах гладкие ноги Учиха. Сенджу успокаивал себя и черныша краткими мыслями: «Братья не поругают, они же сами делали это…». Да вот только вот Мадара не плакал, как сейчас рыдает Изуна, и Хаширама не рдел от непонятного чувства, как его младший брат. Взрослым всегда всё давалось проще. «Даже плотские утехи…» — пролетело в голове у Тобирамы. Шиноби неохотно оторвался, сплёвывая белой жидкостью на ещё зеленую августовскую траву. Всё-таки не очень хороша была эта затея — узнать, что же такое делал его страший братец с Учиха Мадарой вечером на летней веранде за домом… Расстроенный Изуна ещё долго вытирал кулачками покрасневшие от слез глаза, называя Сенджу всеми обидными словами, что только знал. Тобирама молчал: рано было говорить что-то по-настоящему важное такому глупому ребёнку. В конце концов они ещё не такие взрослые, чтобы признаваться друг другу в любви, как это делают после подобного их неразлучные старшие братья.

«Ну, и?»

Порой, стальной характер Тобирамы поражал весь клан. Закаленный в бесчисленных войнах, унаследовавший отцовскую решимость и черты строгости от матери, второй глава Сенджу умело раскалывал любого вражеского шиноби одним лишь взглядом, полным убийственной силы. Но, принадлежащее клану Учиха пойманное дитя требовало к себе особого подхода… — Если ты нам ничего не скажешь, я выдавлю тебе глаза. — спокойно, будто бы про легкую будничную тему утверждает Тобирама. Подросток смотрит на врага с усмешкой на губах. Кандалы на руках пронзительно звякают от ленивого движения тощей руки. Ехидство, пылающее в алых глазах, разгорается ярым пламенем и безразличием ответа: — Да?.. Ну, и? Рассеченная бровь Учихи выгибается в ироничной гримасе. Сенджу выжимает из себя последние капли сдержанности, всё так же, не собираясь сдаваться, добавляет: — Тебе, и всем твоим захваченным собратьям… — Да?.. Ну, и? Тобираме не тягаться с апатичным Изуной — это злит младшего Сенджу с каждым разом всё сильней. Изуна хлопает невинными щенячьими глазами, упоенно наблюдая, как разгорается внутри у Тобирамы пламя извечной ненависти к клану Учиха. — Привяжу, и буду уродовать, пока родная мать не узнает! Парень смеется, сплевывая на деревянный пол кровяную слюну. Рука альбиноса колеблется в предвкушении удара, но развязность юношеского тела сменяет гнев похотью. Помятая одежда отлетает в сторону, сгущая боли ран теплыми прикосновениями мужских ладоней. Тобирама сминает пряди смолянистых волос, нашептывая в разбитые губы мальчишки: — Или трахну, как последнюю шлюху. Изуна ухмыляется, едва касаясь губами мужского подбородка. — Да ну… Прохладные доспехи остужают кожу. Учиха тихо смеется. — Мадара тебя убьёт, — искушено щебечет он на ухо гортанным голосом. — Убьёт, как задранную шавку... Надежда в глазах Изуны меркнет подобно алому закату за прорезью ветхого шатра. В душе у него уже нет игривого безразличия. Только отчаяние от оброненных альбиносом слов: — Да?.. Ну, и?

End