На языке цветов

Каждый летний день, в том далёком прошлом, когда он ещё жил спокойно со своей семьей — Танджиро ходил на соседний холм, где старый дедушка рассаживал солнышки на стебельках. То есть — подсолнухи, просто так окрестила их Незуко, когда совсем малюткой была. Из этих «солнышек» семья Камадо добывали семечки и оставляли сушиться на солнце. Младшие дети весело стреляли высушенные семки, так смешно хрустящие; соревновались кто сможет дальше всех плюнуть. В итоге мама всегда их ругала, ведь с едой не шутят! Даже если это маленькие семечки. А ещё эти цветы были невероятно красивые, особенно в большом количестве. То бесконечное жёлтое поле, синие-синие небо и ватные облака, то и дело бегающие туда-сюда, навсегда отрисовались в памяти Танджиро. И на всём этом пёстром фоне — его семья, бегающие среди золотых лабиринтов братишки и сестры, мама, срезающая корзинки подсолнухов, и папа, сидящий под навесом с дедушкой, которому они отдавали немного угля, взамен на возможность брать с его поля подсолнухи. Воздух пах счастьем, таким чистым и свежим, что хотелось только глупо смеяться без причины. Даже после потери семьи он все равно каждый год между тренировками на выносливость выделял день, чтобы найти ближайшее поле и полюбоваться— немного поддаться воспоминаниям —можно сказать. Так он их любил. Вот только, когда он приходил на какое-нибудь поле, выбранное им — на глаза сразу наворачивались слёзы. Заставить себя прекратить он не мог. Возвращался под вечер и с новой силой начинал тренировки. «Ведь людям свойственно иногда плакать?» — успокаивал он себя этой фразой. Он был прав. Однажды Танджиро встретил воплощение того дня. Яркие подсолнухи, омытые слезами. Глаза Зенитсу были как раз такими. Волосы тоже напоминали подсолнух. Как будто эту срезанную шляпку перевернули и напялили за Зенитсу. Локоны его волос — точь в точь, как лепестки солнышка на стебельке. Даже весь его дрожащий характер напоминал подсолнухи. Как они гнутся на ветру и их спелые семечки летят на землю, словно слёзки; как сгибаются и прячутся, когда наступает ночь, но в тоже время имеют такой прочный стебель, что хоть сгибай, не сгибай —отхлыстнет и ещё выпрямится во весь рост. А потом опять спрячется, только почуяв вечерний холод. Танджиро любил смотреть на Зенитсу. Иногда трогать, ибо удержаться ну совсем не мог. Агатсума как всегда покраснеет и начнет верещать, мол «Зачем ты трогаешь мои волосы, своих чтоль нету!» При этом нальется смущением до самых кончиков его прекрасных вихров. Танджиро опять посмеётся и поднимет руки — не хочет нарушать чужое личное пространство/но иногда это нестерпимо/ И вот, наступает тот самый летний день. На рассвете, когда солнце только начинает гладить лучами землю, Танджиро идёт на золотое поле, которое он нашел недалеко ещё пару суток назад. Их троица была на задании, а сейчас им любезно предоставили два дня отдыха в «отеле для истребителей». Танджиро встал тихо, создал имитацию спящего себя под футоном, и осторожно вышел на улицу. Ничего не поменялось. Танджиро опять не может улыбнуться. Он идёт покачиваясь, а мысли постепенно заполняют дегтевые воспоминания. Все ближе к заветному полю. Ком в горле такой огромный — Танджиро долго терпел. Горько, хочется кричать, содрать волосы и выть до хрипоты. Уже виднеются просветы зарева через хвойные деревья. Глаза нещадно жгут подступающие лучи. Терпи. Ты ещё не на месте. Тебе ещё нельзя плакать. Он наступает на окраину поля и идёт вперёд. Огибая подсолнухи, доходя до небольшой незасеянной точки. Хриплый выдох вырывается из лёгких, он уже готов выпустить все те эмоции, которые не хотел бы кому-либо показывать. Он хочет остаться для всех надеждой; остаться тем, на кого можно опереться и поплакаться в плечо. Горячая слеза тихо скатывается, громко разбиваясь об землю. — Танджиро? Танджиро, испугавшись, резко поворачивается. Перед ним стоит Зенитсу, с очень удивлёнными и беспокойными глазами. —Ты… Плачешь? Он уже не может себя сдержать и крупные слёзы, как капли от дождя, катятся с воспалённых глаз. Пытается утереть кулаками, но солёные ручьи все не прекращают течь. Зенитсу приподнимает брови и немного открывает рот. Он не знает, что делать. Он был не готов к этому. Он не умеет успокаивать людей, даже не знает, как подбодрить сейчас Танджиро. От такой картины у Зенитсу самого наворачиваются слёзы. Почему он не мог сказать ему? Почему все держит в себе? Неужели именно так поступают друзья? Зенитсу теряется и инстинктивно набрасывается на Танджиро. Теперь они сидят на коленях и, обнявшись, оба плачут. Ком в горле Танджиро скатился в желудок — там и растворился. Ему сейчас так легко и спокойно, дышать становится легче, а руки все сильнее сжимают спину Зенитсу. — Т...Танджиро, задушишь!.. — Ой! Извини, — юхлюпает через каждое слово, немного посмеиваясь. * * * Они сидят на бревне и смотрят на оранжевое море солнышек на стебельках. В этой приятной тишине слышно только поочередное хлюпанье. — Танджиро... А почему ты пришел именно сюда? — Просто очень люблю подсолнухи, — одарил лучезарной улыбкой, от которой Зенитсу вновь немного краснеет. — Хмф… В следующий раз позови меня с собой. Я тоже очень люблю подсолнухи. Глаза Зенитсу постепенно закрываются, а голова падает па плечо Танджиро, который теперь совершенно спокойно гладит его по волосам.